Похождения Гекльберри Финна

Глава XXXIX

Крысы. – Веселое общество в постели. – Соломенное чучело.

Утром мы сходили в город, купили там проволочную мышеловку, принесли ее с собой, разыскали наиболее благонадежную крысиную дыру и через час изловили пятнадцать штук самых бойких крыс, после чего спрятали мышеловку вместе с крысами в надежное место, а именно под кровать к тетушке Салли. Пока мы ходили после того ловить пауков, маленький Томас-Франклин-Бенжамен-Джефферсон-Александр Фельпс нашел ее там и открыл дверцы, чтобы посмотреть, станут ли вы ходить оттуда крысы. Они, разумеется, не заставили себя об этом просить. Тетушка Салли вернулись в свою комнату, и мы, придя с охоты, нашли ее стоящей на кровати и кричащей благим матом. Крысы же, со своей стороны, старались всячески не давать ей соскучиться. Угадав сразу, что мы напустили ей в комнату крыс, она старательно выколотила у нас пыль из платья упругим и крепким ореховым хлыстом. Мы терпеливо подчинились своей участи, но часа через два изловили еще штук пятнадцать или шестнадцать крыс, впрочем, уже далеко не столь бойких, как первые. Те, без сомнения, представляли собой аристократию подполья в лучшем смысле этого слова. Я никогда не видал таких проворных крыс, как милашки, составлявшие первую изловленную нами партию.

Раздобыв себе великолепную партию пауков, жу ков, лягушек, гусениц и т. п., мы с удовольствием запаслись бы и гнездом шмелей, но не решились им овладеть, так как хозяева были дома. Уходить с пустыми руками мы не хотели, а потому долгонько-таки стояли неподалеку от гнезда. Мы рассчитывали, что непременно случится одно из двух: или шмелям на доест сидеть дома и они улетят, или же нам надоест их дожидаться. Случилось последнее. Мы вторично зашли их навестить и осторожно подкрались к гнезду, но оказалось, что шмели выставили часовых, которые своевременно подняли тревогу, вследствие чего мы опять остались с пиковым интересом. Отчаявшись тогда в успехе, мы отправились ловить змей, подцепили дюжины две ужей и пестрых полосатых змеек, завязали их в мешок и отнесли к себе в комнату. Как раз к нашему возвращению подали ужин, который мы, без сомнения, заслужили, так как порядком утомились. На вопрос, были ли мы голодны, я думаю, не стоило бы даже и отвечать. По возвращении в спальню мы не нашли, однако, в мешке ни одной змеи. Он оказался плохо завязанным, так что их как-то угораздило оттуда выбраться. Мы не особенно сокрушались об этой утрате, рассчитывая найти этой дичи в достаточном количестве по соседству. Действительно, долго еще после того нельзя было пожаловаться в доме на недостаток в змеях. Время от времени они неожиданно падали с потолков и балок, обыкновенно стараясь угодить прямо в тарелку или же спуститься прямо на шею, причем сплошь и рядом выбирали такое время, когда в них не представлялось ни малейшей надобности. Положим, все это были хорошенькие полосатые змейки, и к тому же вполне безвредные, но для те тушки Салли это представлялось совершенно безразличным. Она ненавидела змей, к каким бы породам они ни принадлежали, и не могла выносить их по соседству с собой, как бы нежно они не пытались к ней пристроиться. Каждый раз, когда какой-нибудь змее случалось свалиться на тетушку Салли, – она, то есть тетушка, какой бы важной работой ни занималась в эту минуту, тотчас же бросала свою работу и убегала прочь. Тетушка была положительно странная женщина. Если бы вы слышали только, какой подымала она крик! Она ни за что на свете не согласилась бы, кажется, дотронуться до змеи даже щипцами. Когда ей случалось, отправляясь вечером в спальню, находить змею у себя в постели, она отчаянно взвизгивала и подымала такой скандал, словно в доме начался пожар. Она так измучила своего старика мужа, что он, по собственному признанию, возроптал наконец против Премудрости Божией, создавшей змей. Прошла уже целая неделя с тех пор, как последняя змея вы ползла из дому, а тетушка Салли все еще не исцелилась окончательно от страха, который они ей нагнали. Напротив, этот страх проявлялся у нее во всей силе. Стоило только ей о чем-нибудь задуматься, и она вскакивала, словно ужаленная, если только кто-нибудь из нас, шутки ради, дотрагивался ей сзади до шеи потихоньку перышком. Мне это казалось очень смешным и странным, но Том уверял, что все женщины уж таковы и что они созданы таким образом по какой-то неведомой нам причине.

Нам доставалась добрая порка ореховым хлыстом каждый раз, когда какая-либо змея попадалась тетушке на глаза. Она уверяла, однако, будто все это цветочки по сравнению с теми ягодками, которые выпадут на нашу долю, если мы вздумаем вторично затащить таких гадин в ее дом. Хлыст тетушки Салли не производил на нас особого впечатления, но все-таки мы до некоторой степени стеснялись обзавестись новой партией змей. Под конец, однако, мы добыли и змей, и все остальное, в чем у нас имелась необходимость. Трудно представить себе хижину, имевшую более счастливый вид, чем жилище Джима, в то время как бессловесные его товарищи, заслышав музыку, выползали, чтобы насладиться ею, и взбирались к нему на постель! Джим недолюбливал пауков, и они при обыкновенных условиях платили ему той же монетой, но когда он принимался играть на еврейской арфе, пауки спускались отовсюду прямо к нему, так что его бросало попеременно от страха то в жар, то в холод. Он уверял, будто для него самого почти не оставалось места в постели, после того как пришлось приютить туда точильный камень, змей и крыс. Во всяком случае, спать там было, по его словам, немыслимо, так как настроение всех квартирантов, за исключением точильного камня, было весьма оживленное. Хуже всего то, что они ни за что не хотели уснуть одновременно. Когда, бывало, спят змеи, крысы бегали и прыгали, как бешеные, а когда крысы сходили со сцены, их место тотчас же заступали змеи. Таким образом, кровать Джима служила как бы цирком, на котором две труппы попеременно давали представления. Если он пытался уйти оттуда и выбрать себе местечко поспокойнее, за ним охотились немедленно пауки, которых, без сомнения, возмущал подобный беспорядок. Как бы то ни было, Джим объявил, что если ему вообще удастся выбраться на свободу, то он ни за какие деньги не согласится сделаться снова узником.

К концу трех недель все у нас пришло в надлежащий вид. Рубашка давно уже была переслана в пироге́ узнику, и каждый раз, когда крыса кусала Джима, он вставал и делал отметку в дневник свежими чернилами. Перья были изготовлены, надписи на гербе вырезаны на точильном камне, ножка кровати перепилена, опилки же съедены нами. Замечу кстати, что они причинили страшное расстройство желудка. Мы думали даже, что умрем от них, но все-таки остались в живых. Мы с Томом оба пришли к заключению, что таких неудобоваримых древесных опилок нигде не отыщешь и днем с огнем. Под конец вся наша работа была, как уже упомянуто, закончена. При этом мы все, а в особенности Джим, порядком утомились. Тем временем дядюшка Фельпс раза два уже писал на заорлеанскую плантацию, чтобы хозяева прислали кого-нибудь за своим беглым негром, но не получал никакого ответа по той простой причине, что подобной плантации на самом деле вовсе не было. Тогда он решил сделать про Джима публикацию в газетах и в Сен-Луи, и в Нью-Орлеане. Как толь ко он упомянул про Сен-Луи, у меня сейчас же пробежала по всему телу холодная дрожь и я решил, что нам некогда терять время. Том, вполне соглашаясь со мною, объявил, что теперь пора приниматься за анонимные письма.

– Это что за штука? – спросил я.

– Предостережения насчет того, что какой-нибудь казус непременно случится. Они доходят до кого следует различными путями, но тем не менее, как только замышляется побег важного арестанта, смотритель тюрьмы получает об этом своевременное извещение, в большинстве случаев от кого-нибудь из своих шпионов. Когда Людовик XVI собрался бежать из Тюильрийского дворца, об этом сейчас же донесла служанка. Извещение через служанку очень хороший способ, точно так же, как и анонимное письмо. Мы употребляем в дело и то, и другое. Вообще, полагается также, чтобы узник обменялся платьем со своей матерью. Она остается вместо него в тюрьме, а он удирает оттуда в ее костюме. Мы примем во внимание также и эти прецеденты.

– Скажи на милость, Том, к чему станем мы предупреждать о своих приготовлениях? Это положи тельно не наше дело! Пусть глядят сами в оба.

– Положим, что ты и прав, но ведь на их бди тельность нельзя положиться. Они с самого начала уже поступали с нами самым непростительным образом, заставляя нас не только побеждать, но также изобретать и придумывать решительно все трудности нашего предприятия. Они до того доверчивы и недогадливы, что не обращают внимания решительно ни на что. Если мы не предупредим их сами, то в последнюю минуту не встретим ни в чем и ни с чьей стороны никаких препятствий. Таким образом, после всех наших трудов и хлопот побег окажется совершенно шаблонным и не заслуживающим ни малейшего внимания. Между тем необходимо обставить его по возможности интереснее.

– Я ничего не имею, Том, против того, чтобы побег прошел у нас благополучно и без всяких препятствий.

– Вздор! – презрительно возразил мой товарищ.

При этом у него был такой огорченный вид, что я поспешил добавить:

– Я, впрочем, ведь не намерен с тобою спорить и согласен на все, что тебе угодно будет предпринять. Каким же образом, однако, добудешь ты служанку?

– Ты сам исполнишь ее роль. Ты прокрадешься в полночь к молодой мулатке и позаимствуешь у нее костюм.

– Да ведь у нее, без сомнения, другого нет, Том, а потому она подымет на следующее же утро такой скандал, что хоть святых из дому выноси.

– Все это так, но ее костюм понадобится тебе лишь на четверть часа, чтобы отнести анонимное письмо и подсунуть его снизу под запертую парадную дверь.

– Ну, что же, я это сделаю, но кажется, что я мог бы отнести письмо и в моем собственном платье?

– Да ведь тебя никто не принял бы тогда за служанку.

– Если я даже и переоденусь, меня все равно никто не увидит, так что мне переодеваться не стоит.

– Нет, я вижу, дружище, что сколько с тобой не толкуй, а толку из тебя все-таки не выйдет! Мы обязаны во всех случаях исполнять свой долг, не обращая ни малейшего внимания на то, увидит ли нас кто-нибудь или нет! Ты, друг мой, рассуждаешь так, как если бы у тебя совершенно не было принципов.

– Ну, ладно, я не хочу больше спорить и сыграю роль служанки. Кто же будет тогда матерью Джима?

– Я буду его матерью, – сообщил мне Том. – Не обходимые для этой роли принадлежности костюма я подцеплю у тетушки Салли.

– Ты собираешься, значит, остаться в хижине после того, как мы с Джимом удерем оттуда?

– Ну нет! Я набью платье Джима соломой и уложу это чучело к нему в постель, чтобы заступить место переодетой его матери, а Джим облачится в женское платье, и мы убежим все вместе. Заметь себе кстати, что бегство из тюрьмы считается всегда подвигом, в особенности если бегут король и принц, его сын, все равно, законный или же незаконный.

Том написал анонимное письмо, а я стащил ночью платье у мулатки, переоделся служанкой, отнес письмо куда следует и подсунул его сквозь запертую парадную дверь. В письме этом значилось:

«Берегитесь. Злоумышленники не дремлют. Глядите в оба!

На следующую ночь мы прикрепили к парадным дверям изображение черепа с двумя перекрещенными под ним костями, которое нарисовал Том собственной кровью. Спустя еще ночь мы прикрепили к дверям черного хода изображение гроба, исполненное тем же художником. Неудивительно, что семья Фельпсов при шла в величайший ужас. Если бы весь дом был полон привидений, которые постоянно выглядывали бы из-под кроватей и реяли по воздуху, навряд ли бы им удалось нагнать более страху на тетушку Салли. Стоило только хлопнуть дверями, чтобы она тотчас же вскочила и вскрикнула «ах!». Если что-нибудь падало, она тоже вскакивала и кричала «ух!». Если кто-нибудь до нее неожиданно дотрагивался, она делала то же самое. Она не решалась спокойно глядеть прямо перед собою, так как ей всегда казалось, что сзади угрожает какая-нибудь опасность, а потому неожиданно оборачивалась кругом и кричала «ух!». Зачастую, прежде чем описать полный оборот на каблуках, тетушка с перепугу оборачивалась опять назад и снова вскрикивала. Она боялась ложиться в постель, но, вместе с тем, не смела также сидеть одна ночью. Одним словом, как справедливо замечал Том, дела шли прекрасно. Он уверял, что ничего лучшего нельзя было даже и ожидать, и видел в этом доказательство полнейшей целесообразности принятых нами мер.

Теперь, по его мнению, настала пора поднять тревогу и устроить блистательный финал так старательно подготовленному нами побегу. На следующее утро к рассвету у нас было уже изготовлено другое письмо. Мы не знали только, как им распорядиться. За ужином мы слышали, что на ночь приставлен будет к обеим дверям караульный. Том спустился незадолго перед рассветом вниз по пруту громоотвода и, убедившись, что негр, поставленный сторожить у задних дверей, крепко спит, положил ему анонимное письмо за шиворот и вернулся. В письме этом значилось:

«Не выдавайте меня: я хочу оказать вам услугу. Шайка отчаянных головорезов, прибывшая с индейской территории, собирается выкрасть сегодня ночью беглого вашего негра. Она пыталась уже вас застращать, надеясь, что вы будете после этого сидеть дома и доставите ей возможность беспрепятственно выполнить мошенническое свое предприятие. Я принадлежу к этой шайке, но во мне заговорила совесть. Я хочу покинуть моих товарищей и начать снова честную жизнь, а потому сам решился выдать адский их замысел. Они проберутся потихоньку с севера ровно в полночь, перелезут через забор, отопрут отмычкой замок хижины, где содержится у вас беглый негр, и уведут этого негра. Мне приказано держаться немного в сторонке и затрубить в жестяную трубу, если замечу какую-нибудь опасность. Вместо этого я заблею no-овечьи, как только они войдут в хижину, и не подам условленного сигнала. Пока они будут расковывать цепь беглого негра, вы можете потихоньку подкрасться, запереть их в хижине и перебить там всех до единого. Поступайте именно так, как я вам указал. В противном случае они заподозрят что-нибудь неладное, и тогда, как говорится, пиши пропало! Не нуждаюсь ни в какой награде, кроме сознания, что исполнил свой долг.

Глава XL

Ловим рыбу. – Вооруженная охрана из добровольцев. – Бегство и пре следование. – Джим советует послать за доктором.

Мы чувствовали себя после завтрака прекрасно и, захватив с собой закуску, поехали в моем челноке на другой берег реки ловить рыбу. Мы провели недурно время и, между прочим, осмотрели также плот, который нашли совершенно исправным. Вернувшись до мой поздно к ужину, мы застали всех в страшной тревоге и в самом невообразимом возбуждении. Дядя и тетка не отдавали себе, по-видимому, ясного отчета в том, ходят ли они сами на ногах или же вверх ногами. Тотчас же после ужина нас послали спать, не объясняя причины, вызвавшей всю эту тревогу. Нам не сказали ни словечка даже и о последнем аноним ном письме. Положим, мы не узнали бы ничего нового из подобного рассказа, так как содержание письма было нам известно не в меньшей степени, чем кому-либо другому. Поднявшись до половины лестницы и убедившись, что тетушка вернулась в столовую, мы поспешно спустились вниз до самого погреба, запаслись там в буфете съестными припасами, отнесли их к себе в комнату и легли спать, но в половине двенадцатого встали. Том оделся в похищенное им платье тетушки Салли и, нагрузившись съестными припаса ми, собирался уже двинуться в путь, но вдруг остановился и спросил:

– А где же масло?

– Я наложил изрядный его комок на маисовую лепешку, – ответил я своему товарищу.

– Ты, значит, оставил его вместе с лепешкой в погребе, потому что его здесь нет.

– Ну, что же, можно будет обойтись и без масла, – заметил я.

– К чему же подвергать себя напрасным лишениям? Сбегай-ка лучше в погреб и раздобудь его, а потом можешь спуститься по громоотводу и явиться на мес то. Мне тебя некогда ждать. Я сейчас же отправлюсь набивать соломой платье Джима, чтобы изготовить чучело, которое заменит ему родную мать. Потом мне еще придется блеять по-овечьи и удирать за компанию с тобой и Джимом, как только ты явишься в хижину.