И грянул гром, услышь крик мой…

– Ба, а что здесь надо было мистеру Грэйнджеру? – спросил Стейси, спрыгивая с повозки и подходя к ней.

Малыш, Кристофер-Джон и я тоже соскочили на землю и присоединились к нему.

– Ничего, – отвечала Ба машинально, а сама не сводила глаз с леса. – Опять донимал меня, чтоб продали ему эту землю.

– А-а, – протянул Стейси, выдавая своим тоном, что считает этот визит не стоящим внимания.

Мистер Грэйнджер не переставал думать, как бы заполучить нашу землю. Стейси вернулся, чтобы помочь мистеру Моррисону. Малыш и Кристофер-Джон вместе с ним, а я осталась у ворот с Ба.

– Ба, а зачем мистеру Грэйнджеру еще земля? – спросила я.

– Да ни за чем, – резко ответила бабушка. – У него уже земли больше, чем он может обработать.

– А для чего тогда ему еще и наша земля?

– Просто чтобы была, и все.

– Ну, тогда он, по-моему, очень жадный. Но ведь ты не собираешься продавать ее ему?

Бабушка мне не ответила. Вместо этого она распахнула ворота, пошла по подъездной дорожке, потом пересекла большую дорогу и углубилась в лес. Я побежала за ней. Мы молча шли по коровьей тропе, которая тянулась, петляя, по старому лесу до самого пруда. У пруда лес вдруг расступился, открыв широкую, побурелую прогалину, сделанную рукой человека, срубившего здесь множество деревьев. Некоторые из них даже еще валялись на земле. Их срубили летом после того, как из Стробери явился мистер Андерсен и сказал, что купит эти деревья. За этим предложением стояла еще и угроза. Ба испугалась, и вот Андерсен прислал лесорубов, они рубили, пилили и загубили прекрасные древние деревья. Папа в это время работал на железной дороге, но ма послала за ним Стейси. Он вернулся и тут же остановил вырубку, правда, уже успели повалить много деревьев.

Не говоря ни слова, Ба оглядела всю росчисть, потом, обходя поваленные деревья, направилась к пруду и там присела на одно из них.

Я села с ней рядом и ждала, когда она заговорит. Немного погодя она тряхнула головой и сказала:

– Одно могу точно сказать, я рада, что твой дедушка не видел этого. Он очень любил эти древние деревья. Мы с ним часто приходили сюда рано поутру или перед самым заходом солнца. Сидели и разговаривали. Он называл это место «Задумчивое», а старый пруд – «Кэролайн». В честь меня.

Она чему-то улыбнулась, но не мне.

– Знаешь, я… мне еще не было восемнадцати, когда Поль Эдвард женился на мне и привез сюда. Он был старше меня почти что на восемь лет и все-то умел. Ох, ну и ловкий он был! И умный, хитроумней стального капкана. И мастер на все руки – что хочешь сделает. Еще в Мейконе, в штате Джорджия, где он родился, он выучился на плотника. А родился-то рабом, за два года до освобождения. Он со своей матерью оставался на плантации, пока Гражданская война[8] не кончилась. А когда ему стукнуло четырнадцать и умерла его мама, он оттудова уехал и перебрался уж сюда, в Виксберг.

– Здесь он и встретил тебя, да, Ба? – спросила я, заранее зная ответ.

Ба с улыбкой кивнула:

– Ну да. Он плотничал в этих местах, а мой папа как-то взял меня с собой в Виксберг, – мы тогда арендовали фермерскую землю, что-то в тридцати милях от Виксберга, – мы собирались купить там для мамы кресло-качалку. А Поль Эдвард аккурат работал для той мебельной лавки. Богатая была лавка! И работа у него была хорошая, да только не очень ему по сердцу. Мечтал он о своей земле. Только о земле и говорил, и говорил, пока не надумали продавать вот этот самый участок.

– И он купил у того янки двести акров, да, Ба?

Ба кивнула и засмеялась.

– Пошел он, стало быть, к мистеру Холленбеку, пришел и говорит:

«Мистер Холленбек, слыхал, вы продаете землю. Я б не прочь купить двести акров, по сходной цене, конечно». Мистер Холленбек расспросил его хорошенько, откуда он собирается взять деньги, чтоб заплатить ему за землю, но Поль только одно сказал ему: «Сдается мне, вам нечего беспокоиться, откуда у меня деньги, коли я соглашусь заплатить вашу цену». Моего Поля ничто не могло напугать! – Бабушка прямо сияла от гордости. – Что ж, вот мистер Холленбек и уступил ему. А чего там, ведь ему также приспичило ее продать, как Полю Эдварду купить. Он владел ею почти что двадцать лет, потому как купил ее у Грэйнджеров во время реконструкции…

– А Грэйнджеры продали, потому что у них не было денег, чтобы платить налоги?

– Не только что налоги, а и вовсе денег не было. Эта война вконец разорила их. Ничего-то у Грэйнджеров не осталось, только эта земля. Вот и пришлось им продать две тысячи акров, чтобы получить деньги и заплатить налоги да чтоб на остатней земле все выправить.

Все две тысячи целиком купил этот янки…

– А потом старый Грэйнджер вернулся и захотел откупить ее назад, да, Ба?

– Во-во, так оно и было… да только после восемьдесят седьмого, когда уж твой дедушка купил эти двести акров. Слышь, тот янки предлагал продать все две тысячи назад отцу Харлана Грэйнджера даже за меньшие деньги, чем эта земля стоила, да только у старого Филмора Грэйнджера гроша ломаного за душой не было тогда, вот и не мог он, стало быть, откупить ее назад. Тогда мистер Холленбек возьми да объяви разным людям, что продает землю, и не успел оглянуться, как все распродал, потому как земля эта была очень даже хорошая. Кроме твоего дедушки, еще кой-кто из мелких фермеров купил восемьсот акров, а остальное – мистер Джемисон.

– Но то был не наш мистер Джемисон, да? А его дедушка?

– Да, и полное имя его было Чарлз Джемисон, – продолжала Ба. – Достойный старый джентльмен. Он был хорошим соседом и с нами обращался справедливо, как… как и его сын. Про таких людей, как Джемисоны, в Виксберге говорят «старый Юг». Я полагаю, денег у них до войны было ох как много, да и после этой войны они получше других справлялись, потому как раздобыли себе денежки северян. Так или иначе, старый мистер Джемисон взял себе в голову, что будет ферму держать, вот и перевез всю семью из Виксберга сюда. Тогда еще мистеру Уэйду Джемисону и восьми годочков не было.

– Но он не любил работать на ферме, да? – сказала я.

– Нет, отчего ж, любил. Только не очень ему это давалось, и он потом уехал на Север учиться в школе законов. Ежели что он и любил, то вот эту свою работу законника.

– Потому он и продал дедушке из своих еще двести акров?

– Во-во… и это было очень даже хорошо с его стороны. Мой Поль Эдвард приглядел эти двести акров еще в тысяча девятьсот десятом, аккурат как выплатил сполна банку за первые две сотни, но тогда старый Джемисон не хотел продавать. Примерно в то самое время главным на плантации Грэйнджеров сделался Харлан Грэйнджер. Он и Уэйд Джемисон были почти что одногодками, ты же знаешь. И вот вздумалось Харлану Грэйнджеру откупить всю землю до единой пяди, что когда-то принадлежала Грэйнджерам. Он был просто помешан на старых довоенных временах и, вынь да положь, желал, чтоб земля у него была вся до кусочка та же самая, что прежде. Уже имел четыре тысячи акров и боле, ан нет, подавай ему и те две тысячи, которые продал его дед. Уже и те восемьсот вернул себе, откупил у фермеров, которым продал землю мистер Холленбек.

– Но тогда еще ни мой дедушка, ни старый мистер Джемисон не собирались их продавать, верно, Ба? Им было все равно, сколько денег за них предлагает мистер Грэйнджер, да? – Я была довольна, что знаю все подробности: Ба часто мне про это рассказывала.

– Что верно, то верно, – согласилась Ба. – Но когда мистер Джемисон в тысяча девятьсот восемнадцатом умер, главой семьи стал Уэйд, вот он-то и продал двести акров Полю Эдварду, а остальные Харлану Грэйнджеру, а семью перевез в Стробери. Вообще-то он запросто мог продать всю тысячу Грэйнджеру и получить денег еще больше, однако ж не сделал этого, вот… И потому у Харлана Грэйнджера до сего дня противу него камень за пазухой…

Мягкий шелест падающих листьев заставил Ба оторвать взгляд от пруда и посмотреть снова на деревья. Она задумчиво огляделась вокруг, и губы ее тронула нежная улыбка.

– Знаешь, – сказала она, – я посейчас словно вижу лицо моего Поля Эдварда в тот день, когда мистер Джемисон продал ему те двести акров. Он обнял меня, оглядел свой новый участок и сказал ну в точности те самые слова, каковые высказал, когда приобрел свои первые двести акров. Он сказал: «Душа моя, Кэролайн, будешь обрабатывать этот славный кусок земли вместе со мной?» – «Да», – сказала я, как и в тот раз.

Тут бабушка смолкла и стала разглаживать морщины на руке, словно хотела совсем загладить их. Я смотрела на пруд, гладкий блестящий, как серое зеркало, и ждала, пока Ба заговорит снова. В такие минуты – я знала – лучше сидеть и ждать, чем задавать навязчивые вопросы, которые могли еще досадить ей.

– Столько воды утекло с тех пор, – произнесла она наконец почти шепотом. – Работали мы не покладая рук. Сажали, снимали урожай. Без передышки… А и то, хорошее это было времечко. Мы были молодые, сильные, когда начинали-то. И любили работать. Я гордо могу сказать, что никто у нас никогда не ленился: ни мы с Полем, ни наши дети, которых мы так воспитали. У нас было шестеро таких хороших деток. Да вот девочек потеряли, когда они еще были малютки, хотя… Я так думаю, потому-то я и привязалась всей душой к твоей нежной, доброй маме… А мальчики росли крепкими и нашу землю любили не меньше меня или Поля Эдварда. Они уходили, но завсегда возвращались к ней.

Никогда ее не бросали.

Она покачала головой и вздохнула.

– А потом Митчела убили на войне, а Кевин утонул… – Тут голос ее совсем сник, но когда она заговорила снова, он уже звучал твердо и в глазах горела уверенность. – Теперь у меня всего и осталось мальчиков, что твой папа и дядя Хэммер, и эта земля такая же ихняя, как моя. Их кровь в этой земле. А этот Харлан Грэйнджер еще что-то толкует, мол, продай да продай. Он донимал Поля Эдварда с этим «продай», а ноне меня. Эх-ма! – Ба сердито хмыкнула. – Ничегошеньки он не знает про меня али про эту землю, коли думает, я продам ее.

Она снова замолчала.

Поднялся холодный ветер, пробиравший меня даже сквозь куртку, и я задрожала. Тут только Ба взглянула на меня в первый раз.

– Замерзла?

– Н-нет, Ба, – запинаясь, ответила я, но из лесу уходить не хотела.

– Ох, не обманешь меня, девочка! – потрепала она меня ласково. – А и все одно, пора нам возвращаться. Скоро и мама будет дома.

Я взяла ее за руку, и мы вместе покинули озеро Кэролайн.

…Сколько мы ни пытались отговорить Стейси, все равно, как только мама вернулась, он признался ей, что подрался с Т. Дж. в магазине Уоллеса, а мистер Моррисон разнял их. Чувствуя себя очень неловко, он стоял перед ней и выкладывал только то, что диктовала его честность. Он ни словом не обмолвился про то, что шпаргалки были не его, а Т. Дж., и про то, что с ним были еще и мы – Кристофер-Джон, Малыш и я. А когда мама задала ему прямой вопрос и он не мог на него честно ответить, он уставился себе на ноги и не стал отвечать. Во время этого интервью мы не могли спокойно усидеть на месте, и когда мама смотрела в нашу сторону, мы тут же отводили глаза, будто увидели что-то интересное.

Наконец убедившись, что она получила от Стейси всю информацию, какую хотела, мама повернулась к нам:

– Полагаю, вы трое тоже были в этом магазине, а? – Но мы не успели пробормотать свой ответ, она сама воскликнула: – Ну как же, конечно! – И, скрестив руки, с сердитым лицом, начала измерять пол ногами.

Она отругала нас здорово, но не выпорола. Нас рано отправили спать, но мы и не думали рассматривать это как наказание, наверное, и мама так не считала. Мы не понимали, каким чудом избежали порки. Это выяснилось в субботу. Мама проснулась до рассвета и посадила нас в фургон. По дороге – на юг, в сторону Смеллингс Крика, – она сказала:

– Там, куда мы едем, живет человек, который очень болен. Он даже не похож на всех других людей. Но я прошу вас, постарайтесь не пугаться, когда вы его увидите. Ведите себя естественно, как ни в чем не бывало.

Мы ехали почти два часа и только тогда свернули на глухую лесную тропу. Ну и растрясло нас на неровной дороге! Наконец мы въехали на расчищенное место, где стоял небольшой, серый от непогоды дом, за которым тянулись голые, заброшенные поля. Мама натянула вожжи и велела нам прыгать. Тут со скрипом осторожно приоткрылась входная дверь, однако никто не вышел. Мама сказала:

– Доброе утро, миссис Бэррис. Это я, Мэри Логан, жена Дэвида.

Тогда дверь широко распахнулась и появилась худенькая, беззубая старушка. Прижатая к боку левая рука ее как-то нелепо повисала, словно она когда-то давно сломала ее и ей как следует ее не выправили. И шла она, прихрамывая, однако широко улыбнулась, обняла здоровой правой рукой маму за плечи и прижала к себе.

– Добро пожаловать, доченька, голубушка ты наша! – обрадовалась она. – И подумать только, приехала повидать нас, стариков. Я вот говорю моему Сэму: «Как ты полагаешь, – говорю я, – кто там приехал повидать нас, стариков?» А это твои детки? Ну как же, ну как же. До чего ж хороши, спаси нас господь и помилуй!

Она каждого из нас обняла и проводила в дом.

Внутри было темно, лишь узкая полоска серого света проникала через приотворенную дверь. Мы со Стейси несли бидоны с молоком и с маслом, а Кристофер-Джон и Малыш каждый по банке тушеного мяса и консервированных бобов, которые готовили бабушка и мама. Миссис Бэррис приняла еду, и ее благодарности перемежались вопросами, как Ба, как папа и остальные. Она унесла еду, а потом выдвинула откуда-то из темноты табуреты и знаком пригласила нас сесть, потом удалилась в темный угол и сказала:

– Отец, как ты думаешь, кто пришел навестить нас?

В ответ раздалось что-то неразборчивое, какой-то хриплый гортанный голос, не похожий на человеческий. Однако миссис Бэррис, казалось, поняла и продолжала:

– Представляешь, миссис Логан со своими детками. Ну, разве не чудо? – Она взяла со стола простыню. – Просит сейчас накрыть его, а все время лежать накрывшись не может, не терпит, чтоб что-нибудь прикасалось к нему.

Она появилась снова, взяла огарок свечи и пошарила спички.

– Боле он говорить не может. Уж очень лихо его хватил огонь. Но все понимает, все слышит.

Найдя спички, она зажгла свечу и снова вернулась в тот угол.

Там лежало что-то неподвижное, горящие глаза смотрели прямо на нас. На лице не было носа, на голове волос, вся кожа была в шрамах от ожогов, сморщенные губы чернели, как уголь. Когда из отверстия, которое было ртом, снова отдались эхом сипящие звуки, наша мама сказала:

– Дети, пожелайте мужу миссис Бэррис доброго утра.

Мальчики и я пробормотали что-то вместо приветствия и продолжали сидеть молча, стараясь весь час, что мы оставались в этом доме, не смотреть на мистера Бэрриса. А мама все сидела и тихонько разговаривала с мистером и миссис Бэррис, рассказывала им новости про общину, так, будто мистер Бэррис был здоров, как все люди.

И только когда мы уже снова ехали по большой дороге, миновав в глубоком молчании лесную тропу, мама сказала спокойно:

– Это сделали Уоллесы, вот что, дети. Они облили мистера Бэрриса и его племянников бензином и подожгли. Один из племянников умер, второй в таком же состоянии, что и мистер Бэррис. – Она подождала, пока ее сообщение прорвет тишину, и продолжала: – Все знают, кто это сделал, а Уоллесы только смеются, и никаких мер никто не принимает.

Уоллесы плохие люди. Поэтому я и не хочу, чтобы вы хоть когда-нибудь ходили туда. Какая бы ни была причина! Вы поняли?

Мы кивнули, не в состоянии говорить и продолжая думать о бесформенной груде, лежавшей в темноте, которая была человеком.

На обратном пути мы остановились у одного-другого дома маминых учеников, и из этих временных жилищ – временных, потому что они не принадлежали фермерам, а сдавались им в аренду, как и земля, – высыпали всем семейством знакомые, чтобы поздороваться с нами. И куда бы мы ни заходили, мама всем говорила про Уоллесов, какое опасное влияние они оказывают, потому что позволяют всем в своем магазине курить и выпивать, и просила не пускать туда детей.

Все соглашались и одобрительно кивали.

Она также говорила о том, что хорошо бы найти для постоянных покупок другой магазин, хозяевам которого было бы не так безразлично благоденствие общины. Однако слова не произнесла о том, что Уоллесы сделали с Бэррисами. Позднее она объяснила, что, когда ты что-нибудь знаешь не совсем точно, лучше не упоминать про это в присутствии людей, с которыми ты не в самых близких отношениях. Так умнее. Потому что вокруг слишком много чужих ушей, а у кого-то к тому же и слишком длинный язык.

Мы согласно кивали. Потом мы с мамой уехали.

Когда мы доехали до фермы Тёрнера, овдовевший отец маминого ученика Мо Тёрнера посмотрел искоса на маму через всю комнату, поскреб небритый подбородок и сказал:

– Миссис Логан, честно говоря, к этим Уоллесам я отношусь точно как вы, но не так-то легко вот так вот взять да перестать покупать у них. Они всегда приписывают мне лишнее, да еще я должен платить им большие проценты, но у меня там кредит, потому за меня поручился мистер Монтьер. Вы ж сами знаете, большинство фермеров в наших местах испольщики на земле Монтьера, Грэйнджера или Харрисона и просто должны покупать все в магазине Уоллесов или же в лавке у торговца из Стробери, которая ничем не лучше. В другие места им ходить не положено.

Мама серьезно кивнула, показывая, что поняла, потом сказала:

– Весь прошлый год наша семья покупала все в Виксберге. Там много магазинов, на выбор, и мы нашли такие, которые к нам неплохо относятся.

– В Виксберге? – повторил мистер Тёрнер, покачав головой. – Господи, миссис Логан, неужели вы думаете, что я буду каждый раз проделывать такой путь до Виксберга? Да туда целую ночь трястись в фургоне и столько же обратно.

Мама на минуту задумалась.

– А что, если кто-нибудь другой согласится совершать это путешествие вместо вас? Ездить в Виксберг и привозить оттуда все, что вам нужно?

– Не получится, – решительно возразил мистер Тёрнер. – Нету у меня лишних денег. Мистер Монтьер поручился за меня в магазине Уоллесов, так что только там я смогу приобрести для себя инструмент, какой надо, мула, семена, удобрение, продукты да кое-что из одежды, чтобы дети мои не бегали совсем уж голышом. Когда приходит пора сбора хлопка, он продает мой хлопок, половину, конечно, забирает, выплачивает мои долги в магазине и проценты за кредит, затем берет еще процентов пятнадцать – двадцать «за риск», так как поручился за меня в магазине. Что ж, в этом году я заработал почти что двести долларов, после того как мистер Монтьер взял свою половину с моих урожайных денег, да только ни пенни из этих денег я так и не увидел.

Что тут говорить, коли при окончательном расчете оказывается, что я ничего ему не должен, я и то считаю, год выдался удачный. Сами судите, ну кто в Виксберге откроет кредит такому человеку, как я?

Мама сидела притихшая и ничего не отвечала.

– Вы уж извините, миссис Логан. Конечно, я постараюсь не пускать моих детей в этот магазин, но ведь еще и жить надо. Ваша семья лучше других справляется с делами, что верно, то верно, потому что у вас есть своя земля, и опять же за вами никогда нет хвоста из-за всяких этих покупок. Вот вы и должны понять, могут ли испольщики вроде меня сделать, как вы говорите.

– Мистер Тёрнер, – сказала мама совсем шепотом, – а если еще кто-нибудь поручится за вас? Тогда вы станете покупать все в Виксберге?

Мистер Тёрнер, удивившись, посмотрел на маму:

– Да кто ж за меня даст ручательство?

– И все-таки, если даст, станете?

Мистер Тёрнер долго смотрел в огонь, от которого остались постепенно одни угли, потом поднялся, подбросил в очаг еще полено, подождал, пока пламя взовьется, охватив новое полено. И, не оборачиваясь, сказал:

– Когда я был совсем маленьким, я однажды горел, сильно горел.

Со временем все зажило, но я никогда не забуду, как это больно было… Умереть от огня – это ужасно. – Наконец он посмотрел маме в лицо: – Миссис Логан, вы сначала найдите, кто поручится за мой кредит, а тогда уж я хорошенько подумаю.

Когда мы уехали от Тёрнеров, Стейси спросил:

– Мама, а кого ты думаешь попросить, чтобы за них поручились?

Мама свела нахмуренные брови и не отвечала. Я хотела было повторить его вопрос, но Стейси мотнул мне и я, ничего не понимая, откинулась на сиденье и вскоре заснула.