Ритм восстания

Глава 4

Всю следующую неделю Симран старалась не думать о роковой ночи, засевшей в её сознании подобно пиявке. Она продолжала прилежно учиться и помогать матери по дому, а в свободное время занималась в библиотеке или болталась с девочками по закусочным с игровыми автоматами. Эти бездушные машины прожорливо глотали щедро предложенные тинейджерами монеты и запускали аркадные шутеры. Особенно был популярен пинбол: игроки имели возможность не только войти в список лучших, но также и подзаработать на ставках. В каждой закусочной имелся свой чемпион, на которого ставили деньги. Иногда вера окупалась, однако на каждого рекордсмена находился кто-то получше. Наблюдая за коллективным возбуждением со стороны, Симран понимала, что ей скучно, так что она часто уходила в себя. Вновь и вновь возвращалась мыслями во дворик «Тау-Хау».

Джоди и Нэнси, обмениваясь колкостями с мальчишками из спортивной школы, опустили поднос с содовой на гладкую поверхность квадратного столика и сели напротив рассеянной подруги.

– Что читаешь? – Джо, бросив соломку в стакан, вывела брюнетку из раздумий, на что та, поморгав, опустила взгляд в книгу.

– Капабланка. Основы шахматной игры.

– О! Ты не говорила, что играешь.

– Мне нравится удивлять людей, – подперев щеку кулаком, улыбнулась Симран и тут же переменилась в настроении, – не могу выкинуть из головы тех парней.

– Каких именно? – Нэнси оглянулась назад, где у игрового автомата с морским боем бесновались все те же ученики спортивной школы.

Один из них, одетый в джемпер, не сводил глаз с Нэнси, а она, в свою очередь, строила глазки ему. В голове коварной девушки, не обделенной мужским вниманием, давно сформировалась идея, и в этот же миг, краем уха слушая подруга, она достала из сумки ручку и начеркала на салфетке послание. Сложив бумажку, смуглянка извинилась и отпросилась в уборную, ловко подбросив записку парнишке в карман. Прочитав содержимое в ней, он тотчас последовал за Нэнси.

– Так что насчет парней? – закатив глаза на выходки брюнетки, Джоди с интересом уставилась на Киви.

– Я про музыкантов. Они работают по хорошо продуманной схеме. Это как в шахматах: нужна стратегия, чтобы поставить мат королю, то есть обокрасть людей. Пешка у них – тот мальчик. Блондин, очевидно, ладья. Слон – балда в шортах. Конь – рыжий. А ферзь, однозначно, это тот мерзавец с сигаретой.

– Так, – протянула с предосторожностью Джо и отобрала у Симран труды Капабланки, – на сегодня хватит тебе шахмат. Кажется, ты помешалась на них. На музыкантах, я имею в виду.

– Возможно. Но это так нечестно! Они ушли безнаказанными.

– Забудь. Им вернется бумерангом. Моя тетя говорит, что, если не бог, так ублюдка накажет карма.

– Интересно, кого она имела в виду? – риторически прозвучала реплика Киви и она подняла взор на нетронутый стакан с колой, принадлежавший Нэнси. – А где?..

Не давая подруге договорить, Джо, издав нервный смешок, ответила:

– С парнем в туалете обжимается.

– Ах! – покраснела девушка и понимающе кивнула.

Стало очевидно, что из подружек Симран была единственной, кто хранил целомудрие. В какой-то момент её стало это нервировать. Не то, чтобы ей хотелось заниматься любовью или если бы её привлекал кто-то определенный, однако, слушая рассказы девочек о поцелуях и других ласках, она невольно задумывалась пережить тоже самое. Каково это, когда грубые мужские руки касаются твоих бедер, а губы пробуют твои на вкус? Что значит прижиматься к груди и слушать биение чужого сердца? Насколько приятны поцелуи в шею… когда уста и скользкий язычок касается нежной груди?

Однажды, прокручивая эти картинки в голове, Симран подошла к зеркалу и разделась, оставив на себе только нижнее белье. Она пристально всматривалась в свое отражение, трогала плечи, бёдра, пытаясь обхватить их одной рукой. Проводила пальцами по маленьким аккуратным грудям и придирчиво разглядывала свои ягодицы. Не так давно Нэнси подшутила над Мэйсоном о ногах Симран, назвав их красивыми. Так ли это? И почему так важно иметь красивые ноги? Достаточно ли они у неё стройные и худые? Должны ли они быть худыми? Симран не могла избавиться от этих терзавших неопытный ум вопросов. Она хотела нравиться парням, но боялась показаться легкомысленной, ведь мужчины взяли в моду полагать, что брошенная им женщиной улыбка вежливости скрывает под собой нечто большее, чем обыкновенная любезность. При этом, Симран хотелось испытать тепло от мужского тела, но не запятнать репутацию, о которой столь печется её мать.

И теперь, дожидаясь Нэнси за столиком с нетронутой колой, она нервно кусала губу, вновь и вновь предаваясь сомнениям. Наверное, Джоди права, и Мэйсон Картер скоро переключится на другую девушку, более легкую, потому что Симран не уверена чего желала. Простая душа, наша Симран – она, как и многие девочки её возраста, искала настоящую любовь, но боялась идти к ней навстречу.

Между тем, позволяя прижать себя к настенным плитам, Нэнси отдавала себя страсти. Без смущения, наслаждаясь каждым мгновением, каждым пламенным поцелуем и покалыванием тела, девушка крепко обнимала незнакомца за массивные плечи и двигалась в такт его движениям, разгоняя пожар, охвативший весь их стан, по артериям и венам. Длинная юбка, что в данный момент не соответствовала манерам своей хозяйки, наспех задрана до живота. Парень придержал её под бедра такой цепкой хваткой, что оставлял следы и, прижимая к холодной поверхности, увеличил темп глубоких толчков. Они дышали шумно, издавая тихие стоны и грязные ругательства, которые, должно быть, подбадривали их, воодушевляя на большую страстность. Влюбленные общаются через поцелуи, однако здесь они не выражали ничего, кроме потребности и животного желания. Это дикость. Минутная слабость, дававшая кратковременное наслаждение. Ныряя в него с головой, парень толкнулся сильнее, и Нэнси, запыхав, издала одобрительный вздох.

Занятие любовью в сортирах стало шаблонным развлечением. Никого не пугало, что их могли поймать. Казалось, даже наоборот, у молодежи подобный резон вызывал небывалый азарт. Они мыслили так: если мне хочется сделать это в туалете, почему я не могу потакать своим желаниям? Здесь и сейчас.

Судя по всему, Нэнси считала так же.

Покинув уборную, она на ходу поправила лохматую прическу и, схватив со стула сумку, небрежно бросила:

– Идём?

Симран и Джоди переглянулись, но все-таки последовали за подругой, которая, оказавшись на улице, закурила. Было в этом нечто отвратительно пошлое. И то, с какой высокомерностью она держала сигарету, какую позу приняла и какой мятой стала её юбка. От неё пахло сигаретами, потом и мускусом. Именно такой запах исходит от женщин из публичных домов.

– А ты не боишься? – Киви, держась поодаль, щурясь смотрела в спину утомленной брюнетки.

– Чего?

– Забеременеть.

Нэнси медленно обернулась и, снисходительно нахмурив брови, разразилась смехом.

***

По другую сторону Бруклинского моста, как известно читателю, находился артистичный, пульсирующий жизнью и амбициями Манхэттен, застроенный, можно сказать, вдоль и поперек небоскребами, что в ночù своим ослепительным блеском затмевали звездное сияние. Каждая улица имела свою историю, а здешние люди донельзя суетливы. Одни знают Манхэттен по знаменитому Таймс-скверу, что богат ресторанами, отелями, винтажными кинотеатрами или музеями. Скольких знаменитостей видели эти земли. Сколько музыки слышали эти здания. Какое разнообразие разыгрывающих аппетит ароматов итальянской кухни разносил ветер.

Все же, атмосфера у Бруклина и Манхеттена совершенно разная. Однако не стоит обманываться и позволять напускному блеску отвести ваш взор от истины. Весь мир – это театр; страны в нем – это сцена, а на сцене принято носить маски. У Манхэттена их несколько. Стянув её, мы позабудем про красочный живой Таймс-Сквер, психоделический рок, звучащий из ночных клубов, про рестораны и праздность Бродвея. Мы последуем немного северо-восточнее, а именно – в Гарлем, – очередной и, справедливо признать, совершенно гнусный, бедный, грязный район Манхэттена.

Здесь, в этом гнойнике, проживали в основном цветные и эмигранты из Италии, которых называли «ньюриканцами». От того, что жизнь у местных несладка, Гарлем полон жестокости и насилия. Полиции нет дела какой по счету «негр» или «латинос», как ласково кличут их американцы, погибнет в перестрелке или в хладнокровной мести. Говоря проще, Гарлем – это крохотная Сицилия в сердце Нью-Йорка, и закон здесь, подобно Чикаго, действовал один – закон ночи. Не повезло тому, кто здесь родился, ведь удел их – умирать. Это обратная сторона медали, позорная часть Манхэттена, о которой не всем известно. Но мы просто вынуждены обратить сюда свой взор, поскольку в одной из квартир, с обшарпанными стенами и дырами размером с пенни, от периодических перестрелок между бандами, проживал Джек.

В то время, в период Холодной войны, начавшейся в 1947 году, американское общество охватила бункерская истерия. Люди опасались ядерной войны и массово строили подземные убежища. Они встречались и под таунхаусами. Чтобы попасть туда, было необходимо завернуть под лестницу, расположенную, по обыкновению, справа от крыльца. Спустившись вниз, в коридор, где иногда копился мусор, вновь завернуть направо и войти в дверь, за которой открывалось достаточно просторное помещение с отдельными комнатами. Сыро, темновато и относительно безопасно. Но Гарлем считался до того помойным местом, иначе его ещё называли пупом Дьявола, что цены на квартиры составляли гроши, а убежища под ним сдавались практически задарма.

Дабы не переплачивать лишние центы и сэкономить, Джек снял жилье не в апартаментах таунхауса, а в одном из бомбоубежищ. Что ещё нужно бедному музыканту? Укромное местечко, вдали от всеобщего хаоса, гитара под боком и правильная литература. Для Джека, которого фанаты знают по псевдониму Рокфри, та самая правильная литература имела огромное значение. Он был фанатом своего тезки Джека, то есть Джека Керуака, чье творение сыграло не последнюю роль в судьбе бродячего музыканта. Будучи школьником, Рокфри познакомился с творением мистера Керуака «В дороге» и переосмыслил для себя всё, что только смог усвоить к восемнадцати годам юношеский мозг. Он внезапно захотел изменить свою жизнь, а мир, решил Джек, меняется и без его помощи; ему оставалась только найти свое место в этом буйственом открытом океане времени.

Вспоминать о своем прошлом музыканту не нравилось, а пуще того он ненавидел, когда ему лезли в душу. Очевидно, по этой причине Рокфри мало разговаривал.

Будни нашего героя проходили в одном порядке или точнее в полном беспорядке: Джек, будучи человеком творчества, тратил часы на сочинение песен или на смысл своего существования – написание книги. Давалось ему это непросто. Стены его дома постоянные зрители его гнева и досады, когда слова не хотят строиться в предложения, а предложения в абзацы. Зачастую он засыпает прямо за письменным столом в куче скомканных бумажек. Вопреки ожиданиям, Рокфри не романтик, хотя он мечтает о другом мире с правильными, на его взгляд, устоями.

Проснувшись к полудню, он лениво перевернулся на правый бок и потянулся за открытой банкой пива. Сделав глоток, затем ещё один, парень встал и вышел в гостиную через проделанную в стене арку. На полу, рядом с коробками из-под пиццы, лежали грязные ботинки. Крохотный телевизор плохо ловил каналы, а из ванны доносились звуки воды. Джек почесал лохматую макушку, достал из пачки Мальборо сигарету и закурил.

– Бенни, это ты там? – постучав костяшками пальцев по двери со стеклянными вставками, крикнул Джек.

– Черт! – обнадеживающе послышалось за стенкой.

Бенни был застигнут врасплох чужим пробуждением. Он, стоя в одном нижнем белье, покосился на силуэт за дверью и поспешил закончить свое дело.

– Ты хочешь в туалет? Подожди!

– Нет, я просто проверял, не сдох ли ты.

– Катись ты к черту, – блондин расфасовал белую дорожку с помощью маленькой открытки на Рождество и, по неосторожности задев её пальцем, выругался.

– Ты что там так долго?

– Иди нахрен! Дай мне спокойно отлить! – разозлившись, огрызнулся Бенни и, облизав испачканный в порошке палец, вновь выровнял линию, после чего, закрутив долларовую купюру в трубочку, снюхал кокаиновую дорожку левой ноздрей.

Слизистую оболочку слегка пощипывало – знакомое ощущение, к которому быстро привыкаешь, также, как и к наркотикам. Бенни прижался затылком к стене и, в ожидании эффекта от порошка, смотрел на свое отражение в пыльном зеркале. Глаза остекленели, как у восковой фигуры.

Когда ему стало лучше, он убрал за собой и нажал на кнопку слива, будто действительно сидел на толчке.

– Ты снова нюхал? – не успел Бенни распахнуть дверь, как столкнулся с насупившимся Джеком.

– Ты слив не слышал? – прошел мимо блондин. – Знаешь, твое недоверие оскорбительно.

Парень плюхнулся на старый диван, который Рокфри нашел рядом с мусорными баками, и скрестил ноги на собранном из ящиков стол. Обивка дивана по центру сильно изуродована, и дабы спрятать этот дефект, хозяин квартиры стелил на него тонкую марлю, которую Бенни, по своей неуклюжести, задел стопой.

– У тебя зрачки диаметром с меча для гольфа.

– Я для настроения, – подмигнул Бенни.

– У нас репетиция через три часа.

– Я ещё не завтракал. Дай денег, в магазин схожу.

Они будто не слышали друг друга, каждый беспокоился о своем.

– Во-первых, меньше трать бабки на дурь, чтоб не клянчить, – вымыв лицо и зубы, фыркнул брюнет, – а во-вторых, я потратил остатки с последней выручки на новую струну.

– Что ты с ними делаешь, что они постоянно у тебя рвутся? – закатил глаза Бенни и упал на плечо, позволяя веществу в организме играть с его рассудком.

– Музыку пишу, вообще-то.

– Хреново, значит, пишешь, раз рвется!

Джек сменил одежду на чистую и поставил чайник греться.

– Не связывайся с Бушем.

– Чего? – пробубнил Бенни, медленно покидая реальность. – Откуда ты узнал?

– Меня поймали его люди, говорили о тебе. Ты торчишь ему почти триста баксов!

Джек не забудет тот сырой вечер четверга. Шёл дождь, и на пустынные улицы района лег туман. Черная машина с граффити подрезала ему путь на перекрестке. Тогда он и понял как сильно влип Бенни. Быть должником гангстерам, особенно кубинцам, сравнимо с самоубийством. Бенни язык не повернется назвать ангелом, однако они друзья, а друзей в беде не бросают. Ясно как день, что у блондина серьезная зависимость и без чужой помощи ему от неё не избавиться. Бенни талантливый музыкант, виртуоз, сорвиголова, а люди, вроде него, увы, склонны сходить на скользкую дорожку.

– Я разберусь с ним, – заверил тот.

– Хватит скупать у него дурь. И расплатись с долгом, – требовательно обратился к блондину Джек, пнув в ярости диван. – Проснись! Задолбал лежать!

– Не указывай мне что делать, – равнодушно махнул рукой Бенни.

Репетиция состоялась, но без него. Первое время он пробыл в прострации, наслаждаясь цветным фильмом в своей голове, после чего потерял сознание. С сумерками он покинул квартиру Джека и, накинув на голову шляпу, отправился за пивом в магазин. Ему требовалось пройти пять кварталов, миновать прорванную канализационную трубу, по вине которой по асфальту растеклось дерьмо. Запах был не из приятных – у Бенни слезились глаза.

– Твою мать, – сплюнул блондин и завернул на следующем углу, решив сократить путь, но стремглав об этом пожалел.

Похоже, музыканта выслеживали, иначе бы не поймали столь просто, ведь Бенни мастер бежать от проблем. Он поздно заметил бежевый Кадиллак и группу смуглолицых мужиков, которые, указав на него дубинками, тут же завели двигатель машины.

– Твою же мать! – громче прежнего рыкнул блондин, пустившись в бегство, толкая прохожих на своем пути.

Кубинцы кричали ему в спину и грозились пристрелить. Бенни демонстративно выставил средний палец и, перепрыгнув гидрокран, юркнул в узкий переулок. Кубинцы, резко затормозив, издав колесами визг, ринулись за ловкачом. На этом фортуна оставила музыканта: его поймали и прижали к стене. Прежде, чем начать переговоры, парня хорошенько побили ногами и, когда он начал кашлять кровью, примирительно отступили. Типичная тактика вымогательства.

– Бенни, сукин ты сын, когда деньги вернешь? Буш уже нервничает.

– В его возрасте это вредно, – иронично подметил блондин, за что получил носком туфель в бедро.

Закашляв, он зажмурился и уступчиво покряхтел:

– Я же сказал, что верну.

– Знаешь, что он сделает с твоей белой тощей задницей, если попробуешь кинуть его? Тебе рассказать или лучше продемонстрировать? – грозно замахнулся афроамериканец и достал пушку. – Мы все дерьмо из тебя вышибем, только пикни.

Почувствовав дуло пистолета на своем затылке, Бенни сглотнул. По спине прошелся холодный пот – признак страха. Он и прежде попадал в неприятные ситуации, однако эта могла стоить ему жизни. Бенни это осознавал, жаль, что поздно.

Помолчав некоторое время, блондин, к чьей голове по-прежнему подставляли пушку, поднял руки вверх.

– Я понял.

– В общем, малыш, – присев на корточки, закурил второй, – если к концу осени ты не принесешь наши триста кусков, мы тебя, твоих друзей, семью, если она у тебя есть, всех на корм рыбам отправим. Ясно? Буш вторых шансов не дает, а ты уже все тридцать два истратил. Считай, ты поцелованный богом ублюдок.