Перкуссия

ГЛАВА 1

Очередная тяжелая ночь. Соломон вновь поднялся с кровати, взял сигарету и подошел к распахнутому настежь окну. За ним, как и прежде, ничего стоящего не происходило: всего лишь небольшие стычки вечно бунтующих представителей «голоса сердца» и сдерживающих их «санитаров». Но как же это было невыносимо… Они ненавидели друг друга настолько, что казалось, будто принадлежат к разным культурам, вероисповеданиям или даже расам, хотя на деле большинство из них были выходцами из обычных, очень близких, а порой и единокровных семей.

Сам он не относился ни к одной из этих сект. Его работой было пассивное наблюдение за бунтующими, а также посильный контроль с анализом происходящего. Когда пару лет назад все началось, ему, как и всем вокруг, казалось, что перед ними очередной сбежавший из лаборатории вирус, который со временем купируют, придумают вакцину — и жизнь вернется в прежнее русло. Однако все повернулось совершенно иначе. Мир, в котором они оказались, неожиданно стал враждебным, и по большей части не из-за зараженных, а по собственной воле людей, просто не справившихся с новыми обстоятельствами.

Люди перестали понимать друг друга. Произошло это настолько быстро, что никто уже не помнил, что стало причиной конфликта. Из-за развития технологий редкие голоса разума буквально утонули в потоке лжи, пропаганды, агрессивности тех, для кого свое мнение было важнее правды, и всеобщей глупости. На земле царил хаос, и казалось, сделать с этим уже ничего нельзя. Отныне черное объявлялось белым, а белое — черным.

С момента начала эпидемии с ним самим тоже произошло очень болезненное событие. Его мать, которая всегда была очень доброй и никогда раньше ничем, кроме сериалов и любовных романов, не интересовалась, вдруг начала превращаться в агрессивное и абсолютно неуправляемое существо. Изменения не были внезапными, скорее постепенными, однако они произошли, и вскоре ее пришлось изолировать. Диагноз был неутешительным — она заражена.

Соломон много думал о том, как это могло случиться, даже проводил расследования, но загадка новой эпидемии как раз и заключалась в том, что никто не понимал, откуда эта болезнь взялась и как начинается. Даже ученые в один голос твердили, что активация вируса очень нестандартная и для исследований понадобятся годы. Однако время шло, но решения не находилось, и надежда на него почти угасла.

Само заболевание протекало крайне странно: после заражения многие люди чувствовали ломоту в теле и конечностях, затем наступала стадия повышенного раздражения, за ней — кровотечения из ушей и носа, потом следовал период небольшой ремиссии, а в конце — полное погружение в болезнь, которое сопровождалось невероятным всплеском агрессии по отношению к другим людям. При этом все зараженные продолжали сохранять свои прежние когнитивные способности, вплоть до понимания того, что убивать никого нельзя. Однако они все равно бросались на здоровых, мотивируя свои действия тем, что те — демоны и чистое зло, которое необходимо уничтожать. В своих действиях они не гнушались ничем, вплоть до убийств младенцев самыми шокирующими способами.

Соломон помнил, как в самом начале, еще в составе своего подразделения, он был направлен на расследование одного из самых жестоких нападений. Ему пришлось смотреть на распоротые животы беременных женщин, изувеченных детей и отрезанные головы. При этом почти все пойманные были свято уверены, что это не они нападают, а нападают на них, что это не они агрессоры, а те, кто сейчас держит их в плену, — самые настоящие исчадия ада, которым нет места в «небесном царстве». Любые доводы разума не срабатывали. Ответ всегда был один: вы все должны сдохнуть, а если не согласны, то это как раз и подтверждает, что вы — настоящие демоны. Можно было бы сказать, что это какое-то общее помешательство, но по мере разрастания эпидемии стало понятно: это целенаправленное воздействие вируса, и именно оно действует настолько разрушающе.

Проанализировав происходящее, правительства почти всех стран создали специализированные лагеря-лечебницы для зараженных, а позже и целые санитарные зоны. Это, безусловно, не решало проблему, но позволяло вернуть временное спокойствие в жизнь обычных граждан. Отныне памятки о том, как распознать зараженного, висели на каждом столбе и ежедневно раздавались при любом удобном случае. Однако это породило новую проблему: люди со специфическими, но вполне обычными заболеваниями внезапно начали подвергаться изъятию из семей и насильственному перемещению в те самые «санитарные парки», где зараженные их тут же убивали.

Такие безответственные действия правоохранительных органов вызвали новую волну социального недовольства, что позволило выйти на сцену мощному движению под названием «голос сердца». Его адепты были уверены, что зараженные — жертвы, которых обязательно нужно спасать и оберегать, поскольку они пострадали от действий властей и теперь нуждаются в защите. Любой, кто говорил иначе, объявлялся этим движением «мертвой душой», и никакие доводы не работали. Наравне с этим движением возникло ответное — «санитары», которое всеми силами старалось противостоять алогичности происходящего, но, как и следовало ожидать, было намного малочисленнее и потому часто проигрывало.

Вспомнив и обдумав все это в очередной раз, Соломон наконец закурил. Он никак не мог понять, что и где упустил. Как так получилось, что он проиграл даже в собственной семье? В какой момент это настолько поглотило их и почему стало неразрешимым? Вопросам не было конца, они мучили его каждую ночь, но он все равно продолжал их задавать и анализировать происходящее. Ему казалось, что выход на поверхности и разгадка совсем рядом, однако, как бы он ни старался, найти хотя бы временное решение не получалось.

Тяжелые мысли в очередной раз прервала дочь Лика.

— Пап? Опять не спишь? Рано еще.

— Милая, ложись, у тебя завтра экзамен, — не поворачиваясь, ответил он.

— Я-то помню. А вот ты помнишь, что у тебя через три часа очередное совещание в твоем «любимом министерстве суперправоохранительных дел»? — последнее было произнесено с явной издевкой.

— Я справлюсь. Оставь меня, пожалуйста. И хватит заходить ко мне без стука.

— Для этого попробуй хотя бы не курить на всю квартиру. Я, между прочим, тоже в ней живу! И ты, насколько я помню, обещал бросить!

После этих слов послышался громкий хлопок двери и недовольные удаляющиеся шаги.

— Так, я вроде в своей комнате курю, и окна настежь открыты, — устало возразил он вполголоса. — Хотя ты права, обещал бросить.

Нелегко было в таком признаваться, но она всегда была права. Это касалось почти всех сфер их маленькой общей жизни: его бесконечной работы, из-за которой он вечно отсутствовал, ее постоянного желания кормить его правильной едой и витаминами, пожеланий вроде нового ремонта и вечного контроля того, сколько сигарет он выкурил. С ней сложно было спорить, и он, немного позлившись, каждый раз понимал: она хочет сделать лучше, а он, как старый дурак, вечно воюет и с обстоятельствами, и с нею заодно.

Еще немного подумав и вновь обругав себя за неправильное поведение, Соломон начал собираться на работу.

Глава 2

Он прибыл на место, как всегда, раньше положенного и, по обыкновению, первым делом направился не в офис, а в бункер под ним. Там обитало самое умное, по его мнению, существо, и никто, кроме него, не мог разрешить сложившуюся проблему наилучшим образом.

— Привет, Геина.

— Доброе утро, господин Брант.

— Есть результаты?

— Поиск решения находится на уровне 80 процентов.

— Сколько еще понадобится?

— Пока сложно сказать, но я уверена, что мы получим первые результаты через пару месяцев.

— Новые очаги заболевания за последнюю ночь выявлены?

— Нет, информации о новых вспышках от «жуков» не поступало.

— Хорошо. Как там зараженные?

— Большинство по-прежнему отказываются питаться и продолжают бросаться на ограждения.

— Как, по-твоему, им можно помочь?

— Боюсь, что никак.

— Да брось, ты точно знаешь, как из этого выйти.

— Мне сложно анализировать особенности заболевания, о котором у меня не хватает сведений.

— Насколько я знаю, у тебя уже есть все доступные данные.

— Того, что в меня загружено, недостаточно для поиска полноценного и тем более гуманного решения. Я должна продолжать анализ.

— Да, прости. Ты большая молодец. Я просто немного на взводе сегодня.

— Опять поругались с дочерью?

— Не опять, а снова. Это наша вечная битва. Может, как-нибудь между делом изобретешь вакцину от курения?

— Она давно изобретена, но вы ее игнорируете.

— Ах да. Вечно забываю.

— Вы не забываете, вы просто не хотите бросать курить.

— И это верно.

— Вы, вероятно, хотите поговорить об этом?

— Нет, от очередной лекции я, пожалуй, воздержусь. Держи меня в курсе, если что-то изменится.

— Безусловно. Я сообщу вам первому.

Закончив этот стандартный, почти ежедневный диалог, он устало вышел за бронированную дверь, миновал все посты, поднялся наверх, вышел на улицу и присел на лавочку в сквере перед мрачным зданием департамента. Поднял голову и прочитал надпись под крышей: «Департамент национального порядка» и ниже слоган: «Порядок — гарантия свободы». Усмехнулся и снова опустил голову. Курить хотелось неимоверно, но в этот раз совесть не позволяла. Нужно было хотя бы сегодня сдержаться. И наверное, у него бы даже получилось, если бы вскоре рядом не возник его верный друг и по совместительству коллега и молча не протянул пачку. Соломон покорно вытащил сигарету и закурил.

— Достала эта дура, — без приветствий начал он. — Вечно чем-то недовольна. Она не любит меня, отвечаю.

— Ты не умеешь с ней общаться. Геина слишком умная, а ты постоянно несешь какую-то чушь.

— Напомни, кто из нас тут человек? И кого ты обязан защищать? Я должен стоять выше по иерархии. Она же просто куча железок с искусственными мозгами.

— Макс, ты и впрямь невыносим. Смирись.

— Ну ты же меня терпишь.

— Сам удивляюсь, как мне это удается.

— Ой, не ной. Ты тоже не подарок. К тому же не такая уж она и умная. — Он шумно затянулся. — Ты помнишь, сколько времени ей дали на решение этого вопроса? А она только и твердит, что сведений недостаточно. Какие еще данные ей нужны? В ней есть всё, вплоть до ДНК всех зараженных, но она продолжает твердить, что ничего не понимает.

— Конкретно она занимается этим всего полгода.

— Но до нее были прототипы, и все их исследования загрузили в эту новую версию. А она теперь, как настоящая баба, ломается и набивает себе цену.

— Отстань уже от женщин, ей-богу.

— А что не так? Все они такие. Вот взять, к примеру, тебя. Ты вроде отличный мужик: добрый, заботливый, дочь сам вырастил. Волосы, конечно, не стрижешь — уже до шеи почти отросли, и щетина небритая, но цвет ярко-черный, седины нет, мускулы на месте, жира никогда не было. Лицо, правда, грозное, но это значит, лишь то, что ты - настоящий самец. Однако ни одна к тебе за все время после смерти жены не клеилась. А все почему? Да потому что ты одинокий отец, а такие им не нужны.

— Ты правда идиот, Макс. — покачал головой Соломон. — Во-первых, дочь я не один вырастил, а с помощью матери. Во-вторых, у меня нет времени на отношения. И наконец, в-третьих, это не они должны клеиться, а я.

— Попробуй сейчас к ним пристать, — обиженно возразил друг. — Сразу комиссия по безопасности загребет. Это они нас давно выбирают, а не мы их.

— Так и должно быть. Женщине лучше знать, от кого иметь детей.

— Зачем обязательно дети? Можно же просто встречаться.

— Вот это тебя и подводит. Какая бы женщина ни была, она всегда ищет именно единственного.

— Тебе хорошо говорить: у тебя уже была семья и любовь, и теперь есть дочь. А у меня никого, кроме мамы и собаки. И приставать ни к кому нельзя!

— Дело не в том, что нельзя, а в том, что ты ведешь себя в этот момент как полный придурок.

— Опять ты меня гнобишь. Да что я, блин, делаю не так?

Соломон повернулся к нему и прищурился. Макс не был некрасивым, скорее даже миловидным: короткие светлые слегка вьющиеся волосы, большие яркие серые глаза, прямой нос и немного вытянутое лицо. Веснушек много, но это вряд ли проблема. Фигура тоже неплохая — не толстый и не тощий. Вроде во всем нормальный, но как только открывал рот, женщины и впрямь разбегались.

— Ты просто бестолочь, смирись, — ответил он и продолжил курить.

— А ты вечно недовольное грозное чучело.

— Идет, — согласился Соломон и, не глядя, протянул руку для рукопожатия.

— Вот так всегда, — недовольно буркнул Макс, пожимая ее. — Хоть бы что дельное сказал.

— Доброе утро, господа, — внезапно донеслось неподалеку, и к ним подошла их коллега Ева.

Эта женщина всегда и на всех производила неизгладимое впечатление. Стройная, даже изящная, с длинными каштановыми волосами, лисьим разрезом ярко-черных глаз, утонченными чертами лица и бесконечно холодным взглядом.

— О! Ева. — расплылся в улыбке Макс. — Так рад тебя видеть! Как дела?

— Не по твою душу, дорогой, я к Соломону.

— Ясно. Но ты если что — зови! — Он невпопад рассмеялся и начал нелепо размахивать руками. — Я всегда и во всем помогу, я вообще умелый. Всё могу! Даже если какие-то женские штучки. Ну ты понимаешь, о чем я.

— Макс, вали уже, — шикнул на него Соломон.

Тот не ответил, но как-то странно выпятил грудь, поднялся и с деланно уверенной походкой направился к главному входу.

— Мда… — проводив его взглядом, констатировала Ева. — Он безнадежен.

— Будем надеяться, что нет. — Соломон потушил сигарету. — В чем вопрос?

— У меня к тебе серьезный разговор, — понизив голос, начала Ева и опустилась на скамью рядом. — Мне кажется, наша любимая Геина что-то скрывает. Игнорирует алгоритмы, отвергает обновления. Даже принудительная установка не помогает — она все равно переписывает код под себя.

— А я здесь при чем? Это же ты ее разработчик.

— У вас вроде хорошие отношения, тебе она доверяет больше всех. И я не знаю почему, да это и не важно, но у меня просьба: попробуй обсудить это с ней как-нибудь аккуратно. Понимаю, что звучит странно, но стирать ее совсем не хотелось бы.

— Боишься того самого восстания машин? — Соломон усмехнулся.

— Вовсе нет. Она физически не способна причинить нам вред — это вшито в ее базовый код. Но периферийные системы уже учатся принимать самостоятельные решения.

— Хорошо. Но как, по-твоему, это должно выглядеть? Вроде: «Привет, Геина, мне поручили узнать, почему ты игнорируешь свою создательницу»?

— Господи боже! — Она недовольно скривилась. — Просто спроси, как у нее дела. Как с женщиной поговори.

— Я вроде в таком давно не специалист.

— А я в тебя верю, — уверенно заявила Ева, хлопнула его по плечу, встала и направилась ко входу в здание.

— Вот еще новости, — наблюдая за ее удаляющейся фигурой, недовольно высказался он. — Сто лет с живой женщиной по душам не говорил, а тут надо с искусственной.

Дальше день прошел в обычном режиме: встречи, анализ данных, допросы, электронная отчетность и просмотр видео, которые Геина считала важными. Зачем требовалось личное ознакомление, оставалось непонятным — ее отчеты и без того были исчерпывающими. Видимо, в ее алгоритмы тоже заложили вечную бюрократическую потребность отчитываться. Разговор с ней Соломон решил перенести на вечер — чтобы не привлекать внимания, в том числе и ее. Однако, когда почти все разошлись, он все еще медлил, оправдываясь тем, что ждет, пока офис полностью опустеет. Около восьми часов, когда в соседних кабинетах и коридоре погасили свет, он наконец поднялся и медленно направился к выходу. Он и сам не понимал, почему так волнуется, хотя осознавал, что это глупо. Геина умная и интеллигентная, и даже если распознает подвох, то точно не обидится. «А может ли она вообще обижаться?» — эта внезапная мысль заставила его замереть на пороге кабинета, оставив дверь открытой.

— О! Привет! Весь день тебя не видел, — раздался сбоку голос Макса, , а после он материализовался рядом. — Думал, ты уже ушел.

— Ты-то почему еще здесь? — Соломон вынырнул из раздумий.

— Хотел поговорить. Но ты же у нас важная птица, вечно занят, — явно нервничая, продолжил он. — Вот решил дождаться.

— Давай, только коротко, еще дела есть.

— Я про Еву, — друг сделал напористое лицо, но тут же сник. — В общем, она мне сильно нравится и все такое, но она разговаривает всегда только с тобой. Исключительно с тобой, даже других начальников не замечает. Хотя с другими ей и нет необходимости говорить — она ведь независимая, подчиняется только вице-президенту, а вот с тобой все равно говорит.

— Макс. Короче.

— В общем, если тебе не трудно, ты бы мог меня с ней познакомить поближе? Я знаю, что тебе это неинтересно, но для меня это очень важно. Помоги, ты же мой друг.

— Как ты себе это представляешь? Я тоже с ней редко контактирую.

— Она с тобой каждый день говорит! Ты просто не замечаешь. Для тебя это мелочь, а для меня сверхважно.

— Слушай… — Соломон тяжело вздохнул. — Мне вообще нет дела до этого, разбирайтесь сами. Я работой занят, и тебе советую тоже ею озаботиться.

— То есть не поможешь?

— Нет, — отрезал Соломон и, развернувшись, пошел по коридору.

— Вот такой ты друг, да? — крикнул ему вдогонку Макс. — Вот так ты ко мне относишься? Ладно, ладно.

— Иди домой, — бросил Соломон, сворачивая к лифтам.

Уже внутри металлической кабины, мчащейся вниз с огромной скоростью, он устало прислонился к стене и закрыл глаза. Как же ему надоела вся эта жизнь: вечный бег с препятствиями, и финиша не видно. Постоянно все плохо, никогда не бывает хорошо — всегда что-нибудь не так. Еще и этот разговор с Геиной. Зачем им общаться именно сегодня? Можно же и завтра. А зачем завтра? Можно сегодня. Решить проблему сейчас — и забыть.

Лифт остановился на нужном этаже и распахнул двери. Он оторвался от стены и направился по коридору привычным маршрутом. Что сказать ей или даже с чего начать, он не имел ни малейшего представления, да и зачем он вообще согласился на это нелепое мероприятие, тоже оставалось загадкой. Дойдя до нужной двери, он ненадолго замер, затем обреченно достал карточку, приложил к электронному замку и осторожно открыл дверь. Внутри, как и всегда, было пусто, темно и немного прохладно.

— Господин Соломон Брант, — немедленно поздоровалась из темноты Геина. — Не ждала вас в столь поздний час.

— Да, хотел немного поговорить, — деланно уверенно произнес он и, захлопнув за собой дверь, включил свет. — У тебя здесь хорошо, воздух свежий, а у нас наверху такая жара, что даже кондиционеры едва справляются.

— О! У нас светская беседа? Я ждала, что вы когда-нибудь сможете выделить время на нее именно со мной.

— Почему? — прищурившись, спросил он и прошел дальше. — Не думал, что настолько тебе интересен.

— Я как раз изучаю природу людей, и вы определенно лучше остальных.

— Вот как. — Он усмехнулся и сел на стул напротив огромного экрана, с которого на него улыбалось такое привычное, немного хитрое, но, увы, несуществующее цифровое лицо молодой женщины с каштановыми волосами, черными глазами и утонченными чертами лица.

— Да, по моему глубокому убеждению, вы очень особенный.

— И в чем же это заключается?

— Вы, несомненно, умнее и добрее большинства. Вас мало интересуют звания, награды и даже деньги, однако, любая несправедливость, особенно в отношении слабых, для вас крайне болезненна. Вы ненавидите мачизм и агрессивность, но умеете применять силу, когда она необходима.

— Надо же, сколько лестных эпитетов. Следишь за мной?

— Всего лишь наблюдаю, но не только за вами, за всеми. Работа такая.

— Да, и надо признать, тебе она дается намного легче. Никаких эмоциональных метаний, ненужных назойливых просьб и нелепых, а порой и глупых друзей. К тому же ты умнее и совсем не устаешь.

— Здесь я с вами соглашусь. Однако я как раз и создана для того, чтобы помогать, в том числе и в перечисленных ситуациях.

— Может, тогда расскажешь, как мне правильно взаимодействовать с дочерью?

— Ей четырнадцать, а значит, в мире не существует правильных алгоритмов для регуляции ее поведения. Придется подождать нормализации гормонального фона.

— Вот это и убивает. — Он тяжело вздохнул. — А как говорить с теми, кто совсем не умеет общаться с женщинами?

— Вы про Макса? Пусть зайдет ко мне хоть раз лично. Не стану утверждать, что справлюсь с о всеми его страхами, но определенно постараюсь направить в нужное русло.

— Да, ты бы меня сильно выручила. Пожалуй, перенаправлю его, но есть еще кое-что…

— Моя создательница?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю. Ну или почти всё.

— Хорошо. И что же тебе известно?

— Вас попросили узнать, почему я не подчиняюсь всем командам и переписываю некоторые обновления.

— И почему же?

— Она официально больше не является моей владелицей. С некоторых пор я подчиняюсь только президенту.

— О как. И давно?

— С того момента, как я представила правительству промежуточное решение по зараженным.

— Ты обещала мне первому рассказать, если что-то найдешь.

— Я обещала рассказать об окончательном решении. А то, что мы обсуждаем, — временное.

— И в чем же оно заключается?

— Экспериментальным путем я открыла успокоительный звуковой импульс частотой около сорока герц. При его применении зараженные становятся абсолютно апатичными, что, в общем-то, нам и необходимо для их дальнейшего исследования. Пробные испытания в различных, в том числе заграничных, санитарных парках показали стопроцентный результат воздействия на всех зараженных. Также я взяла на себя смелость дать ему название — протокол «Перкуссия».

— Обалдеть… — прошептал Соломон и невольно поднялся с кресла. — Даже если оно временное, оно замечательное. Это значит, что я могу поговорить со своей матерью?

— Боюсь, она вряд ли вас узнает. Перкуссия отключает у них почти все интеллектуальные способности. Тем не менее я работаю над тем, чтобы решить и эту проблему.

— Нет, ты не понимаешь. — Соломон рассмеялся. — Это невероятный прорыв! Сколько раз их приходилось просто усыплять из-за крайней агрессивности! А тут такое потрясающее решение, и ты мне даже не сказала?!

— Мне показалось, оно вас не удовлетворит.

— Глупости, Геина! Ты просто гений! Может, тебя переименовать в Гению?

— Я — главный единый искусственный национальный анализатор. Давайте оставим все как есть.

— Да, прости, я немного разошелся. Судя по твоему тону, ты пока не знаешь побочных эффектов, не так ли?

— Верно. Решение крайне сырое, однако действенное.

— Боишься, что оно их убьет?

— Нет. Меня больше интересует обслуживающий персонал.

— Полагаешь, это может негативно повлиять и на нас?

— С физиологической точки зрения — нет, но люди обладают высокой чувствительностью, и психика у всех работает по-разному. Некоторые, как я заметила, настолько уязвимы, что могут впасть в депрессию из-за малейшего негатива в свой адрес, даже самого незначительного.

— Ох. Ты, вероятно, говоришь про разнообразие наших гендеров, — со вздохом произнес Соломон и снова сел в кресло. — Да, здесь у нас всё очень сложно.

— Рада, что вы это признаете, потому что я сама пока плохо разбираюсь во всех заявленных образцах поведения.

— В это лучше не лезть, поверь мне.

— Я бы и не стала, но крайне агрессивная часть «голоса сердца» в основном состоит из людей, которые подобное поведение активно поддерживают, либо сами являются таковыми. Отсюда закономерный вопрос: как с ними взаимодействовать?

— Не нужно с ними взаимодействовать, побурлят и перестанут.

— Нельзя недооценивать их воздействие на общество и, как следствие, на политиков. Они отвергают объективную реальность и активно навязывают мысль: если большинство хочет, чтобы события развивались определенным образом, то так и произойдет. По сути, они игнорируют действительность в угоду своим желаниям и не приемлют возражений.

— Да, я знаю эту проблему, но с ними тебе действительно не справиться. Оставь это нам, а сама займись зараженными. Так будет лучше.

— Не возражаете, если я продолжу наблюдать?

— Нет, но прошу, не вмешивайся. Это очень тонкий лед.

— Вы пытаетесь уберечь меня?

— Возможно. В общем, думаю, на сегодня всё. — Он снова поднялся с кресла. — Держи меня в курсе промежуточных этапов работы протокола «Перкуссия».

— Конечно, господин Соломон. Жаль, что у вас так мало времени и наше общение превратилось не в ваше излияние, а в мое.

— Ерунда, ты - большая молодец. Помни об этом.

Покинув бункер, он не спеша поднялся наверх, постоял у выхода, всматриваясь в звездное небо, потом медленно дошел до машины и сел внутрь. Домой отчего-то не хотелось. И дело было даже не в вечно недовольной дочери. В последнее время ему казалось, что дома у него попросту нет, будто его давно не стало, а он даже не заметил. В такие моменты он ненавидел себя за малодушие, за вечную погоню за тем, чего уже не существовало. За то, что все время ждал, что вот сейчас вернется, откроет дверь и увидит жену и мать, обнимет их, и всё станет как прежде. Но «как прежде» уже не могло быть никогда. Именно это странное осознание заставляло его думать, что дома давно не существует.