Пусть этот круг не разорвется…

14

Мы неслись сквозь тьму. Единственными огнями были передние фары нашего автомобиля. Камешки шумно барабанили по брюху машины. Вокруг нас вздымались клубы пыли. В пучках света деревья и кусты вдоль дороги вырастали до неправдоподобных размеров. От них становилось жутко. Как только миновала полночь, мы въехали в Шоуксвиль. Город окутывала такая же тьма, как поля вокруг, и если бы мы не прочитали свисающий со столба указатель: «Шоуксвиль. Хранилище фермеров», мы бы и не знали, где находимся.

Мы катили по городу, высматривая полицейский участок, но в темноте не могли его найти. В любом случае сейчас, ночью, шерифа там не было, поэтому нам ничего не оставалось, как ждать до утра.

Ровно в восемь мы, как могли, привели себя в порядок и отыскали полицейский участок. Дядя Хэммер припарковал машину, и мы сидели, не шевелясь и не спуская глаз со входа в участок. Наконец папа собрался с духом и открыл дверцу машины. Мама и дядя Хэммер вылезли за ним следом.

В участке шериф Шоуксвиля внимательно выслушал папины объяснения. Потом вдруг встал, вытащил из письменного стола связку ключей и кинул их человеку, перебиравшему документы.

– Джи-Си,[11] а ну, приведи-ка того мальчишку, который уже поправляется.

Помощник шерифа подхватил ключи и поднялся. Мы с волнением следили, как он прошел через темный коридор к лестнице, ведущей в подвал.

– Так и думал, что вы приедете, – сказал шериф, пока мы ждали возвращения его помощника. – Сегодня рано утром мне домой позвонил из Виксберга адвокат, – кажется, мистер Джемисон. Он и сообщил, что вы уже по дороге сюда. Я сказал ему, что мальчиков, которые у нас, мы ни в чем не обвиняем. Дело в следующем: нас предупредили, что несколько подростков украли у владельца плантации сахарного тростника, что южнее отсюда, деньги. Вот. И когда недели две назад мы нашли этих мальчиков, то у одного из них обнаружили документы с той именно плантации. Поэтому и решили, что поймали воришек. – Рассказывая, он скручивал себе сигарету. – Мы бы их отправили назад, если бы они на ногах держались. Сейчас им вроде полегчало, – поспешил он успокоить нас. – Одна цветная старуха навещает их каждый день. Тетушка Матти Джоунс. Она лучше всякого врача, я сам уверился. – Он помотал головой в похвалу тетушке Матти и зажег сигарету. – Сам-то я всю рождественскую неделю отсутствовал и только вчера вернулся. А когда вернулся, узнал, что того мальчишку, который украл деньги, схватили на границе с Техасом. Деньги были еще при нем.

– Скажите, а мальчиков, которых вы держите в тюрьме, зовут, случайно, не Стейси Логан и Мо Тёрнер? – спросил папа.

Шериф лениво указал на дверь в коридор:

– Можете сами проверить.

Тут мы услышали шум шагов на лестнице. Глаза наши устремились на коридор. Мне стало нечем дышать.

– Вообще-то формально мне полагается отправить этих мальчиков назад, потому как они сбежали, не выполнив условий договора…

В конце коридора появился помощник шерифа. Он кого-то с собой привел, но в темноте лица не было видно.

– Но лично я не считаю, что такие уж правильные порядки на этих плантациях. Мне они никогда не нравились, и я не сочувствую их владельцам, когда от них сбегают их сезонные рабочие…

Мальчик медленно шел позади помощника шерифа. Из открытой двери сочился лишь слабый свет, и потому видна была только его фигура. Он казался слишком высоким для Стейси, слишком исхудалым, да еще прихрамывал.

– Так что я не собираюсь отправлять их назад. Если это ваши мальчики, забирайте их домой.

Посредине коридора мальчик остановился. Темнота все еще не позволяла нам рассмотреть его. Сердце мое готово было выскочить и громко стучало.

– Ну, иди, – приказал помощник шерифа, подтолкнув мальчика в плечо.

Мальчик пошел дальше, но у двери снова остановился. Последние шаги помощник шерифа позволил ему сделать самому.

Один шаг.

Он дошел до самой двери, задержался, потом молча переступил порог кабинета. Поднял голову. В лицо ему ударил свет, глаза заморгали, привыкая к яркому освещению. Мы замерли на месте.

И тут он заулыбался.

– Мама… Папа, – произнес он слабым голосом.

Мы все кинулись обнимать Стейси.

Такого я сроду не видела. С ним обнимались, целовались, плакали. Мама плакала, обнимала Стейси и не хотела его отпускать. Папа обнимал их обоих. Дядя Хэммер молча стоял рядом и широко улыбался. Просто стоял и улыбался. И я прыгала вокруг и смеялась, а заодно и плакала, и вообще сходила с ума, висла на Стейси, не отходила от него ни на шаг. Я сроду не чувствовала себя такой счастливой.

Стейси тоже мне улыбался.

– Господи, Кэсси, ты так выросла!

– И ты тоже. Даже усы отрастил!

Он засмеялся – таким басом, так симпатично. Глаза его перескакивали с одного на другого.

– Бог мой, как я рад вас всех видеть! А что Ба? А Кристофер-Джон, и Малыш, и мистер Моррисон? Как они поживают?

– О, все прекрасно! – ответила мама. – А что будет, когда они увидят тебя! – Она радостно сжимала его руку.

– Дядя Хэммер! Я рад, что и ты здесь!

– Вижу, досталось тебе. – Голос дяди Хэммера даже охрип.

Стейси с трудом, коротко рассмеялся.

– Да, сэр… было дело.

Дядя Хэммер пристальнее вгляделся в него, потом кивнул, давая понять, что догадывается, что кроется за этими словами.

Было столько вопросов, на которые мы ждали ответов. И первый – про Мо. Стейси сказал, что Мо слишком слаб и сам не сумеет подняться наверх. Поэтому папа и дядя Хэммер, следуя за помощником шерифа, спустились в подвал. Мы ждали, сидя на скамейке у окна, и только тут, при дневном свете, я увидела, как Стейси похудел. Его подкосило и тюремное заключение, и болезнь. Глаза стали большие, во все лицо, а кожа – серой, тусклой. Меня пронзила острая боль: до чего же они с Мо настрадались!

Он почувствовал мой взгляд и сказал:

– Наверно, я и выгляжу, и пахну ужасно, да? – Он провел рукой по непричесанным волосам и тихо, так, чтобы шериф, что-то писавший за столом, не мог услышать, признался: – Боюсь, нам было не до чистоты в этом подвале. Миз Матти одна и выхаживала нас, и кормила. Приносила нам суп и воду, легко ли…

– Я ничего не заметила, – сказала я. – Для меня ты выглядишь просто прекрасно.

На это Стейси снова засмеялся. До чего же приятно было снова слышать, как он смеется!

Вскоре вернулись папа и дядя Хэммер вместе с Мо, которого они поддерживали с двух сторон. Он был еще худее Стейси и, как Стейси, жмурился на непривычный яркий свет. Наконец он улыбнулся – только он умел так робко улыбаться. Начались новые объятия. Мы поспешили оставить тюрьму. Как только мы вышли на улицу, Стейси остановился и глубоко вздохнул. Впервые спустя три недели он и Мо глотнули свежего воздуха и почувствовали на своем лице солнечное тепло. И когда Стейси увидел своими глазами ясный день, голубой и чистый, чуть тронутый зимним морозцем, он был поражен красотой всего окружающего, несмотря на убогость городка.

– Раньше я не мог себе представить, – сказал он, – каково было Ти-Джею сидеть, как мы, под замком.

– О, господи, я тоже, – сказал Мо, опираясь на дядю Хэммера. – Сначала я даже думал, что мы кончим, как он.

– Надеюсь, – сказал папа, – вы кой-чему оба научились. Быть может, поняли, как нелегко жить в этом мире.

– Да, сэр, именно так, – согласился Стейси и сначала отвел взгляд от папы, был не в силах встретиться в ним глазами, но потом все-таки посмотрел ему прямо в лицо. Он ждал, что скажет папа дальше.

Папа взглянул на него молча, потом обнял за плечи.

– Признаюсь, сынок, поначалу я было подумал дать тебе раза хорошенько, когда вернемся домой… Но давно передумал…

– Я очень рад этому! – одобрил Стейси и весело рассмеялся, а мы рассмеялись следом за ним.

Мы сели в машину и поехали искать тетушку Матти Джоунс. Мы нашли ее быстро, она жила на краю города. Маленькая, но крепкая пожилая женщина с обветренным лицом. Она так обрадовалась, увидев Стейси и Мо. Она даже не сразу поверила, что их на самом деле выпустили на свободу. Но, поверив, она сказала:

– Я, уж конечно, знаю, как вы торопитесь со своими мальчиками домой, а все ж вам никак нельзя отказаться, я прошу вас всех к моему столу, ненадолго. Дети мои умерли, муж тоже. Так эти два мальчика мне словно родные.

Мама и папа пытались поблагодарить ее за все, но тетушка Матти Джоунс со счастливой улыбкой отмела всякую благодарность, заявив, что ничего особенного она не совершила.

– Обычное богоугодное дело, и все. Богоугодное дело, и не о чем говорить-то… Только вот жалею, что не могла вам сообщить. Ваши мальчики-то, они просили, чтоб я написала вам. Да я разобъяснила им, что нету тут цветных, которые читают иль пишут. Один раз я и бумагу для них раздобыла – для мальчиков, стало быть, – да помощник шерифа отобрал у меня ихнее письмо, не дал даже отправить. А шериф еще сказал, чтоб ничего тайком не приносила, не уносила. Не велел ни во что вмешиваться. – Она тряхнула головой: мол, зря он это. – Да и никого из белых я не могла попросить, чтоб позвонили или написали, – шериф тут же б узнал от этом.

– Поверьте, – сказала мама, – вы сделали и так очень много. Мы никогда об этом не забудем. Никогда!

Миссис Матти Джоунс опять рассмеялась. Потом стала готовить завтрак. Мама ей помогала. Мо чувствовал себя еще слабым и остался в доме у огня. А Стейси предпочел выйти на воздух и умыться при ярком солнечном свете. Потом он вычистил зубы веточкой сладкого эвкалипта.

Я все время была с ним, не хотела отпускать его ни на минуту. Я горела желанием хоть чем-нибудь помочь ему, но в то же время чувствовала перед ним какую-то робость. Я не могла смириться, что он вдруг стал таким взрослым. Меня это даже раздражало. Но я догадывалась, что ничего поделать тут не могу: у него меняется характер, и то, что случилось, частично связано с этим.

– Кэсси, почему ты все время молчишь? – спросил он, выбирая лицо. – Ты меня не разлюбила, а?

– Нет, не думаю.

Он взглянул на меня:

– А может, ты думаешь… что я изменился?

– А ты не изменился? – бросила я в ответ.

Он прикусил губу и задумался:

– Думаю, что да… но это не обязательно к худшему.

Я с опаской посмотрела на него.

– Не обязательно, Кэсси. Честно. Представь себе, если бы мы не менялись.

– А по-моему, ты все равно остался ребенком, разве нет? – сказала я; мне уже надоела его роль старшего. – Ты еще не вовсе взрослый, сам знаешь.

Он мне улыбнулся:

– Вот теперь ты, наконец, заговорила, как настоящая Кэсси.

В ответ я ему тоже улыбнулась, потом засмеялась, вспомнив, как мама еще до отъезда Стейси обещала, что придет день – и мы с ним станем еще большими друзьями, чем были. Сейчас я как раз и почувствовала, что она говорила правду.

Стейси кончил мыть голову. Я протянула ему расческу, а про себя все дивилась, до чего же он похудел. А какие шрамы на руках! Наконец я осмелилась спросить, о чем не переставая думала:

– Стейси, ну как там? На сахарных плантациях?

В его глазах заговорила печаль, он перестал причесываться.

– Стейси, что там было?

– Все ужасно, Кэсси. Там было все ужасно…

– Из штата Миссисипи мы ехали на грузовике. Нас запихнули в него, как каких-то коров, – начал свой рассказ Стейси, когда мы все уселись перед очагом в доме тетушки Матти. – И по дороге еще подсаживали рабочих. А в штате Луизиана, подальше от границы штата, грузовик останавливался на каждой плантации и сгружал их. Нас с Мо завезли на плантацию мистера Труссанта.

– Это большая плантация, – вставил свое слово Мо. – Наверно, больше, чем у мистера Грэйнджера. И засажена в основном сахарным тростником.

Стейси кивнул: мол, Мо говорит все правильно, – и продолжал:

– Мы жили в жалкой хижине. На полу грязь… в крыше сплошные дыры… Кишмя кишит крысами. Теснотища жуткая. Каждому лишь место для спанья. Никаких кроватей. Ни стульев. Ничего, кроме узких полок вдоль стен. И никаких одеял. Сказали, кто хочет одеяло, должен подписать в магазине плантации какую-то бумагу, чтобы за него вычли из нашего заработка. Потом нам заявили, что у нас должны быть специальные ножи – мачете, а у кого их нет, раздадут, но при расплате за них опять вычтут.

Он низко наклонил голову и посмотрел на свои руки, потом протянул ладонями вверх, чтобы мы увидели глубокие шрамы и темные рубцы на них. Мама взяла одну его ладонь в свои и подержала.

– Никогда не думал, что рубить сахарный тростник так тяжело. С восхода до заката. Листья тростника так больно режутся! Ужас. Некоторые рабочие достали в том магазине перчатки, но толку от них мало. Сечет их насквозь.

Тоже вспомнив про это, Мо затряс головой.

– Мы проработали в поле шесть дней, в дождь и в солнце. Работали, пока на ногах уже еле стояли. А когда кончилась неделя, нам не заплатили. Мы, конечно, очень расстроились, но подумали, что будут платить раз в две недели. Прошла еще неделя, а нам опять не заплатили. Мы между собой переговорили и, набравшись храбрости, спросили надсмотрщика. Ну, он и сказал, что по договору мы должны работать, пока не уберем весь сахарный тростник. Сказал, что, если б нам платили каждую неделю, мы бы сбежали с первыми же деньгами, а на плантации так нельзя, им пришлось бы каждую неделю ездить за новыми рабочими. Так и сказал, что рассчитаются с нами, только когда мы срежем весь тростник. Мы вернулись к работе, надеясь хоть в декабре получить деньги – Стейси взглянул на папу. – Я очень хотел привезти деньги, чтоб хватило заплатить налоги. Думал, получу больше ста долларов, а что работа тяжелая, меня не волновало. Деньги и держали меня, из-за них я и не думал бежать оттуда.

– Я тоже. – Мо коротко рассмеялся. – Я мечтал, что эти деньги помогут нам убраться с земли мистера Монтьера. Рассчитывал получить кучу денег. Каждое воскресенье мы писали вам письма, а в понедельник отправляли почтой из магазина. Мы думали, вы их получаете. А ответа не ждали, потому как не писали обратного адреса. Боялись, вы приедете, чтобы забрать нас.

– Но, видно, хозяева плантации этого и боялись, – сказал Стейси, – и потому наши письма не отсылали.

Мо грустно покачал головой:

– О, господи, бедный мой папа…

Стейси глянул на Мо и продолжал:

– Настал декабрь, и некоторые схватили лихорадку. Надсмотрщик сказал, что пришлет доктора, и погнал на работу всех, кто еще держался на ногах. Я и Мо тоже были больны, но все равно выходили на работу. На второй день, когда мы грузили в фургон сахарный тростник, он развязался и вывалился мне на ногу.

Мо пошел за надсмотрщиком, сказал, что нужен доктор, чтоб посмотреть мою ногу, а надсмотрщик велел Мо возвращаться на работу и обещал сам прийти. Я ждал весь вечер, всю ночь, нога болела ужасно. Он пришел на другое утро и заявил, что это просто растяжение, а я чувствовал, что нет: сломана кость, и испугался… Я испугался, что останусь без ноги, если ее не лечить.

И я сказал Мо, что ухожу. Работать со сломанной ногой все равно не мог. Я считал, что мне должны выплатить заработанные деньги, раз я заболел. Я собирался получить деньги, сесть на автобус и вернуться домой. Мо решил: если я уйду, он тоже уйдет. И еще один мальчик – его звали Чарли Дэвис – тоже захотел уйти. Мы втроем отправились к надсмотрщику. Владелец плантации мистер Труссант был как раз тоже в конторе. Мы сказали, что заболели, а потому хотим получить наши деньги и уехать. Но они заявили, что нет, еще мы должны им деньги за проезд сюда, за еду, за ночлег и за все, что взяли в магазине. Что должны отработать свое время, пока не окупим все издержки, а вот что останется, то получим не раньше, чем уберут последний тростник.

Мы проработали почти десять недель, а они смеют говорить такое! Десять недель! Но мы понимали, что поделать ничего не можем. – Голос его сник. – Ничего. – Он замолчал, в глазах его стояли боль и ярость. – Мы рассказали остальным, что нам заявили в конторе. Некоторые даже не поверили, решили, надсмотрщик просто пошутил. Но два мальчика – Бен и Джимми Б. – поверили и решились бежать с нами в тот же день.

Вечером, когда мы собирались уходить, Чарли и говорит, что должен сначала устроить одно дело, а мы чтоб шли, он нас догонит. Что ж, мы согласились и пошли. Бен и Джимми Б. не были больны, они помогали Мо и мне идти. Когда настала ночь, мы сделали остановку. Чарли, как и обещал, догнал нас и объяснил, почему так задержался. Он сказал, что вернулся в контору за деньгами. Искал, искал и нашел. Сказал, что это те деньги, которые нам должны за работу, и он собирается разделить их с нами… Этот Чарли напомнил мне Ти-Джея…

Джимми Б., Мо и я от денег отказались. А Бен поддержал Чарли насчет денег. Тогда мы сказали, что нам с ними не по дороге. А вдруг их схватят с деньгами? Мы с этим не хотели иметь ничего общего. Когда мы выбрались оттуда, Чарли и Бен направились на запад, а мы на север. Иногда нас подвозили фермеры – из цветных. Но чаще мы пробирались лесом, на большую дорогу боялись выходить. Мы неплохо проводили время. Но вот к западу от Шоуксвиля мы оба, Мо и я, свалились, и Джимми Б. пошел искать кого-нибудь из цветных, чтобы позвать нам на помощь. Ну хотя бы пристроить нас на несколько дней.

Стейси говорил все тише, мне даже пришлось наклониться вперед, чтобы услышать его. Теперь он перешел совсем на шепот.

– Джимми Б. застрелили… Мы слышали. Несколько белых за кем-то охотились. Они увидели Джимми Б., и, когда он испугался и побежал, они выстрелили… и убили его. Убили, потому что он бежал. – Стейси прочистил горло и продолжал: – Мы с Мо не знали, что и делать. Бежать мы не могли. Мы были совсем больны. Мы спрятались… но они нас нашли и отправили в тюрьму.

Стейси уставился на огонь и невидящими глазами смотрел на него. Время тянулось, он молчал. Мо тоже. Мы ждали.

– Мы слышали, что они подозревают, будто это мы украли деньги. – Стейси говорил тихо, размеренно, с расстановкой. – Слышали, что поймали Чарли и Бена. Потом – что нас хотят отправить назад. Целых три недели мы слышали все это, одно за другим. А сегодня утром пришел помощник шерифа. Не сказал ни слова, схватил меня, и я решил… решил… – Чуть улыбнувшись, он покачал головой и шмыгнул носом, чтобы проглотить слезы. – Господи, кто бы мог подумать… кто бы мог подумать, что…

Больше он не в силах был говорить. Не сдержался и заплакал.

Покончив с завтраком, мы попрощались с тетушкой Матти Джоунс и поехали домой. Стейси сидел сзади, между мамой и мной. Мо – впереди, с папой и дядей Хэммером. От болезни они ослабели и, хотя очень старались, не могли побороть сон. Они заснули, а папа, мама и дядя Хэммер не спали и тихонько переговаривались, поглядывая на нас. Я тоже задремала, но несколько раз вдруг просыпалась, чтобы посмотреть на Стейси: я все еще не верила, что он на самом деле с нами. Иногда легонько толкала его локтем, и, когда он шевелился, я убеждалась, что он жив-здоров, и снова засыпала.

Домой мы добрались за полночь. Мы вкатили на подъездную дорогу. Залаяли собаки. Почти тут же в доме появился робкий свет. Боковая дверь распахнулась, и на пороге, в ночных рубашках, возникли Кристофер-Джон и Малыш. За ними Ба с керосиновой лампой в руках, светившей в ночь.

– Дэвид… Мэри… Хэммер, это вы? – крикнула она.

Папа обернулся к Стейси и улыбнулся ему:

– Отвечай ты, сынок.

Стейси тоже заулыбался и неожиданно схватил меня за руку.

– Посмотри на них, Кэсси, – сказал он. – Посмотри, это же Малыш и Кристофер-Джон.

– Дэвид, вы привезли мальчика?

На миг Стейси потерял дар речи. Затем прочистил горло, вылез вслед за мамой из машины и сказал:

– Да, мэм. Да, Ба. Привезли.

Тут все трое – Ба, Кристофер-Джон и Малыш – с радостным воплем скатились вниз со ступенек. Из сада прибежал мистер Моррисон.

– Слава богу, мальчик вернулся домой! – кричал он. – Домой! Вернулся домой!

– Да, сэр, – сказал Стейси и, прихрамывая, поспешил ему навстречу. – Я вернулся домой. В самое прекрасное место на земле.

Что ж, я не могла с ним не согласиться.

1

Миля (сухопутная) – единица длины, равная 1609 м.

2

Ти-Джей – так произносятся по-английски начальные буквы имени (Т. J.).

3

Акр – единица площади, равная 0,4 га.

4

Фут – единица длины, равная 30,5 см.

5

Р. В. – первые буквы имени (R. V.); по-русски произносятся Эр-Be.

6

Дюйм – единица длины, равная 2,5 см.

7

«Новый курс» – система правительственных мероприятий 32-го президента США Франклина Делано Рузвельта (1882–1945) для ликвидации последствий экономического кризиса 1929–1932 годов.

8

Реконструкция – годы восстановления после победы в Гражданской войне (1861–1865) буржуазного американского Севера над рабовладельческим Югом.

9

Фунт – единица массы, равная (в Англии) 450 г.

10

Миз – неправильное произношение слова «миссис».

11

Так произносятся по-английски начальные буквы имени (G. С.).