Армянские предания
- -
- 100%
- +
Ахтамар
Каждой ночью к водам ВанаКто-то с берега идетИ без лодки, средь тумана,Смело к острову плывет.Он могучими плечамиРассекает лоно вод,Привлекаемый лучами,Что маяк далекий шлет.Вкруг поток, шипя, крутится,За пловцом бежит вослед,Но бесстрашный не боитсяНи опасностей, ни бед.Что ему угрозы ночи,Пена, воды, ветер, мрак?Точно любящие очи,Перед ним горит маяк!* * *Каждой ночью искры светаМанят лаской тайных чар:Каждой ночью, тьмой одета,Ждет его к себе Тамар.И могучими плечамиБороздит он лоно вод,Привлекаемый лучами,Что маяк далекий шлет.Он плывет навстречу счастью,Смело борется с волной.А Тамар, объята страстью,Ждет его во тьме ночной.Не напрасны ожиданья…Ближе, ближе… вот и он!Миг блаженства! Миг свиданья!Сладких таинств райский сон!Тихо. Только воды плещут,Только, полны чистых чар,Звезды ропщут и трепещутЗа бесстыдную Тамар.И опять к пучинам ВанаКто-то с берега идет.И без лодки, средь тумана,Вдаль от острова плывет.И со страхом остаетсяНад водой Тамар одна,Смотрит, слушает, как бьетсяРазъяренная волна.Завтра – снова ожиданья,Так же искрится маяк,Тот же чудный миг свиданья,Те же ласки, тот же мрак.Но разведал враг жестокийТайну любящих сердец:Был погашен свет далекий,Тьмой застигнут был пловец.Растоптали люди злыеЯрко блещущий костер,Небеса молчат ночные,Тщетно света ищет взор.Не заискрится, как прежде,Маяка привет родной, -И в обманчивой надеждеБьется, бьется он с волной.Ветер шепчет непонятно,Над водой клубится пар, -И вздыхает еле внятноСлабый возглас: "Ах, Тамар!"Звуки плача, звуки смеха…Волны ластятся к скале,И, как гаснущее эхо,"Ах, Тамар!" звучит во мгле.На рассвете встали волныИ примчали бледный труп,И застыл упрек безмолвный:"Ах, Тамар!" средь мертвых губ.С той поры минули годы,Остров полон прежних чар,Мрачно смотрит он на водыИ зовется Ахтамар.Братец-барашек
Двое сиротИдут вперёд.Дорога в зной нелегка..Жара палит,И пыль пылит.Ни речки, ни родника…Сестра Мануш постарше была,Крепилась она в пути.Она бы жажду перенесла,Но братец не мог снести.Идут, идут и видят ониГлубокий след, в нём стоит вода.Сестричка-джан, мне так хочется пить!Ты дашь попить мне, сестричка, да?Нет, братец-джан, то коровий след -Напьёшься и станешь коровой вмиг.Потерпим немножко. Ещё чуть-чуть:Сейчас студёный найдём родник.Двое сиротИдут вперёд.Дорога так далека…И зной палит,И пыль пылит.Ни речки, ни родника…Идут, идут и видят ониСлед от копыта, а в нём вода.Сестричка-джан, мне так хочется пить!Ты дашь попить мне, сестричка, да?Нет, братец-джан, это конский след -Напьёшься и станешь лошадкой вмиг.Потерпим немножко. Ещё чуть-чуть.Сейчас, сейчас мы встретим родник.Двое сиротИдут вперёд.Дорога так далека…И зной палит,И пыль пылит.Ни речки, ни родника…Идут, идут и видят они -Следок небольшой наполнен водой.И братец не может дольше терпеть:Тайком зачерпнул он воды рукой.Сестра обернулась: где же брат?.Барашек маленький сзади идёт.Барашек жалобным взором глядитИ, грустно блея, бежит вперёд…Бедняжка Мануш! Что делать ей?Ломает руки она в слезах.А братец-барашек бежит за ней.Испуг и горе в его глазах.Двое сиротИдут вперёд.Мануш с барашком вдвоёмВ слезах идут…Как грустно тут,В безвестном краю чужом!Идут. Их голод и зной томят.Идут, не зная куда…И вдруг – деревья листвой шумят,Родник, и звенит вода.Пьют вдоволь сироты, к воде припав.Потом на дерево влезла сестра,А братец отведал душистых трав.Лужайка от ярких цветов пестра.Но вдруг – и топот, и ржанье, и смехВ лесу вечернем, что тих был и пуст.И звуки всё ближе, и в звуках техИ песня, и хохот, и веток хруст.И вот, золотой уздечкой звеня,Подводят слуги коня к воде.Но что в роднике пугает коня?Он встал на дыбы, словно быть беде.Взглянули слуги, а в родникеЛицо прекрасное отражено.Промчится ветер невдалеке,И зыблется в струйках воды оно.Наверх взглянули они, а тамКрасавица, светлая, как заря.Сидит она, прижавшись к ветвям,И смотрит, ни слова не говоря.Каких только нет на земле чудес!Дивятся все в глубине души:Как диво такое попало в лес,На дереве диком сидит в тиши?Кто ты? Виденье иль человек?Если виденье, сгинь, пропади.А человек – так с ветвей сойди,Лучший найдём для тебя ночлег.Кто ты? Откуда? Нам невдомёк,Как очутилась ты среди нас.Что за горе тебя, дружок,В лес привело в этот поздний час?Горе сиротства нас привелоВ эту лесную глушь, -С дерева отвечает имСкромная наша Мануш.– Нет у нас крова, нет родныхВ огромном мире земном.Ночь подходит. Страшно однимВо мраке ночном лесном.Горят во дворце алмазы, янтарь…Приводят сироток в царский покой.Красавица, кто ты? – воскликнул царь.Зачем барашек безмолвный с тобой?И вот Мануш рассказала о том,Что было рассказано мной в стихах.Да здравствует царь на троне своём,Пусть он разберётся в наших делах.Царь выслушал грустную повесть сирот.Приятна Мануш для его очей.И в жёны себе он её берёт.Семь дней он пирует и семь ночей.Забыла Мануш о тяжёлых днях,Не знает отказа она ни в чём.А братец-барашек в густых садахПасётся, довольный своим житьём.Жила во дворце, завистлива, зла,Старуха-служанка. Злодейку туОднажды чёрная зависть взяла,Что любят все девочку-сироту.И входит старуха, злобу тая,В покои к царице – и льстиво ей:Пойдём-ка, царица, краса моя,Сведу я купаться тебя скорей!И вот, обольстивши, ведёт к воде,Бросает в озёрную глубину,А дочь, в одежду Мануш одев,К царю посылает, словно жену.Лица не видать под тканью густой.Обманщица входит в царский дворец.Властитель считает её женой,Она надевает царский венец.Но что это сталось с барашком вдруг?Никак не заманишь его домой.По берегу, блея, сделает круг -И снова бежит на берег другой.Что делать с барашком?Нейдёт он прочь.Подумав, решила старуха-мать:Пусть притворится больною дочь.И уложила её в кровать.Несут ей яства – и это и то,И просят-молят немного съесть.Не смотрит притворщица ни на чтоИ просит мяса барашка принесть.Мануш, Мануш, но ведь это твой брат!Ужели же сестры братьев едят?!Обманщица дальше ведёт игру:Подайте мне то, что велю, сейчас!Кричит: "Погибаю!" Кричит: "Умру!"И царь издаёт ужасный приказ:Костры разложить,Ножи наточить,Барашка убитьИ мяса податьЦарице в кровать,Чтоб ей не хворать.Издал он приказ и с тайной тоской,И с тайной тоской бродил над водой,И думал он грустно: "Ну как моглаМануш его милая быть так зла?"И плачут скалы, что вкруг стоят.И блеет и плачет барашек-брат,И мечется, бедный, над бережкомИ человечьим кричит языком:Сестричка-джан! Сестричка-джан!Разводят костры,Разводят костры!Ножи уж остры!Сестричка-джан! Сестричка-джан!Услышь ты меня,Спаси от огня!И слышит царь, удивления полн, -Доносится голос из синих волн.Знакомый голос и смутен и глух,Взывает и нежно терзает слух:Братец-джан! Братец-джан!Бездомный ты мой,Сестры нет с тобой,Барашек мой, джан!Томлюсь я на дне,Во тьме, в глубине.Не видно мне дня,Не слышно меня.Обманщица зла!Ужасен обман!Погибель пришла,Барашек мой, джан!Услышал царь – и скорей домой.Покровы с царицы срывает он,Срывает и видит – о, боже мой,Кто сел обманом на царский трон?Сюда, рыбаки, свой невод скорей!Достаньте Мануш, голубку мою!Сюда, палачи, в глубь водных зыбейКидайте старуху и дочь-змею!Разгневался царь. Не уймёшь никак…За ним возмущённый гудит народ.Бросает в озеро невод рыбак -Мануш достают из глубоких вод.Мануш достают и на трон несут.Но кто это рядом стоит, пригож?То братец сбросил шкурку и тутСовсем на барашка стал не похож.Барашек красавцем-юношей стал, -Широкие плечи, разумный взор.Не блеяньем жалким раскрыл уста -Повёл человека живой разговор.А тех, что обманом взяли права, -Старуху-злодейку и лгунью-дочь, -Надев на шеи их жернова,Бросают в озеро в ту же ночь.Уж не грустятСестра и брат.Забыли о страшном сне.И снова мир,И жизнь, как пир.А зло – на озёрном дне.Гибель художника
В одном из селений древней Армении жил странный художник по имени Мануг. Иногда красивого человека писал он уродом, а случалось, немощного изображал богатырём. Многие его не любили. И мстили, как могли: то детей его обидят, то овцу прирежут. А овца для бедняка, что для богатого – отара…
Мануг работал ожесточённо и много. Но никто не хотел покупать его картины. Чем больше он работал, тем больше беднел. Любой гончар или кузнец жил лучше художника. Мануг стал думать, что людям нужнее горшки. С недоумением спрашивала жена художника:
– За что Господь наказал меня? У других мужья, как мужья: сеют, пашут, жнут. А этот только и знает, что малевать…
Раздумья и одиночество гнали художника в горы. Однажды на скалах Мануг встретил гончара.
– Добрый свет, брат Ованес. Чего подскочил? И ты боишься?
– Ты не зверь какой, чего тебя бояться?
– Все меня избегают. Решил, что и ты…
– Люди не любят тех, кто не работает.
– Ованес, Ованес, да возвысится твой дом! Я тружусь день и ночь. Тружусь, как вол. А ты мне говоришь такие слова…
– Это не работа. Прямых ты кривишь, кривых выпрямляешь. Рисовал бы, как все.
– Как все – это проще. Труднее быть самим собой. Но не будем ссориться, брат Ованес. Ведь и ты лепишь горшки не такие, как у всех. Потому что ты художник.
– Но мои горшки берут, а твои картины – нет. Значит, не туда идёшь.
– Ованес, ведь я тебя не учу, как лучше лепить горшки. Хотя мог бы. А вот художников почему-то поучают все.
– Учить меня? Гончара – гончарному делу?! – возмутился тот.
– А зачем ты поднялся в горы? – улыбнулся Мануг. – Глину искал? Её у тебя во дворе целая гора. Твои горшки – всегда нарасхват. Нет, ты пришёл глянуть на травы. В каждом листке ищешь незнакомое и говоришь себе: «Уже было». Я видел многое, созданное тобой.
– Скажи, – почему-то прошептал гончар.
– Потому что не туда идёшь. Горы отдали тебе всё – и большего не требуй. Иди к людям. К внуку своему. Присмотрись. Малыш, пуская пузыри, борется с пелёнками, опутавшими его: стремление к свободе развивается с детства. У ребёнка большая голова и тонкие ног
Создашь ты его, порадуешься и снова загрустишь. Тогда на празднестве, где люди поют, смеются, танцуют, тебя удивит, сколько в селении стройных девушек. А среди них одна, со стыдливо-гордым взглядом, гибкой шеей, чёрными косами до пят – та, которую ты всю жизнь искал. И родится у тебя тонкостанный кувшин. Не кувшин – молодость. Звонкий, сам поёт. Создашь его, и не будет счастливее тебя человека.
Все устают, Ованес, от всего устают. И ты забудешь, как бывал счастлив, найдя новый узор, оттенок, изгиб… Начнешь по-новому искать ещё не созданный кувшин, искать смысл своей жизни. Остановишься, когда найдешь, перед седобородым дедом. С головой, ушедшей в плечи. Мозолистыми руками. Натруженными ногами, будто вросшими в землю. Ногами, прошедшими не одну сотню вёрст. Спина старика согнулась под тяжестью лет. В глазах глубина небес и величие гор. Сила старости – в мудрости. А там, где мудрость, крика не может быть: не спешит старик раздать накопленное случайным людям. Увидишь его, и будто молния тебя озарит – как соединить глубину небес с величием гор через согнутую спину, натруженные узловатые руки-ноги, сжатую мудрость губ, чтобы через него – одного – передать трудолюбивый народ… Вот когда создашь ты большой кувшин. Не кувшин – итог своей жизни. Ованесу тут же захотелось одарить художника. Но он не знал, как и чем. Поспешно сказал:
– В селении думают о тебе, как о сумасшедшем. Но ты – ясновидец!
Разгадываешь мысли и людей видишь насквозь. Сразу нашёл то, что я годами искал. Одного не соображу: почему не рисуешь иконы?
– Ованес! Бога надо искать, найти, понять! И не выдумать – увидеть хочу, чтобы спросить, почему в мире так много зла.
– Тогда рисовал бы богачей, как они хотят. Зачем коверкаешь их? Так и моришь голодом и жену Майрам, и своих детей, Мануг.
– Ованес джан, зря о детях сказал. А жена – что жена? Им всегда всего мало. Дар даётся немногим. Немногим, но для всех. Смею ли я продать, что не только моё? Даже ради детей. Вырастут – поймут.
– Не сердись, Мануг джан, не для обиды спросил. Лучше посмотри на наши горы. Видишь, сколько камней? Мечта моей жизни – разбогатеть, закупить во всех селениях арбы и на них привезти землю из долин – прикрыть выступы. Бог свидетель, эти камни – кости наших
Вздрогнул художник. Впился глазами в доброе лицо Ованеса, словно видел впервые, рывком обнял его, резко повернулся и побежал в свой старый дом. А скоро жена художника увидела картину: с чудовищем сражался богатырь. И был он лицом похож на гончара.
Майрам поспешила насмешить соседей. Соседи – своих соседей. Вскоре чуть ли не всё селение хохотало до слёз. Почти каждый встречный теперь кричал гончару:
– Ва! Храбрый Ованес! Долгих лет, спаситель! Спеши взять меч-молнию, враг на нас идёт!..
Маленький, тщедушный, хромой Ованес, опустив голову, сгорал от стыда. Нигде не мог он укрыться от насмешников. Проклинал:
– Будь чёрным день встречи в горах, Мануг! Чтобы высох твой род! Чтобы погасло твоё солнце! За что, бессердечный, посмеялся над стариком? За что сделал посмешищем.
Смех людей не смутил Мануга. Он раздумывал: «Они смеются не надо мной. Просто отвыкли от правды. Сами себя не видят, не знают, не понимают. А долг художника – помочь им подняться. Пусть я живу хуже башмачника: разве не знаю, как стать богатым? Но для этого надо кривить душой. Обман же обману рознь. От обмана купца – сотни обедневших. От лжи художника – целые поколения. Пусть простят мне мои дети. Вырастут – поймут…» Размышления прервал стук. Неслыханно! В низкую дверь вошёл князь в сопровождении слуг.
– Добрый день, Мануг! Добрый день, варбед! Покажи, покажи, что творишь с людьми. Говорят, ты мастер смеяться над ними?
– Да будет, князь, к добру твой приход. Я пишу сородичей, какими их вижу. А им кажется, что они лучше или хуже. Из-за этого и обиды. Даже добрейший Ованес проклинает меня…
Князь начал рассматривать картины. С одного полотна на него дерзко смотрел крестьянин. «В глазах моих крестьян – покорность. Они согнуты нуждой. И чем беднее, тем покорней. Зачем дерзкие?»
Нахмурился князь, но сдержал себя. Остановился перед другой картиной: на лань охотились турок, византиец и перс. От раненой лани тянулся кровавый след, похожий на очертания Армении. Князь поспешно отвернулся. И здесь увидел портрет юноши, известного своим уродством. Юноша жил подаянием, но никогда не радовался, не благодарил и не крестился, если даже подавали щедро. На портрете одухотворённо смотрел на луч солнца, который надвое рассёк мрачную тучу.
Осмотрев ещё несколько картин, князь вновь подошёл к портрету юноши. Возвышенный образ захватил его.
– Если и меня напишешь не хуже, награда будет достойной.
Пронзительно взглянул художник в красивое лицо князя. И вздрогнул: чуть ли не все пороки прочёл на красивом лице властелина. Твёрдо ответил:
– Нет! Таким я не могу тебя написать!
– Что, и мне для этого надо стать горбатым? – усмехнулся князь.
– Горб юноши – муки и надежда народа. И ты, князь, горбат. Но твой горб – пороки и злодеяния.
Расхохотался князь.
– Нет! Таким я не могу тебя написать! – повторил художник, переведя взгляд на портрет.
– Мануг, ты беден, потому что упрям. А ведь твои дети не хуже других, – и к ногам художника упал тугой кошелёк.
– Кто несёт правду, не бывает богат. Возьми кошелёк, князь, я неважный льстец, – ещё не досказал он, как ворвалась жена – Майрам.
Она схватила кошелёк, прижала к иссохшим грудям и с ненавистью посмотрела на мужа:
– Нет, ты будешь рисовать! В селении нет человека, кому мы не должны. Ради детей прошу, не ради себя. Уступи хоть раз! А не уступишь – не надо! Я сейчас же раздам долги, а ты с князем рассчитывайся сам… – и раздражённо хлопнула дверью.
С омерзением писал князя Мануг. Падала палитра. Ломались кисти. Терпеливо сидел перед ним князь. Почтительными тенями в стороне стояли слуги.
Когда все кисти были переломаны, князь послал слугу за новыми. С другими кистями, не имевшими прошлого, дело пошло не так скованно. Покорными псами лизали они все краски подряд.
Через несколько новолуний князь забрал портрет. После этого посыпались заказы именитых…
Мельничными жерновами закрутились дни, недели, годы, увеличивая доходы и седины художника. И странно: чем меньше работал Мануг, тем больше богател. Заморские мастера выстроили ему дворец. В его конюшне стояли скакуны лучших пород. Жена Мануга тонула в шелках. Дочери блистали драгоценностями. Сыновья небрежно швыряли золотыми. А самого Мануга знатные наперебой приглашали в гости. Молча ездил он на всякие торжества. Молча ел и пил. Не успевал встать из-за одного стола, как его усаживали за другой. И вновь вино, тосты, весёлая музыка, звучавшая для художника погребальным плачем. Никто не догадывался, что Мануг перестал видеть людей такими, какие они есть. Теперь их видел такими, какими они хотели выглядеть. Легкие кисти тянула вниз тяжесть кошельков. Лестью затуманились когда-то пронзительные глаза. Сальными стали руки от жирных шашлыков. С ненавистью смотрел Мануг на жену, толкнувшую его на этот путь. Невзлюбил и детей, которых богатство растило ленивыми и чванливыми. Они сорили деньгами, пахнувшими унижением отца.
А вскоре на людей обрушился мор. Болезнь свирепой тучей носилась по селениям: кто был силён – ослаб, кто был слаб – погиб. Люди вспомнили Бога и поспешили в храмы. Начали резать скот во имя всемогущего. А тщедушный Ованес не заболел. Не слегли ещё несколько чабанов. Задумался гончар: почему бы? Догадавшись, собрал всех, кто ещё мог ходить. Привёл на горные луга, где искал для своих кувшинов новые формы. Сказал измученным людям старик:
– Если небо бессильно, сами спасём себя. Чабаны здесь пасли овец – не слегли. Я рвал эти травы – не заболел. Oелебны они! Давайте соберём травы. Будем поить соком слабых и больных. Поднявшиеся на ноги пусть спасают других.
Долго боролись за жизнь. Страшный недуг наконец отступил. Исцелился народ и прославил Ованеса. Песню о нём сложил ашуг. Тут вспомнили о картине Мануга: сражается с чудовищем богатырь, и лицом он похож на хромого гончара. Священники признали в нём святого. Картину повесили в церкви, на видном месте. Она стала иконой. И толпа, до этого хохотавшая над ней, теперь со слезами молилась на неё. С тех пор, как семью Мануга спасли крестьяне, в просторном дворце стало тесно ему. Однажды ночью он не выдержал. Вышел из покоев и направился в горы. Но горы его встретили враждебно: неистово хлестал дождь, яростно упирался ветер, сбивая с ног. Мануг скользил к пропасти. Падал, и пачкались дорогие одежды. Поднимался он – ветер гнул, сгибал, швырял на камни. Мануг с горечью думал, вытирая кровь: «Я купил земные блага, отдав взамен свой волшебный дар. Отдал и обессилел. В бедности силу я черпал в горах, а теперь и горы обессиливают меня…»
Не преодолев подъёма в суровых горах, Мануг к рассвету вернулся назад. Крестьяне уже запрягали быков. Озябшие дети помогали им. «А мои ещё спят – устали от танцев и пиров. И долго ещё будут спать… Да и я усыплён. Разве раньше мог бы пройти мимо крика нищеты!» – И вдруг за спиной услышал голос гончара:
– Никого теперь не видит Мануг. У него сейчас позолоченные глаза!.. Сжался Мануг от оскорбления – знал: заслуженного – и побежал в старый дом. Выбил заколоченную дверь. Схватил поломанные кисти, когда-то верой и правдой служившие ему. Прижал к груди. И сказал он кистям, как погибшим воинам:
– С тех пор, как я вам изменил, души обездоленных стали недоступны мне. Я куплен богатством, которое уродует моих детей, похитило мой дар. Теперь я не хуже других обманываю народ. Но обманывать можно и без позолоченных глаз. Так пусть же ослепнет уводящий Упал Мануг на палитру с засохшими красками. Палитра покрылась кровью – последней краской художника.
Голубиный скит
Ленк-Тимур пришел – изувер, палач;С ним – огонь и меч, с ним – туга и плач;Не узлом сдавил нас удав-дракон —Наше племя враг полонил в полон.На прибрежье, где дышит мглой Севан,У озерных струй он разбил свой стан —Там, где, к богу сил воскрылясь душой,Сторожит наш край монастырь святой.В те поры в скиту – опекун армян —Преподобный жил схимонах Ован,День и ночь молясь за родной народ,За крещеный люд, за неверный род.Как прознал Ован из затворных стенЗлых татар набег, христианский плен,Осерчал зело, затужил вельми,Что владеет так сатана людьми,Не скончал молитв седовласый мних,Хвать за жезл – и вон из ворот святых.Бормоча идет куда путь ведет.В забытьи – на гладь бирюзовых вод:Заплескал Севан, но седой росойДоплеснуть не смел до ступни босой,Как увидел то басурманский князь.Хилым былием задрожал, склонясь,Завопил, завыл с высоты крутой:«Не гневись, вернись, человек святой!С миром в дом вернись!» – Так взмолился хан;Повернул стопы в монастырь Ован.Чуть на брег сухой оперся жезлом,Бьет угоднику супостат челом:«Ты бери с меня, что велишь старик,Золоту казну, аль на власть ярлык!»«Не купить меня ярлыком, казной,Отпусти, отдай мне народ родной!Пусть, куда хотят, без помех идут,Песню вольную жития поют!Аль в поднебесьи уж простора нетПтицам божиим? Али тесен свет?»Лиходей в ответ: «Столько душ отдам,Сколько душ войдет в монастырский храм,Ну, ступай, старик, да не помни зла!»И велел тотчас с одного крылаЗаходить толпе полоненной в скит:Столько вольным быть, скольких храм вместит.Стража грозная от застав ушла;Потянулся люд, что река текла,За святым вослед чрез одно крыло:За сто тысяч их в малый скит вошло, —Не наполнился и один притвор.Удивляется басурманский ворДиву дивному, сторожам кричит,Новых пленников отпускать велит.Тучей люд валит, в церковь вваливает, —За тьму темь число переваливает:Все не полон скит, все гостей зовет;А людской поток плывет, да плывет.Уж и в третий раз Ленк-Тимур кричит,Остальной полон распускать велит.Идут задние, и – за рядом ряд —Все прошли во храм. Одичалый взглядВодит лютый враг до окружных гор:Пленных нет, как нет. И все пуст собор,Ужаснулся хан: «Это явь иль бред?Обыскать весь скит! Разыскать их след!»Входят бирючи во святой притон:Там Ован один; на коленях он, —Очи ввысь вперил, – словно в землю врос;Борода влажна от обильных слез.Сколько в малый скит ни вошло армян,Обернул их всех в голубей Ован, —Умолил на то благодать с небес, —И в родимый дол, и в родимый лесВыпускал он птиц на живой простор:Все в приют ушли неприступных гор.Упорхнули все – и сполох утих,И стоит, один, на молитве мних.Десница и меч
Покоряя страны, порабощая народы, дошел до Армянского нагорья мировержец Тугрил. Захватил он множество уделов, превратил в развалины великолепную столицу Багратидов – Ани и, наконец, раскинул стан на берегу Ванского моря.
На рассвете, глядя на окутанный синей пеленой остров Ахтамар, предводитель сельджуков замышлял новые завоевания, мечтал о новой славе.
Его раздумье прервал гонец вестью о том, что. несмотря на яростные приступы, осажденный замок Арджеш не сдается, ибо как лев сражается во главе своих смельчаков обороняющий крепость юный годами, но уже зрелый воин, сын владетеля края Татул.
– Молод Татул, – рассказывал вестник, – но великан он ростом и обладает силой сорока буйволов. Ростом он по плечу всаднику, не знает промаха стрела его, а дуга широкотетивного его лука напоминает радугу.
Отдает он приказ – и крепостные стены дрожат от громового его голоса!
Мрачно выслушал вестника Тугрил. Схватившись за рукоятку меча, повелел он сыну сестры, своему единственному наследнику:
– Даю тебе, Давуд, срок до восхода солнца: покоришь крепость и живым приведешь ко мне Татула!
– Повелел – будет исполнено! – отозвался Давуд и, вскочив на коня, поскакал к замку.
Увидев юного всадника на игравшем под ним скакуне, Татул крикнул:
– Выслушай меня, о правая рука и наследник могущественного Тугрила! Зачем нам истреблять безвинных людей и навлекать на себя проклятия женщин и стариков?!
Но надменный сельджук прервал Татула:
– Не жди пощады от меня! Если не хочешь кровопролития, – сдайся, склони свой меч перед великодушием всесильного Тугрила, и он сохранит тебе жизнь!
– Милости не прошу я у врага, а у тебя – жизни! – усмехнулся Татул – Коль бесстрашен ты, выходи, скрестим мечи, и пусть одержит победу тот, у кого десница сильнее и у кого дело правое.
В замешательство привел Давуд а неожиданный вызов: почувствовал страх он, припомнив рассказ вестника. Но горд был Давуд и самолюбив. Никогда в жизни не отступал он перед врагом, ни разу не дрогнул меч у него в руке.
Задумался на мгновение наследник Тугрила и высокомерно ответил:
– Принимаю твой вызов! Померимся силами, и ты почувствуешь мощь моего меча, как почувствовали ее другие богатыри, начиная от Турана до Ирана и от Турана до Вана.
И задрожала земля. Воины со страхом следили, как сшибались мечи с бронзовыми щитами у сражавшихся. Гром щитов и лязг мечей донесся до лагеря сельджуков, долетел до шатра самого Тугрила.
Вдруг смолк лязг мечей, и все нагорье погрузилось в тишину. Замерли взметнувшиеся волны Ванского моря, и только что выскользнувший диск солнца застыл на склоне горы.