Кому нужна твоя правда?

1. Встреча на высоте

Раннее майское утро сорокалетний редактор газеты «Городская жизнь» Витя Плашкин встречал хуже не придумаешь. Он болтался, схватившись за хлипкий провод, свисавший с крыши пятиэтажной хрущевки примерно на уровне четвертого этажа. Сил, чтобы самостоятельно выкарабкаться из этой ситуации у отвыкшего от физического труда ещё в школе Вити не имелось. У него даже горло перехватило от волнения и страха, поэтому он не мог позвать на помощь.

Справа и слева балконы были абсолютно безлюдны. Лишь из окна напротив на него с подозрением скалилась худосочная болонка, видимо, посчитав, что толстячок задумал свое цирковое шоу с канатом для похищения её любимой косточки. Витя Плашкин задумчиво и величаво провернулся вокруг своей оси под воздействием сил тяжести. Спасительный кабель слегка дрогнул, намекая, что время его на исходе.

Тут-то его и заметил какой-то паренек с третьего этажа, выйдя на балкон покурить. Он с восторгом открыл рот, выплевывая начатую сигарету, потом завопил в открытую дверь внутрь комнаты:

– Пацаны, хватайте камеру, бегите сюда! Тут мужик с крыши прыгает!

– Я не прыгаю! – пропыхтел Плашкин, дёрнувшись от возмущения. Его вновь провернуло вокруг оси. – Я… помогите!!!

– Снимай, снимай! – азартно голосили с третьего этажа, явно его не расслышав. – За такое и миллион подписоты можно хайпануть!

– Помо… помогите! – мявкнул в робкой попытке достучаться до мозгов юных видеоблогеров Плашкин. Троица только довернула зум камеры, чтобы снять страдания газетного редактора крупным планом.

– Вырастили поколение малолетних дебилов на свою голову, – простонал себе под нос Плашкин.

– Не, так мы лайки не заработаем, – рассудил один из юных видеоблогеров. – Вот если бы он упал, другое дело. И ещё бы так – хлобысь, и мозги в сторону!

– С четвёртого этажа? Ты прикалываешься? – усомнился его напарник. – Он только газон помнёт.

– Дяденька, – попросил третий. – Может ты сам брякнешься? И тебе смысла нет висеть, только упадёшь уставшим, и нам красивая картинка. А?

– Эй! – постарался как можно громко крикнуть Плашкин. – Я ведь если слезу отсюда, я до вас доберусь! Я ваши лица запомнил! Задницу надеру!

– Угрожает, – констатировал один из видеоблогеров. – Стадия принятия неизбежного. Скоро начнет торговаться.

– Фиг ему, а не доля с монетизации.

– Да, дождёмся пятой стадии – принятие своей участи. Вот после неё точно уронится. Только бы аккумуляторов хватило, я же камеру с вечера не заряжал.

Пока они переговаривались, на самой крыше что-то зашуршало, заворочалось и вскоре вниз, метрах в двух справа от терпящего бедствие редактора газеты, развернувшись в воздухе, провисли два альпинистских троса. Как раз между ним и видеоблогерами. Плашкин поднял голову вверх и увидел, как на самом верху слезает с кромки крыши на своей сидушке, похожей на качели, промышленный альпинист. Невысокий крепыш с голубой банданой, плотной камуфляжной робе и кирзовых сапогах стремительно развернул в воздухе свой инструмент в виде ведерка с краской, щетки и молоточка. Все это было надежно закреплено на его поясе с помощью карабинов. Слегка насвистывая шансонистую песенку, он начал неторопливо стравливать трос, снижаясь по стене. Его сонный взгляд скользнул по окнам, по стене… уткнулся в шумящих юнцов, которые мгновенно замолкли. Потом он заметил и Плашкина.

– Бро, – обратился к Вите альпинист. – Тут я дыру заделываю, Иваныч тебе не заплатит, зря стараешься.

– Я не альпинист, – прохрипел Плашкин, чувствуя, что силы уже покидают его. – Фото… Я хотел снять вид утреннего города с крыши! Тут самый хороший ракурс… Поскользнулся и выпал…

Потом он опомнился и заорал.

– Помогите! Падаю!

– Да хорош вопить, – поморщился промышленный альпинист. Он притянул к себе страховочный трос и качнул его в сторону редактора.

– Хватайся!

Плашкина дважды просить не пришлось. Едва он перехватил страховочный трос, альпинист притянул его за жумар к себе. Передал жумар в посиневшую руку спасенного и велел, постепенно стравливая трос, медленно спускаться вниз.

– Чем же ты снимал-то, горе-фотограф? – ухмыльнулся альпинист, дыхнув на редактора смесью чеснока с ядреным перегаром. Плашкин с грустью посмотрел вниз, на бетонный парапет, об который развалилась на куски его любимая полноформатная камера «Никон».

– Соболезную, – кивнул альпинист, проследив его взгляд. Не меняя скорбную мину, он спихнул Плашкина вниз и тот начал плавный спуск к земле.

– Блин, ну вы чо! – разочарованно пискнул один из юных блогеров, запоздало догадавшись, что кровавая трагедия в прямом эфире отменяется.

– О! – заметил их присутствие альпинист. – Местные папарацци! Ну-ка домой! Там «Лунтик» в самом разгаре, а тут у нас формат +18. Рано вам такое.

– Ой, да ладно! – оскалился тот что был с камерой. – Нам уже по восемнадцать, и мы студенты!

– Студенты? Половозрелые самцы в полном расцвете гормонов и мозгов? Это в корне меняет дело! – торжественно отозвался альпинист, отстегивая страховочный пояс. Крякнув, он встал на свою площадку ногами, расстегнул ширинку… – Тогда начинаем шоу!

– Эй, ты что заду…

– Вуааааля! Девочки, давайте хором: «Мать-моржиха, дай дождя»! Да пройдет золотой дождь!

Вопль юного видеоблогера перешел в бессвязный мат, к нему нестройным хором подключились и его друзья, ибо альпинист ничтоже сумняшеся направил на них мощную струю мочи – благо висел в полутора метрах в стороне и немного выше их балкона. Оплевываясь, матерясь и отряхиваясь, троица бросилась прятаться в комнату.

Альпинист спустился на землю, сдёрнул с себя амуницию и подошёл к сидящему перед обломками камеры редактору.

– Дорогая, небось? – участливо спросил небесный шоумен. Плашкин кивнул.

– Один объектив чего стоит. От него только обломки. И у тушки матрицу в хлам.

Потом опомнился, вскочил, принялся жать руку своему спасителю.

– Да что там камера! Если бы не вы! Я бы… Спасибо! Спасибо!

– Да ничего особого. Что мне там, пялиться на тебя что ли было. – скромно усмехнулся альпинист.

– Деньги? Давайте я вам в знак благодарности…

–…Обижаешь! Я что, барыга базарный, за спасение деньгами брать? Хватит и простого «спасибо»!

– А если «спасибо» и коньяк? – опытный редактор знал, чем уважить человека труда. Вопрос попал в цель. Альпинист благостно улыбнулся.

– Смекаешь!

– Вот и отлично, я завтра тогда сразу после планерки к тебе сюда заеду, коньяк подвезу. Самый лучший!

– Сюда заедешь? – недоуменно оглянулся альпинист. – А нахху… зачем именно сюда? Я сейчас дыру заделаю на третьем этаже и всё, ищи-свищи меня. И тут из всех достопримечательностей будут лишь три малолетних обтекателя ссаниной при модной видеокамере. Эх, как они удачно подвернулись, я ж с утра пива дёрнул в виде опохмела, думал, пора подгузники надевать. Там-то на высоте сходить некуда. Только в форточку разве кому.

– Так куда приехать? Где у вас база?

– Да нигде, собственно, – пожал плечами альпинист. – Сегодня здесь, завтра там. Дай лучше свой адресок, и я заскочу, как буду свободен. А? Ты где работаешь?

– Я редактор газеты «Городская жизнь», – гордо поведал Плашкин. – Меня зовут Виктор Петрович Плашкин, слыхал, может быть? Редакция у меня по адресу…

– Газетчик? – уточнил альпинист. – Бюджетник что ли? Э, ну тогда какие с тебя коньяки, уважаемый, вы там и так с хлеба на жаренные факты от голода перебиваетесь.

– С чего ты взял, что мы нищие? Да и не бюджетники вовсе! – возмутился Витя. – У нас частная газета, рекламы много, денег зарабатываем прилично. Владелец издания – Сергей Фаддеевич Кулик нас не обижает. Кстати, он как раз в этом доме живет! Вот было бы радости ему с утра выйти на работу и обнаружить мое тело на асфальте… В общем, прекрасный собственник. Всё платит в срок, иногда и премии солидные выделяет.

– Ну да, похоже так и есть, – согласился альпинист, глянув на останки полноформатной камеры. Видимо, он смутно разбирался в моделях. Хотя бы на уровне их цен, и понимал, что стоит такая примерно, как средней паршивости иномарка. – Как, говоришь, твоего хозяина зовут? Кулек?

– Не хозяина, а собственника издания, в котором я работаю, – аккуратно подчеркнул Плашкин. – А фамилия его Кулик. Довольно известный в городе человек.

– Ясно. Ну тогда до завтра. Завтра я к тебе приеду. Хорошо?

– Хорошо. Вот мой телефон на визитке. Звони, я всегда буду рад!

2. На планерке.

Планерка в газете «Городская жизнь» была в самом разгаре. То есть, уже половина собравшихся мерно клевала носом. Вторая всячески изображала внимание, но мысленно была солидарна с первой.

По старой доброй традиции сначала речь вела главный редактор Инна Рейнгольдовна Кольберг, седовласая старушка в очках, чья толщина стекол напоминала иллюминаторы. Вот и смотрела она своими маленькими голубыми глазками на мир вокруг, как на нечто удивительное и тайное. Будто ее погрузили в Марианскую впадину в батискафе.

– Не мне напоминать вам наши правила! Наши три золотые «О» – Оперативность, Ответственность и… Карамышев?

– Оптимизм, – подсказал сонно фотокор Карамышев, длинный и худощавый дядька с щегольскими усиками и отрешенным лицом настоящего буддиста. Впрочем, по-настоящему он был просто пофигистом, а буддизмом прикрывал свои пофигические наклонности солидности ради.

– Оптимизм! Именно, Карамышев! – голосом заслуженной учительницы РСФСР подхватила Инна Рейнгольдовна. – А ваши фотографии в последнее время сквозят безысходностью!

– Мои фотографии отражают реальность. Я не виноват, что реальность полна печали.

– Позитив сам себя не отыщет, Карамышев! Ищите в жизни позитив, и будет вам счастье!

– А мне кажется, тут дело не в позитиве. Он просто на какой-то своей волне, – пожаловалась на фотокора молодая журналистка Танечка Вялоклюева, для солидности заимевшая псевдоним Красавина. – Я ему даю задание сфотографировать весеннюю капель. А он что?

– Что?

– Он притаскивает фото капельницы, которую втыкают в какую-то бабулю!

– Но-но, «какую-то», я ради кадра любимой тещей пожертвовал, – буркнул фотокор, даже не глянув на Танечку.

– Предлагаю предупредить фотокора о неполном служебном соответствии! – пылко продолжила Танечка. – А в следующий раз – штраф! Чтобы знал…

– Что вы на это скажете, Карамышев? – спросила Инна Рейнгольдовна. Фотокор равнодушно пожал плечами. Все время планерки он старательно чистил свой набор объективов, которые и так сверкали кристальной чистотой. Просто чтобы занять руки в это пустейшее, по его мнению, времяпровождение.

– Что тут сказать? Предлагаю оштрафовать меня сейчас и вырученные деньги передать нашей журналистке, чтобы ей было чем платить таксистам за проезд. У меня окна кабинета выходят на стоянку, и видеть, как она каждый раз за поездку расплачивается натурой прямо в машине, мне не комильфо. У меня жена и дети. Собака, в конце концов. А сам я буддист строгих правил.

Проснувшийся коллектив воззрился на Танечку, наблюдая с любопытством естествоиспытателя, как плавно краснеет ее миловидное веснушчатое лицо от щек и далее до ушей и шеи.

– Я… я… Это мой парень, Марат и мы любим друг друга!

– Любите друг друга менее пылко, а то когда такси на стоянке скачет под ритмы секса, и ваша голая задница, мамзель, мелькает в лобовом стекле, на эту картинку сбегаются все охранники нашего офисного здания.

Танечка уже просто пылала от стыда. А фотокор равнодушно продолжил, попутно просматривая на свет цейсовский объектив 24-70 с постоянной светосилой 2,8, что являлся жемчужиной его коллекции дорогостоящих стекляшек.

– В общем, если редакция так уж жаждет позитива, в следующий раз я устрою вам, дорогая, классный оптимистичный, оперативный и ответственный фотосет. И фотографии потом в разные…

– Ну хватит! – прервала его Инна Рейнгольдовна. Танечка уже сорвалась с места, всхлипывая на ходу, исчезая в сторону туалета. – Ни стыда, ни совести!

– Согласен! – кивнул фотокор, делая вид, что воспринял этот выпад на счет журналистки. – Ни стыда, ни совести! А еще у нее вкуса нет. Носить в 21-м веке трусы в горошек – уму не постижимо!

В стороне туалета раздался звучный всхлип.

– Виктор Петрович, вы то почему молчите? – воззвала главный редактор к выпускающему редактору – Виктору Плашкину. Тот решительно кивнул.

– Согласен.

– С чем?

– Тот факт, что у нас в штате только один журналист – это очень плохо. Танечка вот-вот да в декрет соберется. И что мы будем делать?

– Да мы вроде не это сейчас обсуждали.

– А может и зря, что не это. Может, в этом и причина наших всех проблем. Она у нас одна рабочая лошадка.

– Кобыла, – буркнул еле слышно фотокор, отложив цейсовский объектив и принявшись за сверхсветосильную фиксу от «Сигмы».

– Что? – не расслышала Инна Рейнгольдовна.

– Правильно, говорю, Витя идею подал, – громче сказал Карамышев. – Она тут у нас ходит одна, вся такая из себя… звезда, что с волосами. Незаменимая. Пальцы гнет, что сталистую проволоку. А если еще кого из журналистов в штат примем, так и конкуренция у них появится.

– Вы думаете, присутствие еще одного журналиста заставит ее писать активнее и лучше? – с сомнением в голосе спросила Инна Рейнгольдовна. Она украдкой метнула взгляд в сторону туалета. Потом чуть тише добавила. – Хм, сомневаюсь!

– А вы не сомневайтесь. У моего деда было правило в деревне. Он никогда по одной свинье не выращивал на мясо. Одна корм плохо ест. А вот когда их двое, так они и жрут, да побыстрее. Голоден – не голоден. Лишь бы второй свинке кусок не достался. А? Психология!

– Ну уж вы сравнили: свинью и журналиста.

– А что вы думаете, журналист хуже свиньи что ли? – обиделся за творческую братию фотокор.

– Хорошо, – после некоторого раздумья произнесла Инна Кольберг. – Я постараюсь донести до собственника ваше предложение о расширении штата. Если все получится, готовьте уже в этот номер объявление о приеме на работу журналиста.

3. Новичок

Промышленный альпинист, спаситель редактора и просто хороший человек (по его собственной версии) явился в газету на следующее утро. Как раз закончилась планерка, все разошлись по рабочим местам, Витя Плашкин принимал в своем кабинете пару странно одетых граждан, которые именовали себя тикток-эмоготофриками и жаловались, что в городе их никто не принимает всерьез, все насмехаются, а старушки даже плюют в спину.

Граждане имели наружность утопленников трехдневной давности, длинные черные локоны до плеч и длинные же ногти, выкрашенные в розовый цвет. Соблазна заняться с данным коллективом плотнее у редактора совершенно не возникало. Оттого он лишь развел руками.

– А что я могу сделать? Старушек от вас я не отгоню.

– Напишите статью. Про наши идеи, наши убеждения. Люди поймут, что бояться нас не стоит и перестанут на нас смотреть, как на зверей в зоопарке.

Витя с сомнением посмотрел на парочку, одетую в черные рясы с серебряными рунами, на их изможденные лица с суровым металлическим пирсингом.

– Думаю, одной статьей тут не отделаешься.

– Напишите серию статей, – благодушно разрешили эмоготофрики.

В этот момент в дверь небрежно постучались, а затем она открылась и на пороге возник альпинист-спаситель.

– О! Кого я вижу! – обрадовался Плашкин, вставая и протягивая руку гостю. – Сейчас я освобожусь, и мы сгоняем за коньяком.

Гость отрицательно покачал головой.

– Погоди, редактор. Тут у меня другая мысль созрела.

– Что за мысль?

– А меня Иваныч там на работе кинул. Ну мы повздорили, в общем, я ушел. И ты знаешь, надоело уже здоровье на крышах оставлять. А вы тут сидите себе в теплых кабинетиках. Светло и мухи не кусают. Да и платят неплохо, сам говоришь.

– И что ты предлагаешь? – спросил Плашкин в недобром предчувствии. И оно не обмануло. Гость показал ему последний номер газеты, чуть заляпанный рыбой и кругом от кружки пива – как раз на месте объявления, что редакция ищет нового корреспондента на работу.

– Сделай доброе дело вместо ящика коньяка. Возьми к себе на работу журналистом.

– Что? – пискнул от неожиданности Плашкин. – Журналистом? Но ведь это… Журналистов же с улиц не берут! Они ведь, что логично, должны статьи уметь писать. Грамотно, интересно.

– Ничего страшного, научишь, – невозмутимо парировал альпинист. – Я быстро учусь.

– И с людьми совершенно разными общаться, – добавил Плашкин. Суетливо повертев голой в поисках примера разных людей, он ткнул пальцем в эмоготофриков. – Вот, к примеру, такими.

Экс-альпинист внимательно посмотрел на чудных существ. Смешался немного, но через пару мгновений вновь обрел невозмутимый вид.

– Тоже ничего страшного. Если присмотреться, они вполне так норм. Вон та крайняя девочка даже очень ебабельной наружности.

– Я мальчик! – возразило крайнее существо.

– Бррр… – скривился альпинист. – Тогда проблемка имеется. Ну-ка, ребятишки, валите к себе на кладбище, поразлагайтесь там тлетворно, покамест взрослые дяди общаются. Давай, давай, чего вылупились, будто два месяца не какали.

Когда они вышли, альпинист слегка отер рукавом стул после "девочки ебабельной наружности", сел и продолжил.

– Короче, ты все равно ничего не теряешь. Не устроит, как работаю, через три месяца фьюить – скажешь мне, и я свалю.

– Три месяца? – с сомнением прищурился Плашкин. Наглость парня ему понравилась – без хорошей наглости трудно корреспонденту делать смелые сюжеты.

– Все по-честному.

Опять же без стука в кабинет вошел собственник газеты, Сергей Кулик. Седовласый плотный мужчина с хищными глазами глянул на парня, потом спросил Плашкина:

– Сильно занят?

– А очень даже хорошо, что вы заглянули! Тут вот человек к нам пришел устраиваться корреспондентом.

Кулик с интересом посмотрел на альпиниста. Руки даже и не думал подавать. С таким видом гораздо ближе был интерес покупателя лошади, готовящегося осмотреть зубы у живого товара.

– Работал где раньше?

– Конечно, – с готовностью отвечал альпинист, глядя на собственника без тени робости. – Только не журналистом. Но это фигня. Главное, я с людьми умею сходиться. И вапще я того, – тут претендент на вакансию покрутил у виска. – Психолог от Бога.

Кулик сначала скривился. Затем ему пришла в голову какая-то занимательная мысль.

– А мы сейчас проверим твои умения, психолог от Бога. Там в приемной наш фотокор сидит, рыбок в аквариуме рассматривает. Сумеешь его из себя вывести – берём на работу.

– Я его еще на умение писать не проверял, – буркнул Плашкин. Ему как редактору совсем не улыбалось править писанину новичка, а то и переписывать все заново. Уже имелся негативный опыт сотрудничества с юнкорами.

– Фигня, научится, – легко отмахнулся Кулик. – Так что, готов?

– Офигеть испытание, – восхитился претендент. – А может еще старушку-уборщицу избить? Или в морду вашему охраннику плюнуть? А то они там все равно мышей не ловят, даже не спросили, куда иду. Все какое-то такси стерегут.

Плашкин прыснул в ладошку. Кулик махнул рукой.

– Пойдем, покажу в чем прикол.

Собственник газеты уверенно привел спутников в просторную приемную перед своим кабинетом. Там на кожаном диване перед огромный аквариумом сидел задумчивый Карамышев и гипнотизировал взглядом сомика. Кулик сделал знак, мол, смотри внимательно, и обратился к фотокору:

– Слышь, Петро, твои фотки с конкурса прислали обратно. Сказали, полный отстой. Дебил, говорят, какой-то криворукий снимал.

– Следовало ожидать, – с меланхоличностью ослика Иа отвечал Карамышев. – Там в жюри одни геи и латыши. Ни те, ни другие ничего не смыслят в фотоискусстве. Для них и Воздвиженский с Гринбергом будут так себе.

Кулик переступил с пятки на носок, покачнувшись всем телом, потом продолжил:

– А может, дело в тебе? Может, ты снимать не умеешь и тебя надо увольнять?

– А я за место не держусь, – спокойно пожал плечами Карамышев. – Не нравятся мои работы, тут дело вкуса, ничего не попишешь.

Кулик переглянулся с Плашкиным. Витя продолжил дело шефа по доставанию фотокора.

– Слушай, а вот когда тебе сказали сфотографировать пенсионерку, которая разглядывает квитанцию за квартплату и держится за сердце, ты чего ее сфотал на базаре со свиным сердцем в руках? Ты разве не понял задания?

– Задание я выполнил четко и в срок. Не нравится – не ставьте.

– Иди переснимай!

– Иди и сам пересними. Иначе зачем ты себе камеру последней модели взял? Явно же красоваться на улице. Вот и вперед. Покажи неумехе класс.

Плашкин переглянулся с претендентом на вакансию и тяжело вздохнул. Его новомодная камера уже приказала долго жить. А фотокор упоминанием о ней лишь разбередил душу.

Карамышев без особых волнений достал из неразлучной фотосумки тряпочку, камеру, принявшись начищать объектив.

Кулик и Плашкин устремили приглашающие взоры на новичка, мол, теперь твоя очередь доставать фотокора. Тот в свою очередь только развел руками.

– Пошли, мужики, тут ничего не попишешь. Случай запущенный.

"Сдался!" облегченно подумал Плашкин, решив, что в конце концов сможет отделаться одним коньяком. Однако, едва они отошли немного от Карамышева, сдавшийся претендент негромко, но четко добавил с презрением в голосе:

– Что он может хорошего снять, если у него говенный «Никон»?

– Что?! – послышался удивленный возглас фотокора ему в спину. Экс-альпинист медленно, как в фильмах про ковбоев, когда главному герою кидают вызов в спину, повернулся.

– «Никон» – говенная фирма, и все ее фотоаппараты – отстой, – безапелляционно повторил он. – Ими только невест на ладошке снимать для заказчиков-дегенератов. Идемте, мужики. Я умываю руки!

– Постой, постой, – оживленно сказал Карамышев. – А что же тогда лучше «Никона» по твоему мнению, как там тебя?

– Меня зовут Александр. Александр Тонов. – голосом Джеймса Бонда представился молодой человек. Потом благосклонно добавил. – Можно просто Шуриком звать. Я из простых пацанов, не из породистых. Что по вопросу… Да лучше «Никона» может быть все что угодно из «пятерки».

– Да ладно! Что, «Пентакс» с «Олимпусом»? «Кенон», у которого объективов кот наплакал? «Сони»!? Эти криворукие уроды, которые не могут…

– Эти криворукие уроды из «Сони» делают для твоего «Никона» матрицы. А линейка объективов у них нааамного круче никоновской. И по технологиям ушли на два круга вперед. Выбрось эту гадость вообще, фу! Она давно протухла! До сих пор поди делают стаб в объективе?

– Ты хоть знаешь, сколько «Никон» лет выпускает свою технику? А «Сони» – от горшка два вершка!

– Хха, знаток. «Сони» купила с потрохами «Минолту». А «Минолта» еще раньше – «Конику», так что их технологии круче. Пошли, пошли, мужики, что с этим… никонианцем возиться. Дело-то не в его мастерстве, дело в его кривой камере. Шеф, а купи ему «Сони» полноформатку, а? Пусть хоть раз почувствует в руках настоящий аппарат, а не эту недомыльницу.

– Ты! Сам! Иди! Со своей «Сони»! – сдавленно крикнул фотокор, после чего взял паузу, его просто трясло от возмущения. – «Никон»! Лучше! Сука!

– Надеюсь, его удар не хватит, – тихо проговорил Витя Плашкин.

Кулик, взоржав, аки конь, протянул ладонь Тонову. Тот хлопнул по ней.

– Молодец. Жду с документами на оформление!

4. Заметка

Оформление новенького заняло недолгое время. Шурик был при документах, Кольберг, которая попутно являлась и олицетворением отдела кадров в небольшом газетном коллективе, тут же зачислила его в ряды доблестных сотрудников редакции. Сначала хотела взять стажером, но Кулик по телефону четко указал, что все нужные испытания человек уже прошел. Потому пусть числится полноправным корреспондентом.

– Тонов? – с удивлением переспросила Кольберг, услышав фамилию новичка.

– Вот так вот просто, – отвечал Шурик, вновь повторив любимую присказку. – Я из простых, не из породистых…

– И это хорошо, – согласилась с ним Кольберг. – Лет пять назад у нас работали я и мой муж, а еще пишущий редактор Вирхольм и журналистка Эрикссон.

– А что такого?

– Да ничего, просто, когда на День Победы Кольберги, Эрикссон и Вирхольм выходили на демонстрацию, неся плакат «Слава нашим воинам!» это выглядело двусмысленно… А потом еще и Плашкина водили в своем ряду Кольбергов, как военнопленного. Как смеялись наши конкуренты!

– А кто наш конкурент? – живо спросил Шурик.

– «Вестник событий», будь он неладен, – ответил вместо Кольберг Плашкин. – Кулик сказал выделить тебе отдельный рабочий кабинет.

– А у нас только… четвертый свободен, – тихо сказала Кольберг. Они с Плашкиным долго смотрели друг на друга. Потом Кольберг выдохнула.