Ритм восстания

Для Л.

Forever young. Ты живешь в наших сердцах.

О жизнь! бескрайняя дорога!

или неверная тропа…

Оно в одно мгновение ока – то штиль, то снежная пурга.

И ты, мой друг, мой славный парень,

В неё вступил столь сгоряча,

И по дорожке бесконечной

Теперь плывет твоя душа.

Так будь же вечен! Воспари!

Над облаками, меж огнями

И лунным серпом, воспари!

Мой добрый парень! Воспари!

И будь покоен в Ханаане* –

Любимый сын своей семьи.

ОБРАЩЕНИЕ

Дорогой читатель, чтобы прочесть эту книгу, тебе необходимы две вещи.

Первое – познакомиться с определениями «бит-поколение» и «битники». Узнать о секретах их стихосложения и мировоззрении.

Второе – быть готовым к голой, дерзкой и, как сами битники, нестандартной правде.

В романе я нашла смелость описать неоднозначные сцены, дабы приблизиться, насколько это возможно, к тому миру и обществу в нем, а также к упомянутой контркультуре, что существовали и прогрессировали в середине XX века. Но не просто рассказать об отрезке времени, но и опустить на чашу весов человека и его сердце. Прошу обратить на это внимание и учесть – роман повествует о судьбах выдуманных мною лиц, в эпоху, прожитую нами или не нами, и не имеет ничего общего с настоящим.

Между тем в тексте встречаются имена, не являющиеся плодом моих фантазий. Зачастую это писатели.

Истории пишутся на опыте. Не правда. Их можно сочинить и приукрасить, но это не значит, что в моей присутствует абсолютная ложь или абсолютная правда. Я придерживалась баланса.

Пожалуй, с первым пунктом обращения я готова помочь и, чтобы не мучать тебя, оставлю здесь кое-какие примечания.

● 

Бит-поколение (англ.

Beat Generation

, «Разбитое поколение») – это литературное и контркультурное движение американских писателей и художников, возникшее в 1940-х и расцветшее в 1950-х годах, которое выражало протест против консервативных ценностей и общепринятой морали, провозглашая свободу, духовный поиск (через дзен-буддизм, джаз) и отрицание материализма.

● 

Ключевые фигуры —

Джек Керуак

(автор термина), Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз, а их творчество повлияло на рок-н-ролл и хиппи, став символом революции нравов в США.

Основные черты бит-поколения: отказ от «молчаливого большинства», культу потребления, консервативных норм. Поиск альтернативы американской мечте. Пропаганда сексуальной свободы, анархического гедонизма, бродяжничества, экспериментов с наркотиками. Эксперименты с литературной формой, «поток сознания», приближение к устной речи, критика американского общества.

Стихотворения битников не имели рифмы.

Чтобы понять философию битников, одних терминов мало. Необходима связь. Если у тебя, читатель, сложилось какое-нибудь представление об этих ребятах, полагаю, ты не против погрузиться в чтение прямо сейчас…

Я благодарю за твой выбор и подожду тебя на последней странице.

Твой преданный друг и автор,

К. Твин.

Часть 1: Американская трагедия

Глава 1

Одни говорят, нужно родиться женщиной, чтобы понять значение настоящей любви. Утверждение, которое нелишне подвергнуть сомнению. Безусловно, у любви нет пола.

Когда мир погружается во мрак, единственным спасением человечества становится, как уже успел догадаться читатель, любовь к ближнему и любовь к мечте – их не смешать друг с другом, поскольку эти две вещи разные и, между тем, совершенно серьезные. Оказавшись на перепутье, нам, людям, приходится делать выбор и полагаться на него, ведь ошибка в данном вопросе недопустима, если мы не хотим жалеть о своем выборе всю оставшуюся жизнь. Подобная перипетия случилась и в 1969 году, в пыльном и анархичном городе Нью-Йорк.

Симран высунула голову из окна лишь слегка. Такси угодило в длинную пробку, напоминавшую с высоты птичьего полета, бычий хвост: проспект вытянулся на четыре километра и у перекрестка плавно расширялся, приобретая небрежную овальную форму. И все из-за недавней аварии, которая унесла три невинных жизни. Дорогу перекрыли и установили необходимые предостерегающие знаки. От того и пробка – приходилось объезжать.

– Это займет минут десять, мисс, – обратился к Симран водитель и, словно пытаясь разрядить обстановку, ткнул рукой по фигурке миленькой гавайской танцовщице в ярко-розовой юбке. Очевидно, она танцевала хулу – убедилась в этом Симран, когда фигурка задвигала бедрами в быстром танце.

Это её поразило. До этого Симран встречала болванчики, которые умели двигать только головой, но никак не туловищем.

– Ясно, – проморгалась она и вернула взгляд к спущенному окну.

В действительности Нью-Йорк безобразен настолько, насколько прелестен он в памяти Симран, прожившей пять лет за его пределами, в частной школе-интернате для девушек. Ей было тринадцать, когда она оставила дом, своих подружек и всё, чем дорожило девичье сердце: походы в кинотеатр, беспечные игры, начальную школу и многое другое, что понемногу, обрывками, возвращалось в её память. Нью-Йорк большой, колоритный город, потому местами незнакомый, чуждый, холодный, как великаны-небоскребы, бросавшие тени на землю. Повернув шейку чуть левее, Симран застыла в немом удивлении и крепко схватилась за дверную ручку, застав неприятную картину того, как люди низкого социального статуса рылись в мусорных баках. Чем дальше продвигалась цепочка машин, тем больше ужасов замечала девушка: на лестницах в свои квартиры курили женщины в халатах, а на их коленях рыдали младенцы. Мальчишки-поборники пинали пластиковый стакан, очевидно, имитируя игру в футбол, а мимо них неслись на всех парах разодетые леди и джентльмены. Это выглядело слишком негармонично. Противоречивое зрелище, похожее на плод драматургии: как если бы сам Цезарь блуждал меж этой челядью, сбродом… мусором, в конце концов.

Безумные картинки провожали Симран вплоть до моста, а после него ужасы встречались реже. Шоссе стало шире, закусочных и магазинов больше, улицы чистые, а в воздухе не витал запах жженной резины.

Когда такси остановилось у продиктованного адреса, из кирпичного дома под номером семь, выбежала женщина. Широко раскрыв руки, она улыбаясь спустилась по лесенке и чересчур восторженно воскликнула:

– Моя дорогая! Моя дорогая Киви, – женщина, чье имя Аннет Мосс, по-родственному обняла дочь и чмокнула ту в лоб, а затем бесстрастно обратилась к шоферу такси: – Занесите чемоданы в дом, и я оставлю вам чаевые.

– Конечно, – кивнул мужчина, который не стал отказываться от лишнего доллара или хотя бы пары центов.

– Мама, прошу, не называй меня этим словом, – взяв свой дипломат в туалетными принадлежности, последовала к дому Симран.

– Ты про Киви?

– Мне уже не десять лет.

– Но ты все еще моя Киви, – миссис Мосс сдержала обещание и вручила водителю такси пару монет и демонстративно захлопнула перед его носом дверь.

Было в ней нечто отталкивающее; возможно, дело в её высокомерии, о котором шептались соседи, напыщенности и временами в неконтролируемой тяге контроля. По одежке, как правило, нельзя судить человека, однако миссис Мосс в нашем случае редкое исключение. Придерживаясь старых моральных ценностей, она одевалась в юбки и платья ниже колен, не признавала штанов на девушках, презирала капри и шорты. Как прилежная католичка не пропускала воскресные службы и ходила исповедоваться раз в месяц. Мать троих детей, помимо старшей дочери Симран, или как ласково она её называла, Киви, миссис Аннет Мосс произвела на свет близнецов Чарли и Марли. Это была поздняя беременность, потому и тяжелая.

Расслышав детский плач со второго этажа, Симран подбежала к деревянной лестнице, на котором змейкой струился синий ковер.

– В последний раз мы встречались с братьями на Рождество. То есть, полгода назад.

– С тех пор они не изменились. Переоденься, разложи вещи по своим местам. Успеешь с ними повозиться, крошка, – мать прошла на кухню, совмещенную с гостиной. Надев фартук, она принялась за ужин. – Скоро приедет твой отец. Поможешь мне с десертом?

– С удовольствием.

***

Десертом оказалась шарлотка, для которой Симран нарезала пять душистых яблок; теперь они, запеченные, румянились на поверхности золотистого теста. Отложив противень к распахнутому окну, миссис Мосс присоединилась к детям на квадратном диване с пестрой обивкой, как теперь модно. Близнецы, годовалые шалуны, кусая свои пальцы, игрались в объятиях сестры, которая наблюдала за ними нежным взглядом. Симран всегда мечтала о большой семье. Она надеялась нянчить сестричек, строго ругать их, когда нужно и ласкать, если это уместно. Братьям она обрадовалась даже больше. Эти два ангелочка с голубыми глазками и пшеничными волосками на макушке, которые несомненно потемнеют, как это было с ней, созданы для любви. И теперь девчонка целовала их пухлые ножки.

– Ты разложила свои вещи? – взяв на колени Марли, улыбнулась малышу миссис Мосс.

– Да.

– Осенью ты пойдешь учиться Ханшер-Фой Скул. Это хорошая школа.

– Почему я не могла остаться в прежней? – со скучающей интонацией спросила Симран и ахнула, когда Чарли дернул её своей крошечной ручкой за локон каштановых волос.

Испугавшись последовавшей реакции, ребенок вопросительно выпучил глазки, как бы объявляя себя невиновным, и пустил слюни, задрыгав ножками. Симран, оттаяв, рассмеялась и вновь принялась целовать малыша.

– Просто… Здесь ты ближе к дому. С братьями поможешь… И тебе необходимо потихоньку вливаться в здешнюю динамику жизни, – подбирая слова, старалась не смотреть на дочь миссис Мосс.

Настоящая причина перевода – недостаток средств. Прежде семье хватало на любые нужды, однако с появлением близнецов на многом пришлось экономить, в том числе и на образовании дочери, которая перешла в выпускной класс. Конечно, интернат для девушек мог распахнуть многие двери перед Симран, но потянуть его мистеру Моссу, офицеру полиции, увы, не удалось. Супруги пришли к мнению, что Симран должна закончить школу в Нью-Йорке.

Девочка, как будто чувствуя, что мать ей не договаривала, лишь кротко улыбнулась.

– Знаешь, я не сомневаюсь, что тебе понравится.

Попытка утешения не увенчалась успехом, и тем не менее Симран, забрав свои пряди из рук шалуна Чарли, кивнула.

– Я надеюсь. В интернате остались мои друзья.

– Ты заведешь новых, – поспешила развеять чужие страхи Аннет, – вот увидишь! Многое поменялось, сейчас подростки такие… оригинальные.

– Да, по дороге домой я это заметила.

– О нет, дорогая, – категорично протянула мать, – не они. Эти люди для тебя дурной пример. Разве ты не заметила? Их поведение оскорбительно, одежда откровенна, язык развязен.

Симран застыла, припоминая группу ребят, стоявших у киосков с газетами. Они были одеты непривычно для девушки, запертой в стенах обители морали. У здешних девиц в ушах большие красные серьги, рубашки короткие, завязанные на узел, обнажая пупок. Волосы с начесом украшены заколками и яркими ободками. Они громко смеялись и переодически целовались со своими ухажерами. Вдруг Симран хихикнула.

– Что смешного, дорогая?

– Просто ты сказала, что у них развязан язык…

– И что с того?

Покраснев, брюнетка покачала головой и опустила подбородок ниже, чтобы скрыть румянец.

– Нет, ничего. Просто забавно.

– Берегись таких компаний, Киви, – опустив капризного Марли на ковер, с нравоучением обратилась к дочери миссис Мосс. – Они разрушители.

– Тебе незачем предупреждать меня, мама, – поцеловав Чарли в щечку, Симран аккуратно усадила брата рядом со вторым и устало легла на диван, вытянув худые ножки, спрятавшиеся под длинной льняной юбкой.

– А я все-таки предупрежу. Это долг каждой матери. Теперь ты будешь учиться в совмещенной школе, то есть и с девочками, и с мальчиками. К тому же последний класс. Прошу тебя, оставайся благоразумной и храни целомудрие. Не водись с этими хиппи… не слушай их!

Симран рассмеялась.

– Мама, как я уже сказала, мне не десять лет. И я знаю как нестабилен сегодняшний мир.

– Мир всегда нестабилен, крошка.

– Обещаю не разговаривать с хиппи. Даже дышать с ними одним воздухом не стану.

– И правильно, потому что дышат они марихуаной, – едко подметила та, вынудив Симран застонать от безысходности. – Ну хорошо-хорошо, тебе я доверяю.

После ужина с семейными посиделками, приняв ванну, Симран легла в постель, но спать не собиралась. Бессонница могла объясняться или насыщенностью дня или перевозбуждением после воссоединения с семьей.

Повернувшись на левый бок и бросив усталый взгляд в окно, через которое видны соседние квартиры с непогашенным электричеством, Симран впала в задумчивость. Она столь твердо держалась перед матерью, доказывала свою зрелость, но на самом деле понятия не имела ничего о нынешней молодежи. Лишь краем уха, от своих подруг в интернате, она могла слышать рассказы о бунтарствах, устраиваемых подростками и людьми старше восемнадцати. За что они боролись? За свободу. Однако, разве они не свободны? Что имелось в виду под этой «свободой»? Симран ворочалась четверть часа, желая найти ответ на свой вопрос, пока, в конце концов, не сдалась. А на утро они всей семьей отправились в церковь, на воскресную службу.

Глава 2

Отец Симран, мистер Мосс, принадлежал к той части американского общества, которая рьяно боролась за сохранение культурных традиций и ценностей, так что некоторые представители подрастающего поколения на дух его не переносили. Внешне он ничем не отличался от любого из нас, разве что, только ростом. Высокий, ему не было нужды вставать на стремянку, чтобы сменить перегоревшую лампочку. Узкоплечий, однако с гордой осанкой, что говорило о его характере, проявлявшемся в основном на рабочем месте. Свою плешь мистер Мосс скрывал под полицейской фуражкой, редко снимал её: или в присутствии дамы либо в помещении. Аннет Мосс позволяла себе шутить, что, будь воля её мужа, он и в постели бы с фуражкой не расставался. Но стоит ли его винить, когда он так верно служит на благо своему народу? В полиции мистер Мосс больше двадцати лет; за ним ни разу не наблюдались огрехи, его не уличали в коррупции или в злоупотреблении полномочиями. Мужчина, так сказать, в самом расцвете сил, бросался под пули, проявляя отвагу, ловил хулиганов и участвовал в облавах, лично заключал под стражу отловленных нарушителей покоя. Одним словом, мистер Мосс, он же Бенджамин, истинный законопослушный гражданин, примерный отец и уважаемый в местных кругах человек.

Любовь, такие люди, выражают либо поступками, либо вовсе её не выражают – плоды старой-доброй армейской закалки. Однако мистер Мосс по-особенному любил Симран, как звезды лелеют луну, как птенец свой первый полёт или как ягнята кормящую руку пастуха. Нет уз сильнее. Отцы балуют своих дочерей, их глаза всегда полны нежности, а объятия крепки. Потому Бенджамин был строг – за этой родительской притязательностью скрывался страх потери. Дитя необходимо защищать, жертвовать собой, если потребуется; недаром паучиха-мать скармливает себя своему потомству, тем самым гарантируя детенышам быстрый рост и шансы на выживание. Это естественный процесс, как в мире животных, так и у людей.

– Я не могу привыкнуть к этому, – Бенджамин метнул быстрый взгляд на дочь через зеркало заднего вида.

Он уже девять лет водил старушку Шевролет Флитлайн сорок восьмого года. Держался за рулем скованно, ибо богатырский рост, ставший для него одновременно достоинством и неудобством, стеснял ему движения. В ограниченном пространстве изюминка обратилась в недостаток, оттого он и сутулился, держа плечи выше, а голову ниже, чтобы не биться ею о крышу. Автомобиль Бенджамин ремонтировал чаще, чем садился за руль, но не жаловался: ему доставляло удовольствие рыться в капоте и наводить порядок в барахлившем двигателе. Машины для мужчин тоже своего рода дети, требующие заботы и внимания.

– К чему не можешь? – прижав к сердцу спящего Марли, спросила Симран.

Мать со вторым младенцем занимали место на переднем сидении.

– Что ты здесь. Я очень рад, – улыбнулся Бенджамин, и миссис Мосс воровато оглянулась через плечо, чтобы добавить:

– Он тосковал по тебе, Симран. Едва не плакал!

– Ты перебарщиваешь! – смутился мистер Мосс.

Симран хихикнула и уперлась взглядом на открывавшийся вид из окна старушки. От Бруклина веяло тоской. Уныние поджидало на каждом углу. Бледно-фисташкового цвета машину провожали длинные браунстоны. Они, по классике, или из коричнево-бежевого камня, или из красного кирпича. Невысокие, но шумные, ведь на железных узких балкончиках то и дело дудели в губные гармони обыватели каменных трущоб. Симран улыбнулась: а ведь прежде на таких балкончиках звучала мелодия трубы. Ото всюду кисельной рекой лился джаз. С тех пор развелось так много жанров музыки, что не успеешь полюбить один, как в моду входит нечто новое, интересное. Такое было с твистом. До него буги-вуги, рок-н-ролл… Это бесконечная цепочка. Пока живет человек, а в человеке живет идея, мир прогрессирует.

Но мы отошли от темы…

Оставшиеся недели Симран тратит на заботу о братьях, домашние обязанности, рукоделие и подготовку к новой школе. В интернате для девушек наша героиня училась прилежно и не отставала ни по одной дисциплине. Ей легко давались точные науки, много читала и засиживалась в библиотеке. Голос у неё ангельский, чистый-чистый; до перевода Симран удостоилась звания главной вокалистки хора. Школа была рада принять в свои ряды такую жемчужинку, а Симран не была против продемонстрировать и похвастаться своими достоинствами.

Летние каникулы кончились, и в первую среду сентября ученики перешагнули порог учреждений. Симран дрожала от волнения. Она чувствовала себя чужой, нелепой, наивной, словно спустилась на землю прямиком из космоса. Ей казалось, на неё пялились и шептали гадости. Разглядывали каждую деталь, смеялись над прической, ужасались её чувством стиля, которого, впрочем, говоря честно, не существовало. Симран носила то, что ей советовала мать. В духе консерватизма, это юбки до колен, платья приятных оттенков с закрытыми плечами, без смелого выреза. Милые тонкие жакеты с вышивкой, блузки на пуговицах с кармашками на груди и без. Из брюк только черные капри чуть ниже коленных чашечек – их Симран носила дома.

Что же теперь?.. Киви испытывала доселе незнакомые ей чувства стыда и неуверенности. А как иначе, когда вокруг столько красивых девочек? Они выглядели по-другому, разговаривали по-другому и, очевидно, мыслили тоже не так, как Симран. У здешних школьниц юбки едва прикрывали бедра. Они разной длины, ткани и моделей. Яркие броские, нежные скромные. Кофты приталенные, будто нарочно демонстрировали упругие формы. На ногах чулки, а если носки, то – цветные. Многообразие стрижек: короткие, как у мальчишек, с начесом – последние веяния моды. Сейчас куда не посмотришь, в парикмахерских развешаны плакаты с красотками из киноиндустрии, а стрижки у них загляденья.

Говоря о нашей Симран, ничего из этого она не имела: ни стрижку пикси, ни улья, как у знаменитых актрис Голливуда, ни актуального пучка… Это были просто одной длины волосы, а именно до плеч. По своей природе у Симран хороший, густой волос, она не любила экспериментировать и расчесывала их, укладывая на одну сторону. Ради разнообразия она могла добавить на голову ободок. Стоит признать, в прошлом году Киви отстригла себе редкую челку, что едва доходила до тонких бровей, но придавала лицу правильную форму. Симран красивая и скромная, однако, к её собственному несчастью, скромность в нынешнее время девушку не красит. Чем смелее леди, тем больше у неё кавалеров. Таковы новые правила, которые необходимо вызубрить каждой, кто ищет внимания.

Между тем, она стояла во дворе, не решаясь пройти в здание, сохранившее парижскую эстетику – французский шик с элементами ренессанса. Она все еще считала, якобы её осуждали. Чепуха. Для толпы Симран не более, чем призрак.

– Ты пришла к нам из школы «Святой Марии», не так ли?

До звонка оставалось пять минут. Киви, в сопровождении преподавателя, направлялась в кабинет биологии. Ей вручили ключ от шкафчика, брошюры для ознакомления со здешними правилами, список литературы и, конечно же, расписание уроков.

– Да.

– Хорошее место, – кивнула одобрительно мисс Браунс. – Было ли тебе там полезно?

Симран рассказала то, что от неё требовали. Например, что в «Святой Марии» давали религиозные уроки и читали библию.

– Чудно. Очень чудно. Я приветствую любовь к богословию.

– По воскресеньям я пела в хоре.

– Здесь ты тоже можешь записаться в хор. Каждый год, на Рождество, мы ставим спектакль.

Они вошли в класс к тому моменту, когда ученики, гудящие подобно рою пчел, уселись по своим местам. Мисс Браунс поприветствовала выпускников и представила им Симран. Вот теперь на неё глазели по-настоящему. Это были разные взгляды, большей частью любопытные, местами насмешливые или, наоборот, безразличные. Симран, отвыкшая от подобных церемоний, растерянно хлопала пышными ресницами. Похоже, в эту секунду она осознала, что ей предстояло учиться ещё и с мальчиками.

– Это Симран, ваша новая одноклассница. Покажите ей тут всё, – в спешке произнесла мисс Браунс и скрылась за дверью, оставив бедную овечку на съедение волкам. Первые несколько секунд в кабинете царила тишина.

– Симран? – изогнула бровь девчонка с густо подкрашенными глазами. – Ты уже была в «Весельчаке Лари»?

С этих слов началась новая жизнь Киви. К концу недели она обзавелась друзьями. Позже, проявив интерес, Симран записалась на внеклассные занятия, уроки кройки и шитья. Ещё спустя время на неё стали заглядываться мальчишки. А во второй половине сентября Симран стала одной из популярных девушек в Ханшер-Фой Скул.

***

Находясь в каменном ящике, как нелестно отзывались о «Святой Марии» тамошние ученицы, тяжело следить за изменениями в мире. В стены пансиона не проникали новости о политике, научных открытиях, об обстановке в том или ином штате. Радио слушать запрещалось. В город приезжали только в театр, на одобренные администрацией школы спектакли и мюзиклы, вроде «Щелкунчика». Или на важные семейные праздники, пропустить которые считалось бы за преступление. Впрочем, Симран тогда была слишком юна, чтобы интересоваться положением общества, проблемами взрослых и стремлениями нового поколения.

Время шло слишком быстро – необходимо идти с ним в ногу, однако многие отказывались поддаваться реформам, которые диктовало не то молодежь, не то сменившаяся эпоха. Строились новые здания, небоскребы, протыкая куполами небесный шатер, становились выше. Автомобилей больше, люди независимей. От «потерянного поколения» мы перешли к «разбитому». Это началось в середине сороковых. Писатели, музыканты, проще говоря, творческие души передавали видение жизни совсем иначе. Их идеалы, мысли, идеи, очевидно, опережали свое время. В следствии их слова, вливаясь в это опьяняюще течение, нынешнее поколение заражалось твердым убеждением, что жить нужно именно так, как диктует им «кумир сегодняшнего дня». Молодым людям хотелось свободной морали. Отсутствия цензуры. Богемного образа существования. Всплеска эмоций. Кайфа.

В остром желании отстоять свою точку зрения, доказать всем вокруг, что их цели нельзя причислять к обыденным мирским, подростки шли на эксперименты с внешностью. Они создавали группы, выходили на демонстрации и у каждого был свой великий замысел. Так на улицах Нью-Йорка можно было встретить толпу юношей и девушек с плакатами и свистками. Им хотелось высказаться – они высказывались. Свобода слова, антивоенное движение против войны во Вьетнаме, борьба за права женщин, свобода самовыражения, ориентации и многое другое. Главный лозунг шестидесятых – «Занимайтесь любовью, а не войной».

Обо всем этом наша прелесть Симран, естественно, не слышала. Но, хотите вы этого или нет, наступает момент взросления, а взросление – это вступление в отношения с внешним миром, злободневностью, массой.

Киви часто сталкивалась с ордой хиппи, одетых неприлично странно, с кучей странных шнурочков на голове. Они держали над макушками плакаты с лозунгами, написанными от руки, с рисунками гуашью. Горланили песни, призывающие к любви и миру, плясали на дорогах, блокируя движение транспорта, под музыку гитары и гармони.

Удивительно, но Киви они даже нравились. Её любопытным карамельным глазкам нравилось все необычное и яркое, а хиппи – образец экзотики. Только держалась она от них подальше, не выкидывая из памяти назидания матери; к тому же, однажды, ей не повезло стать свидетельницей беспорядка, когда полицейские разгоняли этих амазонок, угрожая арестом. Симран очень испугалась. Её сердце кольнуло при виде поваленного на капот служебной машины парня. На руки ему надели наручники. Это зрелище отпечаталось в памяти впечатлительной, не привыкший к жестокости девушки. По ночам, укладываясь в постель, она ставила пластинку и засыпала под «То, что мы делали прошлым летом». Медовый, убаюкивающий голос, уносивший в мир грез, часто перекрикивал басистый недовольный вой отца за стенкой. Бенджамин ругался на молодежь, порицал их взгляды и стремления. Сетовал на реальность, потому что опасался будущего.