Жанна д'Арк
- -
- 100%
- +
Жанну привели. Епископ Бовэский обратился к ней с речью, которая могла бы даже его лицо залить краской стыда, – столько было в ней лицемерия и лжи. Он заявил, что в состав настоящего суда входят праведные и благочестивые служители Церкви, сердца коих преисполнены доброжелательства и сочувствия по отношению к ней; и что они вовсе не заботятся о нанесении ей телесных страданий, но желали бы только наставить ее и открыть ей пути истины и спасения.
Этот человек был сущий дьявол; подумайте только, каким ангелом он вдруг прикинулся вместе со своими бессердечными приспешниками.
А между тем худшее было еще впереди. Ибо вслед за тем он, во исполнение другого совета Луайе, имел бесстыдство предложить Жанне нечто такое, что, вероятно, приведет вас в изумление. Он сказал, что нынешний суд, принимая во внимание ее неопытность и неспособность разобраться в многосложных и трудных вопросах, которые подлежат рассмотрению, решил проявить свое милосердие и сострадание и потому предлагает ей выбрать из их среды одного или нескольких судей, которые могли бы помогать ей своими советами и указаниями!
Представьте себе – суд, составленный из Луазлера и подобных ему рептилий! Это было все равно, что разрешить агнцу пользоваться помощью волка. Жанна взглянула на Кошона, желая узнать, не шутит ли он, и, видя, что он, по крайней мере, притворяется искренним, она, конечно, отказалась.
Епископ и не ждал другого ответа. Он проявил свое «беспристрастие», об этом будет упомянуто в отчете, – а больше ему ничего не нужно.
Затем он приказал Жанне давать прямой ответ на каждое обвинение и пригрозил ей отлучением от Церкви, если она не исполнит этого или задержит свой ответ дольше известного времени. Да, он мало-помалу затягивал сети.
Тома де Курсель принялся за постатейное чтение бесконечного документа. Жанна отвечала поочередно на каждую статью; иногда она лишь указывала на несправедливость обвинения, иногда говорила, что ответ ее можно найти в отчетах предыдущих заседаний.
Какой это был странный документ! Какое обличение сердца человека – единственного существа, которому дано право гордиться, что оно создано по образу и подобию Божию! Знать Жанну д'Арк значило знать душу безгранично благородную, чистую, преданную, отважную, кроткую, великую, праведную, самоотверженную, смиренную, целомудренную, как полевые цветы, – олицетворение нежности, красоты, вдохновенного величия. А этот документ учил как раз обратному. Там нельзя найти ничего, что свойственно Жанне; зато в подробностях упомянуто все, что было ей чуждо.
Возьмите несколько обвинений и вспомните, о ком идет речь. Жанну назвали колдуньей, лжепророчицей, вызыва-тельницей и пособницей нечистой силы, проповедницей чернокнижия; говорили, что она не знает католического вероучения, что она еретичка, идолопоклонница, отступница, поносительница Бога и святых Его, мятежница, нарушительница тишины и порядка; она призывает людей к войне, к кровопролитию; она пренебрегает женской стыдливостью, надевая на себя платье мужчины и вступая на поприще воина; она обманывает и высшую знать, и народ; она присваивает себе Божественные почести, заставляя боготворить себя, предлагая народу лобзать свои руки и одежду.
Вот оно – мельчайшие события ее жизни искажены, извращены, вывернуты наизнанку. В раннем детстве она любила фей, говорила им слова утешения, когда они подверглись изгнанию, резвилась под их Древом и вокруг их источника, значит, она пособница нечистой силы. Она помогла опозоренной Франции встать и повела ее от победы к победе, значит, она была нарушительница тишины, – и действительно была! Она призывала к войне – и это опять-таки правда! И этим Франция будет гордиться и будет благодарить за это на протяжении грядущих веков! И ее боготворили, как будто она могла, бедняжка, воспрепятствовать этому, как будто ее можно за это осудить! И присмиревший ветеран, и робкий новобранец находили в ее взоре источник воинственной отваги и, прикоснувшись своими мечами к ее оружию, победоносно сражались, значит, она колдунья.
Так развертывались, одна за другой, все подробности документа, превращавшего в яд эти животворные волны, претворявшего золото в мишуру, безобразившего и искажавшего жизнь высокоблагородную и прекрасную.
Само собой разумеется, что шестьдесят шесть статей обвинения были только переделкой тех вопросов, которые были затронуты во время предшествующих разбирательств, а потому я лишь вкратце коснусь этого нового суда. Да и сама Жанна не входила в подробности; по большей части она лишь говорила: «Это неверно – passez outre», или: «Я уже ответила на этот вопрос – прикажите писцу прочесть отчет»; или же давала какой-нибудь краткий ответ.
Она не соглашалась признать свое посланничество подсудным земной Церкви. Отказ ее был внесен в отчет.
Она сказала, что предъявленное к ней обвинение, будто она обожествляла себя и искала людского поклонения, несправедливо.
– Если кто-либо целовал мои руки или одежду, – сказала она, – то это произошло не по моему желанию, и я всеми силами старалась избегать этого.
Она имела смелость заявить этому смертоносному судилищу, что она не считает фей злыми существами. Она знала, сколь опасно такое заявление, но она придерживалась правила говорить только правду, – если уж говорить. Об опасности она в таких случаях не думала. Замечание ее было опять-таки принято к сведению.
Как и раньше, она ответила отказом на вопрос, согласится ли она переменить мужскую одежду на женскую, если ей разрешат исповедаться. И она добавила еще:
– Если человек приобщается Святых Тайн, то вопрос о том, как он одет, является пустяком и не имеет значения в глазах Господа нашего.
Ее обвиняли в ее упрямой привязанности к мужскому платью, доходившей до того, что она не соглашалась переодеться даже ради благодатного допущения к обедне. Она произнесла с воодушевлением:
– Скорей соглашусь умереть, чем нарушу клятву свою, данную Богу.
Ее упрекнули в том, что она на войне исполняла мужские работы и, таким образом, пренебрегала обязанностями женщины. Она ответила с оттенком воинственного презрения:
– Исполнителей женской работы и так слишком много.
Я всегда утешался, замечая в ней возрождение воинственного духа. Пока жива эта отвага, она не перестает быть Жанной д'Арк и способна смело идти навстречу судьбе и опасности.
– По-видимому, то дело, которое, по твоим словам, поручено тебе Богом, заключалось в призыве к войне и к пролитию человеческой крови.
Жанна дала простой ответ, довольствуясь объяснением, что война была не первым ее шагом, но вторым.
– Сначала я просила заключить мир. Получила отказ – и приступила к сражению.
Судья не делал различия между бургундцами и англичанами, говоря о них как о тех врагах, которым Жанна объявила войну. Однако она показала, что и на словах, и на деле она разделяла тех и других, ибо бургундцы были все же французы и в силу этого не заслуживали столь сурового отношения к себе, как англичане. Она сказала:
– Герцогу Бургундскому я письменно и через посланцев предлагала помириться с королем. Что же касается англичан, то они могли заключить мир не иначе, как покинув Францию и вернувшись к себе.
Затем она сказала, что даже к англичанам она относилась миролюбиво, ибо накануне каждого нападения она посылала им воззвания, предлагая им уйти, пока не поздно.
– Если бы они вняли моим советам, – сказала она, – то они поступили бы мудро.
И тут она повторила свое пророчество, произнеся с ударением:
– Меньше чем через семь лет они убедятся в этом сами.
Потом Жанне опять начали досаждать разглагольствованиями о мужском платье и просили ее дать добровольное обещание расстаться с ним навсегда. Я никогда не отличался глубокой проницательностью, и меня нисколько не удивляет, что я не мог разгадать, почему они с таким упорством возвращаются к вопросу, на первый взгляд слишком незначительному; я не понимал, чего ради они так стараются. Теперь-то мы все знаем, в чем было дело. Мы знаем, что они затевали новое предательство. Если бы им удалось убедить ее торжественно отказаться от мужской одежды, то они могли бы без труда расставить такую ловушку, которая сразу погубила бы Жанну. Итак, они продолжали свое злое дело, пока она не вспылила, сказав:
– Довольно! Без соизволения Господа я не переменю одежды, хотя бы вы отрубили мне голову!
Однажды она указала на неточность proces verbal, сказав:
– Тут написано, будто я говорила, что все свои поступки я совершала по указанию Всевышнего. Я не сказала этого. Я говорила: все свои хорошие поступки.
Основываясь на невежестве и простодушии избранницы, они подвергли сомнению подлинность ее Божественных полномочий. Жанна улыбнулась. Она могла бы напомнить этим людям, что наш Господь, Который не отдает предпочтения сановникам, гораздо чаще останавливал Свой выбор на смиренных, чем на епископах и кардиналах; но она выразила свою отповедь проще:
– Господь наш пользуется преимуществом искать избранных, где Он хочет.
Ее спросили, какую молитву она обычно произносила, когда призывала указание свыше. Она ответила, что молитва ее была кратка и проста; затем она подняла бледное лицо свое и повторила эти слова, молитвенно сложив закованные в цепи руки:
– Возлюбленный Бог, в честь святых страданий Твоих, молю Тебя, если Ты меня любишь: вразуми меня, как я должна отвечать сим служителям Церкви. Я знаю, по Чьему повелению я надела это платье, но я не знаю, как мне расстаться с ним. Молю Тебя, скажи, что мне делать.
Ее обвиняли в том, что она, вопреки предписаниям Бога и святых Его, возымела дерзость повелевать людьми и приняла звание главнокомандующего. Этим была затронута ее воинственная струна. Она с глубоким уважением относилась к духовенству, но таившийся в ней воин не мог относиться с большим уважением к вмешательству священника в дела войны; и, отвечая на это обвинение, она не снизошла до каких-либо разъяснений или оправданий, но высказалась спокойно и кратко, по-военному:
– Если я была главнокомандующим, так это для того, чтобы проучить англичан!
Все время на нее веяло дыханием смерти, но что ж из этого? Жанна любила видеть, как корчатся эти французы с сердцами англичан, и всякий раз, когда они подставляли ей уязвимое место, она не упускала случая вонзить свое жало. Подобные мелкие эпизоды действовали на нее освежающим образом. Дни ее были подобны безводной пустыне; а эти минуты заменяли оазисы.
Ее пребывание на войне, среди мужчин, дало возможность обвинить ее в нескромности. Она сказала:
– Когда можно было, я держала при себе женщину – в городах и во время стоянок. В открытом поле я ложилась спать, не снимая оружия.
То обстоятельство, что ей и ее родным король даровал дворянство, послужило основой нового обвинения: будто Жанна была побуждаема корыстными стремлениями. Она ответила, что не просила у короля этой милости. Тот сам назначил эту награду.
Кончился и третий суд. И опять-таки – никакого определенного решения.
Быть может, четвертый суд сумеет сломить эту, по-видимому, непобедимую девушку? И вот злокозненный епископ принимается разрабатывать план будущих действий.
Он назначил особое совещание, чтобы свести шестьдесят шесть статей к двенадцати лживым основоположениям, которые послужили бы опорой новой попытки. Это было исполнено. На эту работу ушло несколько дней.
Между тем Кошон пошел однажды в темницу Жанны в сопровождении Маншона и двух судей – Изамбара де ла Пьера и Мартина Ладвеню; ему хотелось узнать, нельзя ли попытаться уговорить Жанну, чтобы она подчинила сущность своего посланничества решению Воинствующей Церкви, – вернее говоря, той части Воинствующей Церкви, представителем которой был он сам со своими пособниками.
Жанна опять ответила решительным отказом. Изамбар де ла Пьер не был человеком бессердечным, и он почувствовал такое сострадание к этой бедной, затравленной девушке, что отважился на крайне смелый поступок: он спросил, согласна ли она предоставить свое дело суду Базель-ского собора, и добавил, что там духовенство делится на одинаковое число как ее сторонников, так и приверженцев англичан.
Жанна воскликнула, что она с радостью подчинится столь беспристрастному суду; но прежде чем Изамбар успел сказать еще хоть одно слово, Кошон свирепо обернулся к нему и крикнул:
– Именем дьявола, замолчи!
После того и Маншон в свою очередь сделал смелую попытку, хотя этим он подвергал большой опасности свою жизнь. Он спросил у Кошона, можно ли ему отметить в отчете, что Жанна согласилась подчиниться Базельскому собору[80].
– Нет! Совершенно незачем!
– Ах! – произнесла Жанна с укоризной. – Вы записываете все, что говорит против меня, но не желаете отметить того, что послужило бы мне на пользу.
Грустный упрек. Он растрогал бы сердце зверя. Но Ко-шон был еще бездушнее.
Глава XIII
Стояли первые дни апреля. Жанна была больна. Она занемогла 29 марта, через день после окончания третьего суда, и вышеописанная сцена в ее келье произошла как раз в тот день, когда ей стало хуже. Это было похоже на Кошо-на – он хотел воспользоваться ее слабостью.
Рассмотрим некоторые особенности нового обвинительного акта – этих двенадцати тезисов лжи.
Первая ложь гласила, между прочим, что Жанна утверждает, будто ей обеспечено спасение души. Она никогда не говорила ничего подобного. Далее, там говорится, что она отказалась подчиниться Церкви. Это опять-таки неправда. Она согласилась признать все свои поступки подсудными руанскому суду, за исключением тех деяний, которые она совершила по приказанию Господа, во исполнение возложенной на нее задачи. Эти деяния она была готова представить только на суд Божий. Она отказалась отождествить Кошона и его прислужников с Церковью, но она согласна подчиниться Папе или Базельскому собору.
Оговорка другой статьи утверждает, будто Жанна сознавалась, что она грозила смертью тому, кто ей не повиновался. Очевидная ложь. В другом месте говорится, будто все свои поступки она оправдывала повелением Всевышнего. В действительности же она привела это оправдание только относительно хороших своих деяний – как вы видели, она сама ввела эту поправку.
Другая статья говорит, что Жанна выставляет себя совершенно безгрешной. Она ни разу не утверждала этого.
Другая статья считает грехом ношение мужского платья. Если бы это и было грехом, то Жанна имела право совершить его, опираясь на высокий авторитет католического духовенства в лице реймского архиепископа и суда в Пуатье.
Десятая статья негодовала на Жанну за ее «ложное утверждение», будто святая Екатерина и святая Маргарита говорят по-французски и сочувствуют французской политике. Двенадцать статей предполагалось сначала отправить на утверждение ученых докторов богословия, стоявших во главе Парижского университета. Они были переписаны и полностью закончены к вечеру 4 апреля. Тогда Маншон опять отважился на смелый поступок: он написал на полях документа, что многие из этих двенадцати статей совершенно извращают показания Жанны и придают им обратный смысл. Это обстоятельство, конечно, не могло иметь значения для членов Парижского университета, не могло повлиять на их решение или расшевелить их человеческие чувства (которых у них, вероятно, не было вовсе, особенно когда дело шло о политике, как в данном случае), но тем не менее доброго Маншона нельзя не похвалить за его смелость.
На другой день, 5 апреля, двенадцать статей были посланы в Париж. После полудня в Руане началось сильное брожение: возбужденные толпы народу запрудили все главные улицы, ожидая новостей, так как разнесся слух, что Жанна д'Арк смертельно больна. Действительно, все эти бесконечные заседания суда измучили ее окончательно, и она заболела. Главари английской партии были озабочены не на шутку, потому, если Жанна умрет, не дождавшись церковного осуждения, и сойдет в могилу, не получив позорного клейма, то жалость и любовь народа обратят в мученичество ее незаслуженные страдания и смерть и загробная слава ее имени затмит во Франции ту славу, которой Жанна пользовалась при жизни.
Граф Варвик и английский кардинал (Винчестер) поспешили в замок и немедленно отправили за врачами гонцов. Варвик был жестокий, грубый, суровый человек, не знавший жалости. Больная девушка лежала в своей железной клетке, закованная в цепи, – и кто решился бы сказать при ней грубое слово? Однако Варвик, ничуть не стесняясь ее присутствием, заявил врачам напрямик:
– Смотрите же, хорошенько ухаживайте за ней. Король Англии вовсе не желает, чтоб она кончила естественной смертью. Она дорога ему, потому что он дорого за нее заплатил, и он не позволит ей умереть иначе, как на костре. Итак, знайте: вы должны ее вылечить во что бы то ни стало.
Доктора спросили Жанну, от чего она заболела. Она сказала, что епископ Бовэский прислал к ее столу рыбы и что этим, вероятно, объясняется ее недуг.
Тогда Жан д'Этивэ напал на нее, начал ее упрекать и осыпать бранью. Он, видите ли, понял, что Жанна обвиняет епископа в намерении отравить ее; а это ему вовсе не нравилось, так как он был один из самых преданных и бесчестных рабов Кошона, и он пришел в бешенство, когда Жанна оскорбила его повелителя в присутствии этих могущественных английских вельмож, которым ничего не стоило бы погубить Кошона, если бы они убедились, что он замышлял при помощи яда избавить Жанну от костра и, таким образом, обесценить всю ту выгоду, которую они надеялись получить, перекупив пленницу у герцога Бургундского.
Жанна была в сильной лихорадке, и врачи предложили сделать кровопускание. Варвик сказал:
– Будьте только осторожны: она хитра и способна убить себя.
Он намекал, что ради избавления от костра она может сорвать повязки и истечь кровью.
Во всяком случае, врачи сделали ей кровопускание, и после того ей стало легче.
Впрочем, ненадолго. Жан д'Этивэ не мог усидеть на месте: он был слишком раздосадован и разозлен тем подозрением, которое проскользнуло в словах Жанны. Вечером он вернулся и кричал на нее так долго, что жар возобновился.
Варвик, проведав об этом, конечно, пришел в ярость. Еще бы: из-за чрезмерного усердия какого-то дурака добыча того и гляди ускользнет из рук! Варвик наградил Жана д'Этивэ великолепным проклятием – великолепным в смысле силы, а не изящества, если верить отзыву благовоспитанных людей, – этот несносный выскочка моментально притих.
Жанна проболела больше двух недель; потом ей стало лучше. Она была еще очень слаба, но могла все-таки без опасности для жизни вытерпеть легкую травлю. Кошон решил, что время как раз благоприятельствует. И вот он, созвав нескольких докторов богословия, навестил ее темницу. Маншон и я отправились вместе с ними, чтобы вести отчет, то есть записывать все, что выгодно Кошону, и опускать остальное.
Внешность Жанны горестно поразила меня. Я увидел какую-то тень! Мне даже не верилось, что это слабенькое созданье с грустным личиком была та самая Жанна д'Арк, которая так часто, на моих глазах, неслась во главе своих войск, вдохновенная, страстная, неустрашимая среди пушечных грома и молний, неуязвимая под смертоносным дождем ядер и стрел. При виде ее сердце мое так и заныло.
Однако Кошон был безучастен. Он опять произнес свою бесстыдную речь, проникнутую лицемерием и коварством. Он сказал Жанне, что некоторые из ее ответов, по-видимому, идут вразрез с учением религии; и что, принимая во внимание ее необразованность и незнакомство со Священным Писанием, он привел с собой нескольких мудрых мужей, которые помогут ей своими советами, если она пожелает.
– Мы – служители Церкви, – сказал он, – и наша добрая воля, равно как и наше призвание, повелевает нам позаботиться о спасении твоей души и твоего тела; и мы обязаны приложить к сему все наши силы, как если бы мы трудились на пользу нашего ближайшего родственника или ради нас самих. Поступая так, мы следуем примеру святой Церкви, которая всегда готова воспринять в лоно свое заблудшую овцу.
Жанна поблагодарила его за эти слова и сказала:
– Недуг мой, кажется, грозит мне смертью; если Господу угодно, чтобы я умерла здесь, то прошу дать мне разрешение исповедаться и приобщиться Тела моего Спасителя; и прошу похоронить меня по-христиански.
Кошон подумал, что ему, наконец, есть на что опереться: ослабевшее тело Жанны страшилось непокаянной кончины и мучений ада. Теперь-то будет надломлена эта непокорная душа! И вот он сказал:
– Если ты желаешь причаститься, то ты должна поступить по примеру всех добрых католиков – подчиниться Церкви.
Он с нетерпением ждал ответа Жанны; но оказалось, что она и не думает сдаваться и продолжает стоять около своих пушек. Она отвернулась и произнесла утомленно:
– Мне больше нечего сказать.
Кошон начинал сердиться; он угрожающе возвысил голос и заявил, что чем ближе опасность смерти, тем больше Жанна должна думать об искуплении грехов; и он снова сказал, что просьба ее не будет исполнена, если она не подчинится Церкви. Жанна ответила:
– Если я умру в тюрьме, то прошу вас, не оставьте меня без христианского погребения; если же вы в этом отказываете, то я полагаюсь на милосердие Спасителя.
Некоторое время разговор продолжался в этом же роде; потом Кошон снова и весьма настойчиво потребовал, чтобы она подчинила себя и все свои деяния решению Церкви. Его угрозы и крики не привели ни к чему. В ослабевшем теле была железная душа – душа Жанны д'Арк; и в глубине этой души зародился тот непоколебимый ответ, который был столь знаком и ненавистен этим людям:
– Пусть будет, что будет; но я ни единым поступком или словом не опровергну того, что говорила перед судом.
Тогда добрые богословы переменили образ действий и начали надоедать ей рассуждениями, доказательствами и ссылками на Священное Писание; и все время они показывали ее взыскующей душе Святое причастие, как приманку, которой они хотели ее подкупить, чтобы она подчинила свои деяния суду Церкви, то есть их суду, как будто они олицетворяли Церковь! Однако старания их были безуспешны. Если б они спросили меня, я заранее сказал бы, что труды их будут напрасны. Но они меня не спрашивали ни о чем: я был слишком ничтожен в их глазах.
Окончилось свидание угрозой; то была угроза страшная; угроза, от которой каждому католику показалось бы, что под ним разверзается земля:
– Церковь призывает тебя к повиновению; откажись – и она отречется от тебя, как от язычницы!
Представляете вы себе, что значит быть отвергнутым Церковью? Этой всемогущей державой, в чьей власти судьба всего человечества; чей скипетр простирается за пределы самых далеких созвездий, мерцающих на небе; чьей власти подчинены миллионы живущих и миллиарды тех, что с трепетом ждут в чистилище спасения или гибели; чья улыбка открывает нам врата Царства Небесного и чей гнев предает нас мукам вековечного ада; чьи необъятные владения затмевают любое царство земли, как царство земли затмевает убогую роскошь сельского праздника. Если отвергнет тебя твой король – да, это смерть, а смерть ужасна. Но если отвергнет Рим, отвергнет Церковь!.. О, что такое смерть в сравнении с этим изгнанием, которое обрекает человека на бесконечную жизнь – и какую жизнь!
Я уже видел багровые волны, вздымавшиеся над безбрежным морем огня; я уже видел, как всплывают на поверхность черные мириады осужденных, борются, вновь идут ко дну… И я знал, что задумчивая Жанна видит ту же картину; и я ожидал, что теперь она уступит; ожидал и – надеялся; потому что эти люди были способны исполнить угрозу и предать Жанну вечным страданиям, и я знал, что такая казнь будет им по душе.
Но глуп я был, когда ждал этого и питал эту надежду. Не такова была Жанна д'Арк, как другие. Преданность своим убеждениям, преданность истине, преданность своему слову – вот те качества, которые вошли в ее плоть и кровь. Она не могла переродиться, не могла отрешиться от свойств своей души. Она была гением Преданности, воплощением Постоянства. Где она заняла место, там она и останется: самый ад не принудит ее отойти.
Ее Голоса не дали ей разрешения подчиниться Церкви, так как это требовал Кошон, а потому она будет стоять непоколебимо. Она будет покорно ждать, что бы ни случилось.
Когда я покидал тюрьму, то сердце мое было точно налито свинцом. Но Жанна была спокойна, ее ничего не тревожило. Она поступила, как повелевал ей долг, и этого было достаточно; о последствиях она не думала. Последние ее слова в тот день были исполнены этого безмятежного спокойствия, этой чистоты настроения:
– Доброй христианкой я родилась, доброй христианкой и умру.
Глава XIV
Прошли две недели. Наступило второе мая. Воздух согрелся, дикие цветы распускались в лесу и на полянах, птицы щебетали среди ветвей, вся природа была залита солнечным светом, все обновлялось и набиралось свежих сил, все сердца веселились, весь мир жил надеждой и радостью. Равнина по ту сторону Сены широко развернула мягкую, сочную зелень полей, река была чиста и прекрасна, зеленеющие островки ласкали взор, и еще милее были их отражения в сверкающей водной глади; а с прибрежных утесов, возвышавшихся за мостом, открывался великолепный вид на Руан, и, казалось, нет другого столь же красивого города под всем небосводом.