Ночь борьбы

1

Дорогой папа.

Как твои дела? А меня вот исключили. Слышал когда-нибудь о занятиях по выбору? Это мой любимый урок. Мое занятие проходит в зоне сборки-разборки у нас в классе – там мы надеваем защитные очки и разбираем всякие штуки. Это немного опасно. Первую половину урока мы их разбираем, а потом Мадам звонит в колокольчик – это значит, наступила вторая половина урока, и мы должны собрать все обратно. Это бессмысленно, потому что сборка занимает больше времени, чем разборка. Я пыталась поговорить об этом с мамой, и она сказала, что мне просто нужно начать собирать пораньше, до того как Мадам позвонит в колокольчик, но когда я так и сделала, Мадам сказала, что я должна ждать звонка. Я объяснила Мадам, что у меня проблема со временем, но ей не понравился мой тон, он был агрессивный, и над ним мне следует поработать. Мама на третьем триместре. Она слетает с катушек. У нее внутри заперт Горд. Я спросила, чего ей хочется на день рождения, и она ответила: «Холодного пива и в отпуск». Бабуля сейчас живет с нами. Она уже одной ногой в могиле. Она ничего не боится. Я спрашивала ее, где ты, и она ответила, что это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. Она говорит, что скучает по дедушке. Она сказала, что к тому времени, когда она попадет на небеса, он, вероятно, уже уйдет оттуда. «Мужчины, – сказала она. – Они приходят и они

– С этого дня начинается наш неореалистический период, – сказала бабуля сегодня утром. Она плюхнула на стол жареную картошку и бутылку кетчупа и добавила: – Плевое дело! – Она сказала, что у меня под глазами голубые галочки, как логотип «Найк». Мне нужно больше спать.

– В чем проблема, Суив? Плохие сны?

Бабуля хранит всю борьбу своей жизни в альбоме. Альбом – ее любимое слово. Она говорит, что слова – это воплощение души. Она пишет Горду письмо, потому что это задание я дала им с мамой вчера на нашей редакционной встрече. Мне она тоже дает задания. Мы соредакторы. Мама говорит, что мы не сможем позволить себе терапию, если между сеансами только и будем писать письма людям, которых нет. Но бабуля считает, что это полезно. Она говорит, что мы можем стать своим собственным бюро. Она говорит, что письма начинаются как что-то одно, а потом превращаются во что-то другое. Но мама не доверяет письмам, как и фотографиям. Она ненавидит изображения. «Я не хочу быть запечатленной в мгновении!»

Бабуля говорит, что фрагменты – это единственная правда.

– Фрагменты чего? – спросила я.

– Вот именно! – сказала она. Она спросила, что мне снилось прошлой ночью. Я сказала, что мне приснилось, что я должна написать прощальное письмо, использовав слова «один» и «синий».

– Na oba![1] – воскликнула бабуля. – Это и будет твоим заданием на сегодня, Суиверу!

У нее есть свой секретный язык. Она даже не спросила, кому будет адресовано мое письмо. Бабуля опускает важные детали, потому что жить ей осталось минут пять и она не хочет растрачивать их на мелочи.

– А если бы мне приснилось, что я голая и не могу попасть домой? – спросила я. – Это тоже стало бы моим заданием?

– Na jungas! – ответила она. – Со мной такое случалось множество раз!

Бабуля любит поговорить про тело. Она любит в теле все, каждый уголок и щелочку.

– И как же такое могло случаться с тобой множество раз? – спросила я.

– Такова жизнь! – сказала она. – Ты должна любить себя, несмотря ни на что.

– Разве же это жизнь, – сказала я. – Постоянно оказываться голой и вне дома?

– Плевое дело! – Она подсчитывала свои таблетки и смеялась.

После этого у нас был урок математики.

– Карандаши на изготовку! – закричала она. – Если у тебя есть пазл с фермой амишей на две тысячи деталей и тебе удается добавлять к пазлу по три кусочка в день, сколько дней тебе нужно еще прожить, чтобы закончить пазл?

Урок математики прервал звонок в дверь.

– Бейсбол! – закричала бабуля. – Кто бы это мог быть?

Звонок в дверь играет песню «Своди меня на бейсбол»[2], бабуля каждый раз заставляет меня петь ее вместе с ней во время седьмого иннинга, даже если мы смотрим игру дома в гостиной. Еще она заставляет меня вставать во время гимна в начале игры. Мама не встает на гимн, потому что Канада – это сплошная ложь и преступление.

В дверь звонил Джей Гэтсби. Он хочет снести наш дом. Я подошла к двери, открыла ее и сказала ему:

– Он твой за двадцать миллионов долларов.

– Послушай, можно мне поговорить с твоей мамой. В прошлый раз ты сказала… – начал он.

– Двадцать пять миллионов долларов, – сказала я.

– Извини, – сказал Джей Гэтсби, – я бы хотел поговорить с…

– Тридцать миллионов долларов, капиталист, ты английский понимаешь? – я захлопнула дверь.

Бабуля сказала, что я немного переборщила. Бабуля добавила, что он боится смерти. Она произнесла это как оскорбление. Он сбился с пути! Джей Гэтсби хочет снести наш дом и построить роскошный подземный бункер на случай Судного дня. Джей Гэтсби однажды купил дом на тропическом острове, а затем заставил всех остальных жителей острова продать ему свои жилища, чтобы весь остров оказался в его распоряжении, чтобы он мог там принимать экстази и заниматься йогой с бывшими моделями. Он заставлял всех моделей принимать специальные таблетки, которые делали их дерьмо золотым и блестящим. Мама сказала, что он вставил искусственные мышцы в икры ног. Она это знает, потому что однажды увидела его на тротуаре возле книжного магазина, и его икры были очень худыми, а через три дня они вздулись и на них появились шрамы. Мама сказала, что он отправился за ними в Кливленд, штат Огайо – и что там можно еще сделать подтяжку вагины, если захочется. А потом целыми днями сидеть, курить вейпы со своим МЧ, и наслаждаться его гигантскими фальшивыми икрами и своей ушитой писькой, пока за вами шпионит ваш инновационный холодильник – оружие государства, который назвали «зеленым» ради повышения продаж, и роботом Алексой и всяким прочим дерьмом, и практиковать осознанность, ха-ха-ха-ха, и просто очень, очень, очень радоваться, что у вас на двоих нет даже половинки гребаного мозга.

Вот так моя мама разговаривает. Вероятно, это все неправда. Она врет. Она ненавидит слова вроде «инновационный», «креативный» и «сексуальный» и ненавидит аббревиатуры. Она ненавидит почти все. Бабуля сказала, что не знает, как мама умудрилась сделать достаточно долгий перерыв в своих тирадах, чтобы успеть забеременеть Гордом. Она сказала, что оплодотворить маму – это как подползти к краю действующего вулкана, который по ошибке считали неактивным. Она говорит, что мама отвечает за эмоции всей нашей семьи, чувствуя все в десять раз сильнее, чем необходимо, чтобы все остальные могли вести себя нормально. Бабуля не верит в личное пространство и считает все личное глупостью, потому что она была самым младшим ребенком в семье из пятнадцати детей. «Na oba!» – скажет она, когда ты будешь в туалете. «Глядите-ка, сидит тут одна в маленькой комнате со спущенными штанами, это бесподобно!» Бабулин папа не помнил, как зовут всех его детей, и случайно дал бабуле такое же имя, как и одной из старших дочерей. Бабулина мама использовала ее как средство контрацепции, укладывая бабулю спать рядом с собой в течение семи лет. Через семь лет у бабулиной мамы наступила менопауза, так что она оказалась в безопасности, и бабуля смогла спать в коридоре до конца своего детства.

– Помнишь ту женщину, мою подругу, которая пожертвовала свою голову? – спросила бабуля вчера. – Ну так вот, она умерла.

Почти каждый день бабуле звонят рассказать о смерти кого-нибудь из ее знакомых. Сегодня утром она смотрела основные моменты матча клуба «Блю Джейс»[3] и сказала, что Владимир Герреро напоминает ее хорошую подругу из средней школы, Тину Куп. Она была невысокой и толстой, не умела бегать и просто стояла на домашней базе, даже не в отбивающей стойке, и при этом каждый раз выбивала хоумран.

Я сказала:

– Вау, и чем она сейчас занимается?

– Она умерла, – ответила бабуля. Вот как бабуля рассказывает о своих друзьях. Она об этом не кричит. Она даже не плачет. Единственное, о чем она и ее друзья разговаривают по телефону, – это о смерти. Бабулина подруга Леона позвонила ей вчера и сказала:

– Ты не поверишь, но Генри Уибе согласился на кремацию.

– Что! – сказала бабуля. – Это бесподобно!

– А знаешь почему? – спросила Леона.

– Нет, почему?

– Потому что это дешевле!

Они расхохотались.

– А еще это стильно!

Они захохотали еще сильнее. Леона сказала, что Генри Уибе всегда втайне жаждал быть стильным, а потом узнал, что всех его знакомых будут кремировать. Когда бабуля повесила трубку, она объяснила мне, что это смешно, потому что Генри Уибе более пятидесяти лет проповедовал всем, что кремация – это грех, но потом напрямую соприкоснулся со своей смертностью, пресловутой дешевизной и необходимостью быть стильным и понял, что сможет сэкономить денег и стать стильным, если кремируется.

– Но он же умрет, – сказала я. – Как же он станет стильным и сэкономит деньги?

– Просто надо знать Генри, – ответила бабуля.

Можно догадаться, когда ей звонят по телефону, чтобы рассказать про ее умерших друзей, потому что она наливает себе лишний schluckz вина, чтобы посмотреть игру «Рэпторс»[4], и поглядывает на меня в долгих перерывах, и читает мне стихи, хотя я ничего не делаю, просто сижу и смотрю игру вместе с ней. «И все мертвецы нагие / Воссоединятся с живыми, / И в закате луны под ветром…»[5]. В те дни, когда она получает звонки смерти, она хватается за меня, когда я прохожу мимо, и я знаю, что ей нужна ласка, но ненавижу вечно служить воплощением жизни. «…Растворятся белые кости». Обычно я делаю финт вправо, когда прохожу мимо ее стула, и она промахивается, потому что она очень медленная, но потом мне становится стыдно, и я снова прохожу мимо, очень медленно, чтобы она успела меня схватить. Но тут уже она чувствует себя плохо из-за того, что пыталась меня схватить, когда я не хочу, чтобы меня хватали, и поэтому не хватает меня, и тогда я вроде как вынуждена плюхнуться к ней на колени и обнять ее. Она говорит, что стучится, стучится, стучится в дверь рая[6] и что ее это устраивает на 110 процентов. Она говорит, что, когда она сыграет в ящик, мне надо просто пересыпать ее в банку из-под маринованных огурчиков и пойти уже на улицу играть.

Наш следующий урок – это «Как выкопать могилу зимой». Бабуля сказала, что в детстве она поехала на похороны в Северную Дакоту и обнаружила, что все, кто умер там зимой, должны были дожидаться своих похорон до весны.

– Я была в ужасе! – сказала бабуля. Она отчитала гробовщика. Они что, не умеют рыть зимние могилы?!

– Вот что нужно сделать, – сказала она. – Разогреваешь угли и кладешь их на землю, пока она не оттает. Выкапываешь слой грязи. Разогреваешь угли и снова кладешь их на землю, пока не оттает еще один слой грязи. Выкапываешь и его. Продолжаешь, пока яма не станет шесть футов в глубину. Готово!

Нельзя ждать до весны, чтобы похоронить людей. Что за ерунда!

– А давай позвоним в Северную Дакоту и узнаем: там до сих пор вынуждают людей ждать весны, чтобы быть похороненными? – предложила я.

– Давай, – сказала бабуля. Я позвонила в Похоронное общество Северной Дакоты. Какой-то мужчина ответил:

– Да, здесь так заведено.

Отложенные похороны – необходимое зло в Северной Дакоте.

Бабуля любит сидеть на верхней ступеньке нашего крыльца, поливать цветы и засыпать на солнышке. Она откидывает голову назад, чтобы почувствовать теплое солнце на своем лице. В тот момент, когда она засыпает, она выпускает из рук шланг, и тот начинает крутиться во все стороны и брызгает на нее – тогда она понимает, что уснула, а еще – что позанималась работой по дому. Она брызгает из шланга на копов, когда они с открытыми окнами медленно проезжают мимо нашего дома, потому что ненавидит их после того, что они сделали, когда умер дедушка, и точка. Когда они выходят из машины и приближаются к ней, она говорит что-то вроде: «Идет Человек-ракета! Зовите клоунов!» Полицейские улыбаются, потому что думают, что она просто сумасшедшая старушка. Но она настроена действительно серьезно. Она их ненавидит. Она не хочет никого ненавидеть, но ничего не может с собой поделать и даже не собирается молиться об этом, потому что считает, что Бог их тоже втайне ненавидит. Когда они задают свои обычные вопросы, она не отвечает ни слова. Если хоть один дюйм их ботинок оказывается на нашем дворе, она направляет шланг на их маленькие бронированные ножки и заставляет их отступить на тротуар.

Бабуля любит каждый день говорить маме, что мы выполнили какую-нибудь работу по дому, потому что мама переживает полнейший нервный срыв и гериатрическую беременность: это не означает, что она вытолкнет из своей пилотки старика, это означает, что она слишком стара для залета и очень вымотана – и когда она приходит домой с репетиций, она начинает свое вечное: «Боже, какой бардак, боже, ну, ребята, ну что за помойка, нельзя выливать жир в раковину, тут же трубы древние, в туалете не бывает слишком много туалетной бумаги, почему повсюду валяются макароны, вы обе что, не можете отнести тарелку, или: убрать это дерьмо, или: вы вообще слышали о работе по дому?» Последние мамины срывы по поводу домашней работы происходят из-за того, что ей постоянно приходится выкладывать всю еду в холодильнике на самый край полок, чтобы она была полностью на виду у бабули, иначе бабуля думает, что еды нет, ведь она ее не видит и не раздвигает то, что стоит в холодильнике, чтобы поискать еду на задней части полки, и поэтому она заказывает что-нибудь в доставке или просто ест мороженое, бекон или хлопья из коробки горстями. Так что теперь мама выстраивает все в ряд на внешних краях полок холодильника с этикетками типа «ЭТО ЧЕЧЕВИЧНЫЙ ЧИЛИ! СЪЕШЬ ЕГО!», «ЭТО САЛАТ КЕЙЛ! ЕШЬ!» Бабуля не ест ничего зеленого. Ничего, никогда. Это для нее как для Самсона его волосы. Он не может отрезать их, иначе потеряет свою силу. А бабуля не может есть зелень. Она способна отыскать зелень в своей еде, когда мама пытается ее туда спрятать. «Я не собираюсь тратить свои последние пять минут на земле, поедая кроличью еду!» После того как она обнаруживает какие-то зеленые кусочки в еде, она долго-долго, словно в опере или вроде того, медленно вынимает их один за другим и выкладывает на стол рядом с тарелкой. Мама вздыхает, подбирает эту кучку и съедает ее сама, но не оставляет попыток обмануть бабулю, а бабуля никогда не дает ей себя обмануть. Бабуля не ест красный суп. Мама сварила нам борщ, а бабуля сказала:

– Я не буду есть красный суп.

– Почему это?

– Потому что я не ем красный суп!

Мама повторяет мне: «Не произноси слово „залет“, не говори эту фигню про жопу скунса, не говори „пилотка“, не говори „сральные билетики“». А когда бабуля смотрит «Зовите акушерку», мама говорит ей либо включать субтитры, либо ставить максимальную громкость, а не то и другое одновременно.

– Зачем включать и то и другое!

– Какая тебе разница, если я пользуюсь и тем и другим?

– На это тратится слишком много твоих чувств одновременно!

– Na oba! Это мое дело, как я использую свои чувства!

Каждый день бабуля теряет свои слуховые аппараты в одних и тех же местах. Я стараюсь складывать все ее разряженные батарейки в старую жестяную банку из-под тимьяна, чтобы отнести их в правильную часть мусорной свалки, но вчера мама была так вымотана тем, что репетировала и носила Горда двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, что по ошибке вытряхнула батарейки в соус для спагетти, и за ужином нам пришлось вылавливать их и складывать крошечными стопками рядом с тарелками, а в случае мамы – рядом с комками бумажных платочков, из-за того что она постоянно сморкается.

За ужином мама сказала, что не знает, почему она все время такая уставшая, ведь третий триместр должен быть периодом обновленной энергии. У нее даже нет сил играть в голландский блиц. Она сказала, что у нее должен наступить прилив энергии, чтобы навести порядок в доме и подготовиться к появлению Горда. Этот прилив энергии называется инстинктом гнездования.

– Он есть у меня! – сказала я. – Это же я все тут убираю!

Мама погладила меня по волосам и сказала:

– О, это так мило, у тебя инстинкт гнездования.

А это совершенно не мило. Не хочу иметь никакие инстинкты. Я сказала:

– Бабуля, послушай. Первый триместр, мистер. Второй триместр, мистер, третий триместр, мистер, и… вы вылезаете!

Бабуля меня не слышала. Она притворялась.

– Не испытывайте меня, мистер? – сказала она. Я выкрикнула все заново.

– Na kijnt! – сказала бабуля. Она все еще притворялась. Я закричала изо всех сил, и мама сказала:

– Суив! Да господи, блядь, боже!

Из бабулиной спальни доносятся непрерывные крики женщин, рожающих младенцев, или самих младенцев, которых заставляют рождаться, или людей, которых убивают, или людей, обнаруживающих тела убитых людей. Бабуля говорит, что британские женщины уж очень много кричат, когда обнаруживают мертвые тела.

– Я бы тоже кричала, – сказала я.

– Нет-нет, – сказала она. – Это же тело. Это nuscht!

Бабуля по пятнадцать минут занимается на тренажере «Газель», пока смотрит свои передачи. Между шагами она произносит «хо-о-о-о-о-о», а потом «goot, goot, goot. Gownz yenook». Только ее умирающие и мертвые друзья знают ее секретный язык. Она подхватывает фразы из своих телешоу и весь день тренируется на мне произносить их с британским акцентом. «Суив, д’оуогая, нам следует’ устуемит’ься на к’онт’инент’!»

На редакционной встрече бабуля сказала, что, если придется, я должна сказать себе «заткни свою пасть», чтобы не рассердить маму, потому что мама теперь как целый город, с Гордом и со всем остальным. Бабуля говорит, что, когда мама включает режим выжженной земли, наша единственная надежда на выживание – это укрыться в другой комнате и ждать, пока он не закончится. Чтобы Пифия перестала вещать в Дельфах. Бабуля говорит, что я должна попытаться превратить мамины пророчества в изящные гекзаметры, как это делали греки. Она говорит, что гекзаметр – это стихотворение, в которое встроено проклятие.

Бабуля знает маму с тех пор, как мама родилась в самый жаркий день в истории, до изобретения вентиляторов и кондиционеров. «В комнате была жаровня!» – сказала бабуля. «Кровь и огонь!» Она сказала, что во время родов доктор оказался настолько бесполезен в вопросе извлечения детей из женщин, что бабуля была вынуждена сказать ему: «Пожалуйста, уберите от меня свои руки и позвольте мне сделать все самой». Наконец выползла мама, злая и багрово-красная, как крохотный сатана. Когда мама включает режим выжженной земли, она полощет рот маслом орегано, чтобы не наговорить ужасных вещей, о которых потом пожалеет, и чтобы повысить свой иммунитет, хотя научных доказательств этому нет. Сегодня, перед тем как мама отправилась на репетицию, бабуля рассказала ей, что по утрам я терплю, пока не дорешаю судоку, и затем упускаю свой корабль.

– О чем ты говоришь, какой корабль? – спросила мама, а бабуля ответила ей, что у меня фиксация на том, чтобы закончить судоку, прежде чем я чем-либо займусь, включая редакционную встречу и опорожнение кишечника, и тогда мой стул возвращается внутрь меня и окрашивает мой взгляд на весь предстоящий день, и, вероятно, от этого у меня под глазами галочки «Найк».

– «Найк» что, спонсор Суив? – сказала мама.

Убейте меня. Мама пристально посмотрела на меня, как будто пыталась проникнуть сквозь кожу, чтобы рассмотреть груды и груды скопившегося стула у меня внутри. Затем она сказала:

– Хм-м-м, просто продолжай тужиться, Суив. Просто постарайся расслабиться, милая.

Она провела большими пальцами по моим галочкам «Найк», обняла меня и ушла.

Не знаю, почему говорить «опорожнение кишечника» и «стул» лучше, чем «пилотка» и «пасть». Неважно, какие слова ты используешь в своей жизни, это не избавит тебя от страданий.

Две недели назад бабуля подарила свои спортивные штаны с логотипом хоккейного клуба «Виннипег Джетс» какому-то парню, который подошел к двери; и сегодня, когда мы с мамой шли домой с терапии, мы увидели этого парня – он сидел на бордюре возле супермаркета «Севен-Элевен» в этих самых штанах и пел «Просто погулять рядом с тобой»[7]. Потом мы присмотрелись и увидели, что бабуля тоже сидит на бордюре и тоже поет «Просто погулять рядом с тобой». Бабуля не надела ни спортивный костюм, ни штаны карго, она была в короткой юбке и сидела, расставив ноги, потому что ей сложно удержаться на бордюре, и было видно ее нижнее белье, что вызвало у меня нервный кашель. Бабуля любит быть голой. Она с гордостью рассказывает каждому встречному одну и ту же историю о том, как она неумышленно устроила стриптиз для какого-то парня в Мехико, и ему это очень, очень понравилось. Бабуля и мама ругаются о том, что бабуля раздает свои вещи, но бабуля говорит, что после того, как врачи убили почти всех, кого она любила, ей пришлось задаться вопросом, как пережить горе, и ответ был такой: «Кому я могу помочь?» Бабуля говорит, что врачи убили ее семью. «Врачи убили моего мужа. Врачи убили мою сестру. Врачи убили мою дочь». Когда она это говорит, мама тихо просит меня ничего ей не отвечать, кроме «да, это правда». Или «я согласна с тобой, бабуля. Ты права». Если мама или я скажем что-то еще, например «как такое может быть», или «это преувеличение», или что-то в этом роде, бабуля взорвется и, вероятно, у нее случится сердечный приступ, потому что у нее в груди уже слишком много устаревших деталей, а еще длинный шрам, который спускается вниз почти по всему ее торсу, как молния. Бабуля говорит, что врачи убивают всех подряд, когда она злится или когда пьет особый мамин ром из Италии, хотя это обычный канадский ром, который мама переливает в специальную итальянскую бутылку. Иногда бабуля плачет. Она чувствует себя виноватой. Тогда маме приходится сесть, взять бабулю за руки и пробежаться с ней по каждой истории, чтобы она поняла, что это не так. Бабуля любит только доктора Де Сику. Он молод, красив, и он итальянец. Он сохраняет ей жизнь. Он проверяет ее самочувствие. Когда звонит телефон, бабуля говорит: «О, это мой Де Сика?» Когда она приходит к нему в кабинет, она ведет себя как крепкий орешек. Она врет. Так что Де Сика должен угадывать, что с ней не так.

Когда я помогаю бабуле раздеваться перед мытьем, я провожу пальцем по ее шраму и говорю: «Вж-ж-ж-жик. Вылезайте из своей кожи, мэм!» Она сидит на пластиковом стуле для душа, который мама нашла у кого-то в мусоре, – когда мама принесла его домой, бабуля сказала: «Ха-ха, очевидно, кто-то из соседей сыграл в ящик», – она смеется и смеется, а я намыливаю ее французским лавандовым мылом – его ей подарил ее друг Уильям за то, что она помогла ему в борьбе с домовладельцем и написала письмо его высокомерному брату. Мне приходится приподнимать валики жира, чтобы добраться до ее складок, и даже мыть ее гигантскую задницу, и сиськи, и подошвы ее твердых хрустящих ступней, и ее пальцы ног, которые переплетаются друг с другом. Затем мне нужно вытереть три дюйма воды на полу в ванной, чтобы она не поскользнулась и не упала, потому что «это был бы конец, мой друг»[8], как она говорит. Затем я вытираю ее, расчесываю ее мягкие белые младенческие волосы и заново втыкаю в них невидимки, чтобы убрать их от лица, потому что мама сделала ей нелепую модную стрижку под названием «волнистый серебристый боб», которая лезет ей в глаза. Потом надо вставить слуховые аппараты обратно ей в уши – я ненавижу это делать, потому что их нужно заталкивать изо всех сил, и мне кажется, что я причиняю ей боль, хотя она говорит, что это не так. И я должна помочь ей надеть чистое хлопковое белье – мне всегда приходится говорить, чтобы она положила руку мне на спину для равновесия, чтобы не опрокинуться, пока я скрючиваюсь у ее ног, пытаясь просунуть их в дырки трусов, – потом идет спортивный костюм или брюки карго, которые ей нравятся, потому что в карманы помещаются все ее обезболивающие, нитроспрей и детектив, который на этой неделе называется «Недруг», и дополнительные батарейки для слуховых аппаратов. Затем я нахожу ее красные войлочные тапочки и очки, которые протираю краем футболки, подышав на них, и клею ей на руку свежий нитроглицериновый пластырь, который впрыскивает ей в вены динамит, и держу ее за руку всю дорогу, пока мы идем до кровати медленным-медленным шагом, потому что у нее кружится голова из-за жары в душе и напряжения от хохота.