Штык ярости. Том 3. Суворов против Наполеона

Глава 1. Новый император

Такого триумфа еще не удостаивался ни один русский полководец, разве что Потемкин после турецких войн, однако его вряд ли можно назвать военачальником в полном смысле этого слова. Гибкий и умелый царедворец, ловкий политик, да и любовном поприще малый не промах, но вот в военном деле он был осыпан милостями, мягко говоря, преувеличенно.

Однако на этот раз, после возвращения Суворова из южного похода, встреча ему была устроена грандиозная. И, надо признать, что в этот раз заслуги вполне соответствовали наградам. Еще во время пути в Петербург мы узнали, что царь пожаловал Александру Васильевичу титул светлейшего князя Туркестанского, с правом перехода всему его нисходящему потомству, а также почти вдвое увеличил земли имения Кобринский ключ. Кроме того, император предоставил Суворову право по своему выбору вручить отличившимся в походе храбрецам сто орденов св. Георгия различной степени, по своему выбору. Поговаривали, что при этом Александр, как в свое время Павел Первый, якобы сказал: "Для любого другого это было бы много, а для Суворова мало".

Торжественный прием начался еще на подступах к Санкт-Петербургу. На главной дороге, ведущей в Москву, с раннего утра цепью выстроились солдаты. За ними собрались громадные толпы народа. Дело было весной и, хотя поверхность луж на земле все еще стянули ледяные корочки, очень вовремя выглянуло ласковое солнышко и растопило все вокруг.

Несмотря на то, что Александр Васильевич накануне вечером заявил, что ему все равно, устроит император торжественную встречу или нет, я видел, что на самом деле старик лукавит и ему хочется, чтобы царь, наконец, оценил его заслуги по достоинству. Однако при этом он боялся, что, подобно Павлу Первому, отменившему пышный триумф в последний момент, его сын Александр тоже отменит встречу и, того более, подвергнет прославленного полководца опале.

− Буде лучше, если бы его Высочайшее величество отменил бы роскошные приветствования, − сказал Суворов накануне, когда мы проехали Тверь и повстречали графа Ростопчина, не поленившегося выехать навстречу военачальнику, чтобы предупредить об ожидавшемся грандиозном чествовании. – Наши заслуги невелики, Индия по сей час стонет под игом бриттов, а мы бесславно отступили от Кабула. За что ж нас славить?

− Вы, как всегда, скромны и непритязательны, ваше сиятельство, – заметил Ростопчин, тонко улыбнувшись. – Разве тот, кто прибавил всего в течение нескольких месяцев к землям нашей империи обширные пространства вплоть до Гиндукуша и взял штурмом неисчислимое множество крепостей, может печалиться о неудаче похода? Да это же небывалый успех, по значимости сравнимый с деятельностью Гая Юлиуса Кесаря, завоевавшего для Рима всю Галлию!

Да, чего греха таить, всех целей, поставленных в начале похода, мы так и не достигли. Знойная Индия, разделенная на десятки княжеств, так и осталась недостижимой целью для нас, призрачным маревом, соблазнительно дрожащим далеко за темными водами Ганга. Повинуясь приказу новоявленного императора, прошлой осенью, сразу после оглушительной победы, одержанной над объединенным войском Дурранийской империи и Бенгальской армии англичан, мы заключили союз с Махмуд-шахом, условия которого, кстати, включали немедленный отход от Кабула и отказ от дальнейших завоеваний.

Суворов рвал и метал, когда подписывал союзный договор, хотя бухарский эмир остался доволен, потому что Балх и земли севернее Гиндукуша остались под его контролем. Генералы, втайне довольные возвращением домой, уговорили Александра Васильевича поставить руку под договором, поскольку он был выгоден нам, а в Средней Азии остались править наши доминионы: киргиз-кайсаки на севере, в своих степях и бухарский эмир южнее Туркестана.

Кокандцы на время были усмирены и из России уже отправили несколько пехотных полков и казаков на смену Южной армии, чтобы разместить гарнизоны в Туркестане, Чимкенте, Ташкенте, Самарканде, Бухаре и Балхе. Завоевание Центральной Азии, таким образом, свершилось на полвека раньше, чем в моей реальности и заслуга Суворова в этом была бесспорна. Я еще в дороге, когда наша армия, за исключением войск, оставленных в завоеванных крепостях и поселениях в киргиз-кайсацких степях, двинулась обратно на север, объяснил Суворову, что этот непокорный край еще наверняка поднимет голову. Александр Васильевич, понаблюдав повадки местных властителей, согласился со мною совершенно.

− Конечно, они восстанут, это всенепременно, − сказал он, когда мы сидели в скрипучей повозке поздней осенью, приближаясь к Самарканду. – Вопрос даже не состоит в том, будет ли это, а только в том, когда это произойдет? Наши военные должны устроить линию укрепленных поселений по границам завоеванных земель, например, на перевалах Гиндукуша, не пуская на север ни одного агента, способного снабдить царьков деньгами и солдатами и устроить противу нас бунт. А еще лучше продолжить наступательную операцию и дойти до Кандагара, а там уже и до Дели рукой подать. В Индии против англичан действуют маратхи, сингхи и другие племена, французы могли бы нам здорово помочь.

− Французы и англичане теперь могут поменяться местами в дипломатической колоде, − заметил я тогда. – Пока еще Александр сохраняет преемственность политического курса, но всегда сможет его поменять. С англичанами ему сейчас ссориться не с руки, так что о завоевании Индии на время придется забыть.

Помнится, Суворов тогда сердито пробормотал нечто нелестное об умственных способностях царствующих особ в столице империи и надолго замолчал. Вечером на совете он потребовал ускорить переходы и с тех пор постоянно носился рядом с войсками, заботясь о том, чтобы ускоренные марши не вывели солдат из строя. До зимы, впрочем, мы едва успели добраться до Аральского моря, и нам пришлось устроить зимовку в поселении, основанном неподалеку от Туркестана.

Всю зиму от безделья я только то и делал, как занимался стрельбой с Сыромятниковым и теперь, помимо ружей, превосходно стрелял из пистолета. Мы добавили несколько усовершенствований в конструкцию патронов и тщательно измеряли порох, поэтому полученные результаты изумили нас обоих. Теперь я мог запросто всадить пулю в центр мишени на расстоянии в сотню шагов.

Ранней весной армия отправилась дальше на север, но к тому времени, повинуясь царскому рескрипту, требовавшему, чтобы военачальник поскорее явился в столицу, Суворов оставил войска заботам генерал-майора Берга и выехал к столице империи. И вот сейчас, после долгого пути, мы впервые приблизились к конечной цели, причем Александр Васильевич до сих пор сомневался, действительно ли ему окажут достойный прием.

Император Александр, однако же, нисколько не отступился от своих намерений устроить поистине царское чествование прославленного полководца. Еще на подъезде к Москве мы узнали, что все офицеры, участники похода, получили внеочередные повышения, а списки награжденных лиц, представленных Суворовым, утверждены Высочайшим повелением, на них пролился щедрый дождь орденов и денежных поощрений. Кроме того, все полки получили боевые отличия.

Сегодня, однако, едва мы подъехали к Петербургу, по настоянию одного из адъютантов царя, Суворов вынужден был пересесть из повозки в великолепную карету с открытым верхом, запряженную девятью породистыми скакунами, специально предоставленную для провоза полководца по улицам города. Вместе с Суворовым поехали его ближайшие помощники и генералы, сплошь в великолепных парадных мундирах, когда только успели переодеться. Я рангом не вышел и ехал на своем Смирном в веренице офицеров за каретой главнокомандующего.

Толпы народа ликовали и шумно приветствовали Суворова. На въезде в столицу карету встретил генерал-губернатор. Народу на улицах стало еще больше, только теперь это были больше горожане, при этом, чем дальше мы продвигались к центру, тем более аристократичным становился состав встречающих лиц: поначалу это были крестьяне, потом торговцы и ремесленники. Затем все больше попадались дворяне, пока, наконец, вся толпа не засияла обилием напомаженных лиц и блестящих париков, которые аристократы все еще использовали по старой памяти. Все эти люди кричали имя Суворова, подбрасывали вверх шапки, шумно аплодировали и чуть ли не стояли на головах от радости. Наш военачальник был искренне тронут проявлением народного обожания, он то и дело вставал в карете и кланялся, вызывая новые взрывы ликования.

На площади перед императорским дворцом тоже стояли войска. Повинуясь стародавнему указу еще Павла Первого, постановившего, чтобы Суворову оказывались почести, равные царским, они торжественно салютовали, будто бы ко дворцу прибыла монаршая особа. За войсками толпились придворные, сплошь генералы, а еще разряженные кавалеры и дамы. Утреннее солнце щедро заливало площадь, и я пожалел, что не могу запечатлеть сие великолепное зрелище, а то и выложить его в социальной сети, получив кучу восторженных отзывов.

− Ух ты, вашблагородь, ты смотри-ка, это ведь самый сок империи наружу вылез, − восхищенно заметил Бабаха, глядя на блестящую толпу, чьи позолоченные костюмы сверкали на солнце. – Как черви дождевые на огороде, перед дождем-то!

Мой преданный телохранитель тоже получил лестные отзывы от Суворова за сбережение моей особы и был включен в список награжденных, мигом поднявшись до поручика и получив сотню серебряных рублей премиальных. На радостях он закатил поистине царский пир в Москве, пока мы были на приеме у губернатора и потом долго маялся желудком, вернувшись в строй лишь вчера.

Александр Васильевич вышел из кареты под торжественный барабанный бой и в сопровождении свиты военных и генерал-губернатора Каменского Михаила Федотовича направился во дворец. Поскольку в отношении меня он тоже загодя дал необходимые распоряжения, мы с Бабахой тоже попали на сей праздник жизни и вместе с другими отличившимися офицерами также пошли на прием к императору.

Царская резиденция тоже была заполнена толпами народа, только уже не простолюдин, а высших сановников империи. Вслед за Суворовым, которого вел один из придворных, уж не знаю, кто именно, мы прошли через вереницу залов и комнат, двери которых открывали важные слуги.

− Ты смотри-кась, высокоблагородь, светильники, светильники-то, − глядя округлившимися глазами на люстры, удивленно шептал мне Бабаха, впервые увидевший всю эту роскошь. – Это что-жешь, чистое золото, али меня глаза обманывают?

В невероятно огромном зале на троне сидел царь в окружении придворных. О появлении Суворова было чрезвычайно торжественно сообщено местным глашатаем, а когда полководец приблизился, император не остался на месте, а поднялся и сбежал со ступенек навстречу полководцу. Придворные восторженно зашумели, а Александр ласково обнял старика и звонко объявил всем присутствующим:

− Господа, вот олицетворение храбрости и воинского духа нашей империи, славнейший меч нашей державы, доблестный воин, покрытый ранами в боях за сие государство, князь Италийский, генералиссимус Российской империи, фельдмаршал Австрийской империи, кавалер всех воинских орденов, Суворов Александр Васильевич!

Толпа придворных взорвалась такими ликующими криками, что устыдила бы футбольных фанатов на итоговом матче чемпионата мира. Поднялся невообразимый гвалт, все кричали «Виват Суворову!» и «Слава императору!», а от шумных рукоплесканий невозможно было расслышать слов царя. Впрочем, когда Его величество поднял руку, все постепенно утихомирились, а царь, все также продолжая приобнимать полководца за плечи, принялся перечислять все его заслуги, начиная еще с далеких, покрытых седой древностью екатерининских времен. Из его возвышенной речи следовало, что чуть ли не самим своим существованием империя обязана Суворову. В конце император вручил Александру Васильевичу особый персональный жезл генералиссимуса, украшенный бриллиантами, с надписью "За тридцатилетнее командование победоносными русскими войсками в Польше, Турции, Италии, Швейцарии и Туркестане", а еще портреты Екатерины, Павла и Александра, соединенные вместе и украшенные бриллиантами для ношения на груди. Кроме того, он пообещал вручить наградные двести тысяч рублей.

После царя, вернувшегося, кстати, на свое место, выступили другие сановники, объявившие, что отныне военачальник удостоен других царских милостей, делавших его, по сути, почти родственной императору особой. Церемония заняла целых два с половиной часа, во время которых поток славословия и похвал плыл, почти не прекращаясь. Все объявленные ранее награды были озвучены снова, вдобавок, добавили новые, весьма, надо признаться, приятные, вроде пожалования участников похода земельными наделами, поместьями и многочисленными крестьянскими душами.

Наконец, когда объявили, что Суворов приглашен на торжественный обед, устроенный в его честь, я вздохнул с облегчением, потому что устал стоять в неподвижной позе с вздернутым подбородком и вытаращенными глазами.

После официального объявления о завершении триумфального чествования, шустрые и в то же время степенные слуги ловко вывели Суворова и его существенно урезанную свиту, в число которой, впрочем, вошел и я, из зала приемов и повели по длинным коридорам вглубь дворца. Я огляделся и увидел, что остался без верного Бабахи. Нас осталось всего несколько военных, среди которых я узнал Багратиона, Милорадовича, Барклая-де-Толли и еще нескольких генералов, полковников и адъютантов князя.

Через пару минут мы оказались в зале поменьше, но все равно просторном и щедро освещенном. Царь тоже сидел на троне, но уже пониже и поуже габаритами. Рядом с троном тоже стояли сановники, но численность их, в отличие от зала приемов, также заметно поубавилась. Надо полагать, это была политическая элита державы, имеющая прямое влияние на то, куда будет направлено острие внутреннего и внешнего курса империи. Лица этих людей были по большей части серьезными, а у некоторых и вовсе угрожающе-высокомерными.

Теперь Александр остался сидеть, пристально глядя на Суворова. Когда полководец подошел ближе, император улыбнулся, чуть разрядив обстановку и сказал:

− Теперь, князь, позвольте обсудить текущую обстановку в более тесном кругу, так сказать, без посторонних.

Суворов огляделся, заметил чугунные физиономии придворных, недовольных, конечно же, его возвышением и поклонился, чуточку прикрыв глаза:

− Ваше императорское величество, вы уж простите старика, меня так запутали, виляя по коридорам, что я только и понял, что из одного торжества угодил на другое. Мы собираемся еще кого-то возвышать или, наоборот, ниспровергать с пьедестала? Кто все эти люди с такими приятными рожами, боевые генералы, вернувшиеся с войны?

Император Александр, в отличие от отца Павла, великолепно умел сохранять приятную мину при плохой игре. Он оглянулся на приближенных, тоже мельком осмотрел их и тонко улыбнулся полководцу.

− Верно говорите, князь, вы попали на другое торжество, на котором мы продолжаем отмечать ваши заслуги. Скидывать кого-либо с возвышений нет никакой необходимости. Лучше объясните нам, насколько сильным было сопротивление англичан в вашем походе? И насколько вы уверены были в поддержке французов, коли вам удалось бы добраться до берегов Ганга? Я читал донесения, однако же, хотел услышать все эти сведения из ваших уст.

− Да, и расскажите, ваше сиятельство, вернее, ваша светлость, правда ли, что треть армии выбыла из строя по причине ранений и болезней, а также вследствие чересчур поспешного марша? − добавил один из придворных, стоявших по правую руку от царя. Он был молод, почти ровесник Александра и держался весьма уверенно и дерзко и облачен в роскошный парадный мундир генерал-майора с позолоченными эполетами и массой орденов и медалей. Я знал его еще со времен изучения отечественной истории в институте, и слышал о нем еще давно, а воочию увидел только сейчас. Это был Адам Чарторыйский, участник так называемого Негласного комитета при молодом императоре, участники которого обсуждали с самодержцем возможные пути развития государства и давали ему советы.

Если чего и не мог стерпеть Суворов, то только высокомерного отношения к себе со стороны новоявленных фаворитов императора. Он мгновенно сориентировался в обстановке, прикрыл глаза еще больше и, вытянув руки вперед, подошел к молодому человеку. Не успел Чарторыйский вымолвить и слова, как Александр Васильевич схватил его за руку и принялся ощупывать лицо и дергать за тонкие усики, приговаривая:

− Это кто же здесь кудахтает, курочка золотая рябушка, перебивая государя? Кто же тебя в военный мундир нарядил, голубушка, да медалями осыпал, за какие такие заслуги, а? Может, снесешь яичко, коли ни на что другое не способна?

Юнец терпел процедуру с замечательным стоицизмом, но, в конце концов, вынужден был отшатнуться и отступить на пару шагов.

− Князь, прошу вас, поговорите со мною, − попросил император, продолжая хладнокровно улыбаться. – Я даю вам слово, что больше никто не будет прерывать нашу с вами беседу.

Суворов открыл глаза и мгновенно перестал паясничать.

− Что же, это совсем другое дело, ваше императорское величество. А теперь послушайте, как обстоит дело с англичанами и французами, а также другими удивительными народностями, встреченных нами на пути в Индию.

Глава 2. О том, что случилось после бала

Когда мы вышли от императора, Суворов начал резвиться пуще прежнего. Во все времена это означало у него плохое настроение, которое он стремился таким образом выплеснуть на окружающих, только не на всех, а только тех, кто был причастен к источнику его раздражения. То есть, он начал подшучивать и чудить над придворными и дворцовыми слугами.

Так, встретив обер-шталмейстера, он принялся истово кланяться ему, как когда-то истопнику Павла Первого, затем схватил за плечи и расцеловал в обе щеки.

– Что вы, ваше сиятельство, ваша светлость… – бормотал испуганный и смущенный служитель. – Я же так, мимо проходил.

– Помилуй Бог, субординацию и экзерцицию надо соблюдать! – кричал Александр Васильевич, продолжая тискать ни в чем не повинного сотрудника царской резиденции.

Наконец, он отпустил его, но продолжая идти к выходу, чуть ли не бросался в ноги каждому встречному чину, пусть и самому низкому.

– Субординация – мать порядка, не сметь нарушать! – кричал он на весь дворец своим громким басом.

Наверняка императору уже поспешили донести о его проделках, а это самодержцу вряд ли понравилось. Все-таки главной причиной скверного настроения Суворова, по большей части, как раз и был император.

Поначалу, когда мы продолжили беседу в зале приемов, он внимательно слушал полководца, даже поручая вести небольшие заметки секретарю, сидевшему за пузатым столиком неподалеку. Я уже успел порадоваться за Суворова, посчитав произошедшее с молодым фаворитом простым недоразумением. Наконец-то Александр Васильевич сможет наладить отношения с высшим руководством, умиротворенно думал я, видя, как царь, подобно покладистому ученику, слушает выступление генералиссимуса. Нашему великому старику не всегда везло с Екатериной, потом было тяжко с Павлом, может, хоть со своим тезкой Александром создастся рабочая обстановка? В конце концов, когда Суворов уже рисковал жизнью в сражениях за Родину, нынешний царь еще пешком под стол бегал, должен же он теперь относиться с почтением к заслуженному воину?

Но когда Суворов закончил, великий самодержец помолчал и спросил:

– Князь, вестимо ли вам о политике миролюбия и благочинности, провозглашенной нами не так давно?

К чему это спрашивать о пацифизме боевого генерала, получившего кучу ран на войне? Я насторожился, почуяв во вполне невинном вопросе императора некий подвох. Александр Васильевич тоже поглядел на императора, стараясь проникнуть за невинный фасад его радушной улыбки и ответил:

– Еще как, мы, солдаты, для того ведь и воюем, чтобы достичь мира.

Кивнув, словно он и не ждал другого ответа, царь сказал, сменяя добродушную ухмылку на ожесточенный острозубый оскал:

– Тогда можете ли вы обещать, князь, что впредь будете стараться сохранять добрососедские отношения с другими странами, ближними и дальними? Знаете, какой вихрь вызвал наш поход на юг в Европе? Нам сейчас нужно утихомирить поднявшуюся бурю, иначе вместо революционной Франции монархи на западе создадут новую коалицию, но уже против России!

Он мог бы и не задавать эти всем известные вопросы. Конечно же, мы знали, какой страшный вой и плач подняло Британское королевство, выставив Россию захватчиком чуть ли не половины земного шара. Мы знали, что Османская империя пообещала объявить газават, если наша армия захватит магометанские княжества Северной Индии. Мы слышали о том, как властители Австрийской империи и Пруссии осторожно заявили нашему правительству, что не допустят дальнейшего продвижения Суворова вглубь Азиатского континента. В общем, чуть ли не весь свет старался схватить нас за рукав и остановить непреклонное продвижение на юг. Кажется, и сам Александр был не уверен, сможет ли он остановить неукротимый натиск князя Италийского. И вот теперь он хотел убедиться, что сможет в случае необходимости надеть намордник на одного из самых знаменитых своих бойцовских псов и удержать его на цепи.

– Мне нет необходимости обещать это, – ответил Суворов и у императора недоверчиво округлились глаза, потому что он решил, будто полководец открыто объявил о своем непослушании. – Вашему императорскому величеству прекрасно известно, что я всегда подчинялся приказам государя.

Услышав конец фразы, император успокоился и снова позволил себе благодушно улыбнуться. Эх глупый мальчишка, ты даже не подозреваешь, кого пытаешься укротить!

− Конечно, князь, я всецело уверен в вашей преданности монарху, − кивнул Александр, а дальше беседа приняла совсем невинный характер.

Впрочем, когда Суворов вышел от царя, я видел, что не просто раздражен, а впал в совершеннейшую ярость. Шуткам и издевательствам подверглись почти все встреченные на нашем пути придворные, однако узнав прославленного военачальника, они предпочли терпеливо сносить его шалости. У одного почтенного служителя князь забрал парик, второго заставил танцевать с собой, с третьим и вовсе закукарекал петухом.

Когда мы вышли из дворца, толпа придворных все еще стояла на площади и при виде полководца снова разразилась приветственными криками. Однако Суворов разыгрался не на шутку. Он не стал садиться в великолепную карету, а оглянулся и осмотрел нас, свою свиту, по-прежнему преданно шагающую позади. Когда он остановил взгляд на мне, мое сердце ухнуло в пятки. Нет, только не это, я не хочу участвовать в его проказах на глазах всего народа.

− Ну-ка, Витя, сделай одолжение, прокатись-ка вместо меня, − приказал полководец, подзывая меня к себе. – А я лучше на своей тарахтайке, мне так привычнее.

Офицеры расступились, чтобы пропустить меня к начальству, а я обреченно подошел к карете.

− Ну же, Витенька, голубчик, не хмурься, проедься с ветерком, − уговаривал меня Суворов, подталкивая к карете. Как будто у меня был выбор!

Чтобы усугубить сходство с собою, он стащил с себя нарядный мундир с орденами и натянул на меня. Мундир оказался тесен и узок, ткань сразу стянула мою грудь, я еле дышал. В качестве последнего штрижка Суворов нахлобучил на меня свою треуголку и усадил рядом Прохора и двух адъютантов, Стрельцова и Кушникова.

− Давай, езжай! – закричал он басом и кучер хлестнул скакунов.

В тугом суворовском мундире, еле дыша, не смея поднять голову, я поехал в роскошной царской карете с открытым верхом, думая при этом, что военачальник намеренно решил отказаться от императорской милости, чтобы показать, как он недоволен монархом. А верному знахарю Виктору теперь придется ехать в блестящем экипаже на потеху толпы. Впрочем, маневр Суворова заметили только первые ряды зрителей, основная часть народа подмену не обнаружила и продолжила приветствовать кумира ликующими криками.

− Куда ехать-то, ваша светлость? – спросил кучер, поднимая хлыст. Кажется, он тоже не заметил, что везет вовсе не завоевателя южных степей и песков, а его бледную копию.

− Давай к набережной! – ответил я почти машинально, поскольку в тот миг как раз переживал над тем, догадается ли Бабаха забрать Смирного и успокоил себя тем, что мой помощник обязательно позаботится о моем коне.

Кушников толкнул меня в бок и насмешливо возопил, стараясь перекричать крики толпы и стук копыт по мостовой:

− Ты чего приуныл, колдун? Выше голову, когда еще на царской телеге прокатишься?!

Надо признаться, он был прав. Ход у кареты, как у элитного автомобиля преумиум-модели, был мягкий и незаметный, нас вовсе не трясло на поворотах и ухабах, а лишь слегка покачивало. Народ на улицах уже разошелся по делам, насладившись зрелищем прибытия любимого полководца в Петербург, и я позволил себе слегка расслабиться. Подняв голову, я осмотрелся и подставил лицо свежему ветерку, дующему с Невы. Может, и в самом деле позволить себе проехаться с небывалом шиком по столице?