Жанна д'Арк
- -
- 100%
- +
Я лишь в общем смысле сказал, что все сердца были исполнены радости и надежды. Исключения были: мы, друзья Жанны д'Арк, и сама Жанна, эта бедная девушка, томившаяся за угрюмой твердью толстых стен и неприступных башен. Она была наедине со своими печальными мыслями, а рядом лились недостижимые потоки солнечных лучей! Она так мечтала хоть разок увидеть этот свет, но безжалостны были те волки в черных сутанах, которые составили заговор против ее жизни и доброго имени.
Кошон приготовился продолжить свое преступное дело. Теперь он собирался испробовать нечто новое. Он посмотрит, как действуют на неисправимую узницу увещания – доказательства, доводы и перлы красноречия. Таков был его план. Но чтение двенадцати статей было оставлено в стороне. Нет, даже Кошон постыдился обнажить перед Жанной эту чудовищную ложь; даже у него, где-то на самом дне его мерзкой души, нашелся остаток стыда, который вдруг заявил о себе и – о, чудо! – победил.
И вот черное братство собралось в этот радостный день, 2 мая, в обширной палате, примыкавшей к главной зале замка; епископ Бовэский занял свой трон, младшие судьи (их было шестьдесят два) расселись перед ним, часовые и писцы заняли свои места, а оратор взошел на кафедру.
Вскоре послышался вдалеке звон цепей, и через некоторое время вошла Жанна д'Арк, сопровождаемая стражей, и села на свою уединенную скамью. Теперь, после двухнедельного отдыха от словесной травли, она выглядела гораздо лучше и была дивно прекрасна.
Окинув взглядом собрание, она заметила оратора. Без сомнения, она отгадала, как обстоит дело.
Оратор записал на всякий случай свою речь, и она находилась у него в руках, но он старался держать ее пониже, чтобы она не была заметна. Тетрадь была настолько толста, что походила на книгу. Начало речи шло как по маслу, но в середине какого-то цветистого оборота оратор немножко запамятовал и украдкой заглянул в свою рукопись, что не могло не испортить впечатления. Случилось это раз, другой, третий. Бедняга краснел от смущения; а все великое собрание смотрело на него с жалостью, благодаря чему положение ухудшалось все более и более. Наконец Жанна вставила замечание, которое окончательно смутило злополучного оратора. Она сказала:
– Читайте вслух по вашей книге – тогда я буду вам отвечать.
Почти жестоким показался мне смех этих буквоедов; а этот бедолага стоял с таким смущенным и беспомощным видом, что почти все готовы были пожалеть его, и даже я с трудом поборол в себе это чувство. Да, Жанна отлично себя чувствовала после отдыха, и ее врожденное лукавство так и прорывалось наружу. Оно не проявилось ничем, когда Жанна произносила свое замечание, но я знаю, что оно таилось в ее словах.
Оправившись от замешательства, оратор поступил вполне благоразумно: он воспользовался советом Жанны и уже не старался выдавать свою речь за экспромт, но читал ее «по книге». Он слил двенадцать статей обвинения в шесть, и они-то были положены в основу его речи.
По временам он прерывал чтение и задавал вопросы, а Жанна отвечала. После того как была изложена сущность Воинствующей Церкви, Жанне снова предъявили требование подчинения.
Она ответила, как и раньше.
Потом ее спросили:
– Думаешь ли ты, что Церковь может заблуждаться?
– Я верю в непогрешимость Церкви; но только одному Господу Богу я дам отчет в тех моих деяниях и словах, которые были совершены и произнесены по Его приказанию.
– Не хочешь ли ты сказать, что никто на земле не может судить тебя? А разве святейший Папа – не судья твой?
– Об этом я вам ничего не скажу. У меня есть добрый Повелитель, наш Господь, и на Его суд я представлю все.
Тогда раздались эти ужасные слова:
– Если ты не подчинишься Церкви, то здесь заседающий суд объявит тебя еретичкой, и ты будешь сожжена на костре!
Услышав такую угрозу, мы с вами, наверно, умерли бы от страха; но она лишь разгорячила львиное сердце Жанны, и в ответе ее прозвучала та воинственная нотка, которая, как трубный призыв, одушевляла ее солдат:
– Я повторяю то же, что говорила до сих пор; и если бы предо мной горел костер – я все равно повторила бы!
Отрадно было услышать, как встарь, ее воинственный голос и увидеть, как глаза ее загораются боевым огнем. Многие вдруг одушевились; каждый мужчина – враг или друг – неожиданно почувствовал прилив отваги; и Маншон, славная душа, еще раз подверг опасности свою жизнь, выведя на полях смелые слова: «Superba responsio!» – и слова эти продолжают там красоваться уже целых шестьдесят лет, и вы всегда можете их прочесть.
«Superba responsio!» Именно так. Ведь этот «великолепный ответ» был произнесен устами девятнадцатилетней девушки, перед глазами которой были смерть и ад.
Конечно, опять начали копаться в вопросе о мужском одеянии и, как всегда, долго возились с этим; не позабыли предложить и прежнюю взятку: если она откажется от ношения мужского платья, то ей позволят выслушать обедню. Но она ответила, как не раз отвечала прежде:
– Если мне будет позволено, я стану ходить в женской одежде на все церковные службы, но, возвратившись в свою келью, я тотчас снова надену мужское платье.
Несколько раз они пытались заманить ее в сети: делали ей мнимые предложения и затем всякими хитростями старались поймать ее на слове, а сами себя ни к чему не обязывали. Но она всегда замечала их игру и оставляла их ни с чем. Вот примерная форма ловушки:
– Поступила ли бы ты так-то и так-то, если бы мы тебе разрешили?
А ее ответ был в такой форме или такого содержания: – Когда дадите разрешение, тогда и узнаете. Да, Жанна была в ударе в этот день – второго мая. Она все время сохраняла ясность ума, и им никак не удавалось ее поймать. Это было долгое-долгое заседание, и в борьбе они успели пройти шаг за шагом всю прежнюю арену, и блестящий оратор успел истощить все свои доводы, все красноречие, но исход был тот же самый – прерванная битва; шестьдесят два судьи возвращаются на прежние позиции; а одинокий воин занимает то самое место, с которого он начал оборону.
Глава XV
Сверкающая, божественная, чарующая погода наполняла песнопением все сердца; Руан был весел и беззаботен, и всем хотелось дать простор своей радости и смеяться из-за каждого пустяка. И вот, когда разнеслось известие, что молодая дева, томящаяся в башне, снова победила епископа Кошона, то начался неудержимый смех; смеялись граждане обеих партий, потому что все они ненавидели епископа. Правда, сочувствующее Англии большинство населения желало, чтобы Жанна была сожжена, но это не мешало им смеяться над ненавистным человеком. Опасно было бы насмехаться над вождями английской партии или над большинством судей, пособников Кошона. Но никто не донесет, если они будут высмеивать самого Кошона, или д'Этивэ, или Луазлера.
В разговорной речи не было заметной разницы между словами Cauchon и cochon[81], и это давало возможность вышучивать епископа на все лады; этой возможностью не преминули воспользоваться.
Некоторые часто повторяемые шутки успели значительно примелькаться за три месяца; каждый раз, когда Кошон затевал новый суд, в народе говорили: «Свинья опять опоросилась»; а когда суд оканчивался неудачей, то повторяли эти же слова, но уже в другом смысле: «Свинья опять напакостила»[82].
И вот третьего мая Ноэль и я, бродя по городу, неоднократно слышали хохот какого-нибудь деревенского остряка, который, гордясь своим глубокомыслием, переходил от одной группы людей к другой и повторял одну и ту же шутку:
– Каково! Пять раз свинья опоросилась и пять раз напакостила!
А иные были столь отважны, что говорили:
– Шестьдесят шесть человек и английское могущество против одной девушки; а между тем она сумела пять раз постоять за себя.
Кошон жил в большом дворце архиепископа, охраняемом английскими солдатами. Но ничто не помогало: каждое утро, после темной ночи, стены обличали проделку нелюбезного шутника, побывавшего здесь с кистью и краской. Да, он приходил сюда, чтобы оскорбить священные стены изображениями свиней во всевозможных (только не лестных) видах; то были свиньи в епископском облачении и в епископских митрах, сдвинутых набекрень.
Целых семь дней Кошон бесновался и проклинал свою беспомощность и свои неудачи; потом он придумал новый план. Я вам скажу, в чем он заключался; сами вы ни за что не догадались бы, потому что нет жестокости в ваших сердцах.
9 мая нас позвали; Маншон и я, забрав письменные принадлежности, отправились в замок. Но на этот раз нам приказали пойти в другую башню – не в ту, где была темница Жанны. Круглая, угрюмая, массивная башня была построена из самого грубого, толстого и прочного камня – мрачное, грозное здание[83].
Мы вошли в круглую залу нижнего этажа, и моим глазам представилось зрелище, от которого мне едва не сделалось дурно: всюду были разложены орудия пытки, около которых стояли палачи, готовые приняться за работу! Вот вам предельный мрак черного сердца Кошона, вот вам доказательство того, что он никогда не знал сострадания. Помнит ли он свою мать? Была ли у него сестра?..
Там находились: Кошон, вице-инквизитор, настоятель Сен-Корнельского аббатства и еще шестеро других – Луазлер в их числе. Часовые были на местах; станок был приготовлен; кругом верстака стояли палач и его помощники, все в красных кафтанах – цвет, вполне подобающий их кровавому ремеслу. Мне вдруг представилась Жанна, распростертая на станке; ноги ее привязаны к одному концу козел, запястья – к другому; и крутят ворот красные великаны, и разрывают ее суставы. И мне уже казалось, что я слышу, как трещат кости, как раздирается живое мясо; и не мог я понять, почему так спокойно сидят эти избранники милосердного Иисуса; и неведом мне был источник их безмятежности, их равнодушия.
Через некоторое время привели Жанну. Увидела она верстак, увидела палачей; и конечно, в ее воображении промелькнула та же картина, которая только что представилась мне. Но не подумайте, что она содрогнулась, что она пала духом! Нет, она ничем не проявила боязни. Она выпрямилась, и вокруг ее губ легла чуть заметная презрительная складка; но страха не было и следа.
То было достопамятное заседание, но самое короткое во всем списке. Когда Жанна заняла свое место, то ей прочли сжатый перечень ее «преступлений». Потом Кошон произнес торжественную речь. Он говорил, что Жанна во время предшествовавших судебных разбирательств многократно отказывалась отвечать на некоторые вопросы, а в других случаях давала лживые ответы; но что теперь он добьется от нее правды во всей полноте.
На этот раз в его тоне слышалась большая самоуверенность; он не сомневался, что наконец найден способ сломить упорство этой девочки и склонить ее к слезам и мольбам. Теперь-то он победит и заткнет глотки руанским шутникам. Как видите, он, несмотря ни на что, был похож на остальных людей: подобно им, он боялся насмешек. Его речь была высокопарна, и пятнистое лицо его озарялось сменой всевозможных оттенков злорадства и предвкушаемого торжества: то оно становилось багровым, то желтым, то красным, то зеленым, а иногда на его пухлых щеках появлялась какая-то неподвижная синева, как у утопленника; и это было страшнее всего.
Неудержимая ярость звучала в его последних словах:
– Вот орудия пытки, вот палачи! Теперь ты должна открыть нам все, иначе тебя начнут пытать. Говори.
И тогда она произнесла тот величественный ответ, который переживет века; произнесла его без всякого хвастовства или рисовки, а между тем сколько в нем было благородной красоты:
– Я ничего не прибавлю к тому, что сказала вам раньше. А если я, в своем страдании, и скажу что-нибудь иное, то впоследствии я всегда буду утверждать, что это сказано пыткой, а не мной.
Никакая сила не могла поколебать ее душу. Посмотрели бы вы на Кошона! Новое поражение – и как неожиданно. На следующий день по городу ходили слухи, что у Кошона в кармане лежало заранее написанное, полное признание – он предполагал дать его Жанне для подписи. Не знаю, верно ли это; возможно, что это правда, потому что пометка, сделанная ее рукою в конце признания, послужила бы своего рода доказательством, способным произвести впечатление на общество, и весьма ценным в руках Кошона и его сообщников.
Нет, ничем нельзя было поколебать эту могучую душу или затуманить этот ясный ум. Поймите всю глубину, всю мудрость такого ответа в устах невежественной девушки. Право, во всем мире не нашлось бы и шести людей, которые подумали бы хоть один раз, что слова, вырванные у человека путем страшных истязаний, далеко не всегда являются словами истины, а между тем эта неграмотная крестьяночка с безошибочной проницательностью указала на никем не замеченную трещину. Я предполагал, что путем пытки узнается истина, – все предполагали это; и когда явилась Жанна и произнесла эти простые, проникнутые здравым смыслом слова, то все вдруг словно озарилось светом. Так полуночная молния нежданно открывает перед нашим взором живописную долину, где серебряной лентой струятся потоки и сверкают крыши деревенских жилищ, а перед тем царила беспросветная тьма. Маншон украдкой взглянул на меня, и на его лице была печать изумления; и на остальных лицах можно было прочесть то же самое. Подумайте сами – старики, глубоко образованные люди, они, казалось, могут кое-чему научиться у деревенской девы. Один из них пробормотал:
– Поистине она – удивительное создание. Стоило ей возложить руку на общепризнанную истину, старую как мир, и под ее прикосновением эта истина превратилась в пыль и прах. Откуда же у нее эта чудесная прозорливость?
Судьи столпились вместе и начали говорить вполголоса. По случайно долетавшим словам можно было догадаться, что Кошон и Луазлер настаивают на применении пытки, тогда как почти все остальные противятся этому.
Наконец Кошон нетерпеливо крикнул, чтобы Жанну отвели назад, в ее тюрьму. То была радостная для меня неожиданность. Я не надеялся, что епископ уступит.
Маншон, вернувшись домой вечером, сказал, что он знает, почему пытка не была применена. Было две причины. Во-первых, приходилось опасаться, что Жанна не переживет пытки, а это вовсе не понравилось бы англичанам; во-вторых, пытка была бесполезна, так как Жанна обещала отречься от всего, что она скажет под влиянием истязаний.
Кроме того, судьи были уверены, что даже пытка не заставит ее скрепить своею подписью признание.
Итак, весь Руан опять поднял Кошона на смех и три дня не переставал смеяться, говоря:
– Шесть раз свинья опоросилась и шесть раз напакостила.
А на стенах дворца появилось новое украшение: митрофорная свинья, несущая на плечах отвергнутый станок для пыток, и за ней – Луазлер, проливающий горькие слезы. Много наград было предложено за поимку неизвестных живописцев, но желающих получить эти деньги не нашлось. Даже английская стража не хотела ничего видеть и предоставляла художникам полную свободу действий.
Гнев епископа достиг высшего предела. Он не мог примириться с мыслью, что от пытки надо отказаться. Ведь он лелеял эту мысль больше всех остальных, и ему ужасно не хотелось с ней расстаться. И вот двенадцатого числа он созвал некоторых своих сообщников и снова начал предлагать пытку. Но это ему опять не удалось. По-прежнему на иных произвели сильное впечатление слова Жанны; другие боялись, что она не переживет истязаний; третьи были убеждены, что никакая пытка не заставит ее собственноручно скрепить признание. В совещании участвовали четырнадцать человек, считая и епископа. Из них одиннадцать подали голос против пытки и упорно оставались при своем мнении, несмотря на бешенство Кошона. Двое голосовали заодно с епископом, настаивая на необходимости пытки. Это были Луазлер и тот оратор, которому Жанна предложила «читать по своей книге», Тома де Курсель, знаменитый законовед и мастер красноречия.
Долголетие научило меня милосердию; но не могу я быть милосердным, когда вспоминаю имена этих троих людей: Кошона, Курселя и Луазлера.
Глава XVI
Снова десятидневное ожидание. Великие богословы Парижского университета, этой сокровищницы всех ценных знаний и всей мировой мудрости, продолжали взвешивать, обдумывать и обсуждать двенадцать лживых статей обвинения.
В течение этих десяти дней у меня почти не было работы, и я проводил время в прогулках по городу вместе с Ноэлем. Однако мы не находили удовольствия в этих прогулках, потому что слишком тревожно было наше настроение и слишком сгущались тучи над Жанной. И мы невольно задумывались над противоположностью ее и нашего положения; сравнивали эту свободу, этот солнечный свет с ее темницей и оковами; наше сотоварищество – с ее одиночеством; наши удобства – с ее лишениями. Она привыкла к свободе, а свобода теперь у нее отнята; она всегда жила на вольном воздухе, а теперь ее как зверя днем и ночью держат в железной клетке; она привыкла к свету, а теперь проводит все свое время в унылом сумраке, который придает окружающим предметам расплывчатый, призрачный вид; она привыкла к тысячам звуков, которые составляют радость и поэзию деятельной жизни, а теперь ей слышны только мерные шаги часового, расхаживающего взад и вперед; она так любила разговаривать со своими друзьями, а теперь ей не с кем перекинуться словечком; она прежде смеялась так задушевно, а теперь ее смех навсегда замолк; она была рождена для товарищеской, бодрой, трудолюбивой жизни, исполненной подвижности, веселья, а тут – щемящая тоска, гнетущее бездействие, тишина мрачных дум, которые ночь и день, день и ночь вращаются в одном и том же кругу, утомляя мозг и надрывая сердце. То была смерть при жизни. И этим еще не исчерпывались ее страдания. В трудных обстоятельствах молодой девушке нужно участие, поддержка и сочувствие женщины, нужна та нежная заботливость, которую умеют проявлять только женщины. А между тем в продолжение нескольких месяцев своего безотрадного плена Жанна ни разу не видела лица женщины или девушки. Подумайте, как взыграло бы ее сердце, если бы она увидела женский лик.
Примите все это во внимание. Чтобы понять величие Жанны д'Арк, вы должны вспомнить, что при этих-то тяжелых обстоятельствах она, неделя за неделей, месяц за месяцем, вступала в неравную борьбу с прославленными мудрецами Франции, разрушала их хитроумнейшие планы, расстраивала их удачнейшие затеи, угадывала их затаеннейшие подкопы и ловушки, вносила смятение в их ряды, отражала их нападения и после каждой стычки оставляла за собой поле сражения; неутомимо отважная, она никогда не отрекалась от своей веры и от своих идеалов; не страшась пытки, не страшась позорного столба, она отвечала на все угрозы вечной смерти и адских мучений простыми словами: «Пусть будет, что будет; вы знаете мое мнение, и я при нем останусь».
Да, если вы хотите понять, как велика была душа Жанны д'Арк, как глубока ее мудрость, как светел ее разум, то вы должны наблюдать ее там, где она вела эту долгую борьбу, одна против всех; не только против тончайшей мудрости и глубочайшей учености Франции, но и против позорнейшего обмана, бесстыднейшего предательства и жесточайших сердец, каких не видала еще ни одна страна, христианская или языческая.
Велика была Жанна своей боевой отвагой – мы все знаем это; велика своим предвидением; велика своей преданностью и патриотизмом; велика уменьем убеждать строптивых полководцев и примирять соревнование страстей и стремлений; велика искусством открывать незримые заслуги и доблести; велика своей способностью зажигать благородным восторгом сердца оробевших людей, превращать зайцев в героев, рабов и трусов – в воинов, которые с улыбкой на устах идут на смерть. Но ведь все это – области активной деятельности; тут и руки, и ум, и сердце находятся в непрестанной работе; есть и радость достижения цели и бодрящее движение, суетливость и ликование, награждающее успех; в душе избыток жизни и энергии, все способности напряжены до крайности; утомление, отчаяние, бездействие не существуют.
Да, величие Жанны д'Арк проявлялось во всем и повсюду; но наивысшее величие сказалось во время руанского суда. Там Жанна вознеслась выше людской ограниченности и свойственных нам слабостей; и при самых враждебных, невозможных, отчаянных условиях она выполнила все то, что могло быть выполнено единством ее чудесных нравственных и умственных сил, если бы они опирались на могучую помощь надежды, радости, света и присутствия дружеских лиц и если бы борьба была равная, справедливая, на глазах пораженного мира.
Глава XVII
К концу десятидневного перерыва Парижский университет высказал свое суждение о двенадцати статьях. Жанну признали виновной по всем пунктам; она должна отречься от своих заблуждений и доказать свое раскаяние, в противном случае ее предадут светской власти для наложения кары.
По всей вероятности, университет заранее составил свое мнение, еще до присылки двенадцати статей, тем не менее богословы провозились над вынесением приговора от пятого до восемнадцатого числа. Я думаю, что задержка произошла вследствие временных затруднений, связанных с двумя вопросами:
1. Кто были те бесы, которые скрывались в Голосах Жанны?
2. Действительно ли ее святые говорили только по-французски?
Как видите, университет твердо решил, что эти Голоса принадлежали бесам; надо было это доказать. Он доискался, что это были за бесы, и в своем приговоре назвал их поименно: Велиал, Сатана и Бегемот[84]. Это суждение всегда казалось мне сомнительным, не внушающим доверия. И вот почему я так думаю: если университет действительно знал, что тут замешаны эти три дьявола, то во имя последовательности он должен был сказать, как он о том узнал, а не ограничиваться голословным утверждением. Ведь Жанне было приказано объяснить, почему она знает, что ее Голоса – не бесовское наваждение. Верно ли я говорю? По моему мнению, университет опирался на слишком непрочную почву. Дело вот в чем: он заявил, что ангелы Жанны суть переодетые дьяволы, а мы все знаем, что дьяволы часто являются в образе ангелов; до этого места отзыв университета обоснован прочно. Но вы легко можете заметить, что университет противоречит собственному доводу, когда принимается утверждать, что он способен судить о свойствах подобных явлений, а в то же время отказывает в этой способности человеку с самым ясным умом, каким не может похвастать ни одна коллегия богословов.
Доктора университета должны были видеть этих призраков, чтобы судить, и если Жанна обманулась, то почему же не могли обмануться и они в свою очередь? Ведь, разумеется, они не превосходили Жанну ясностью разума и проницательностью.
Что касается другого вопроса, затруднившего университет и вызвавшего задержку, то я лишь на одно мгновение остановлюсь на нем и пойду дальше. Университет признал кощунством утверждение Жанны, что ее святые говорят по-французски, а не по-английски и сочувствуют французской политике. Мне думается, что затруднение, тревожившее докторов богословия, заключалось в следующем: они решили, что Голоса исходили от сатаны и двух других бесов; но в то же время они решили, что Голоса эти не сочувствуют французам, а это являлось молчаливым утверждением, что они на стороне англичан. Но если Голоса – на стороне англичан, то они должны быть ангелы, а не дьяволы. Положение было безвыходное. Вы понимаете, что университет, как самая мудрая, глубокомысленная и ученая коллегия в мире, желал бы, по мере возможности, действовать логично и тем поддержать свое доброе имя, а потому он день за днем ломал себе голову, стараясь найти какое-нибудь здравое доказательство того, что Голоса, по первой статье, суть дьяволы, а по десятой – ангелы. Однако богословам пришлось от этого отказаться. Выхода не было. И приговор университета остался до сих пор в том же виде: дьяволы – по статье первой, ангелы – по статье десятой, и нет возможности примирить это противоречие.
Гонцы привезли в Руан приговор вместе с письмом к Кошону, состоявшим из пламенных славословий. Университет восхвалял ревностное усердие, с каким епископ преследовал эту женщину, «которая заразила верующих всего Запада», а в качестве награды ему был почти обещан «венец неувядаемой славы на Небесах». Только это! Небесная слава, обещание будущих благ и – ничего существенного; ни словечка о руанском архиепископстве, ради которого Кошон губил свою душу. Небесный венец – какой язвительной насмешкой должно было ему показаться обещание этой награды за все его труды. Он-то что будет делать на Небе? Он там никого не знает!
19 мая в архиепископском дворце собрались судьи, в количестве пятидесяти человек, чтобы решить судьбу Жанны. Некоторые требовали, чтобы ее сейчас же предали светским властям для совершения казни, но остальные говорили, что необходимо еще раз попытаться «воздействовать на нее милосердными увещеваниями».
Итак, тот же самый суд собрался в замке 24 мая, и Жанну опять посадили на скамью подсудимых. Пьер Морис, руанский каноник, обратился к Жанне с речью, уговаривая ее спасти свою жизнь и душу, – отречься от своих заблуждений и подчиниться Церкви. Закончил он суровой угрозой: если она будет еще упорствовать, то душа ее погибнет несомненно, а ее тело будет, вероятно, предано казни. Но Жанна была непоколебима. Она сказала: