Булгаков. Разговоры со Сталиным. Пьеса для чтения

© Василий Тюхин, 2024

ISBN 978-5-0064-9725-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Действующие лица

Булгаков

(настоящий и воображаемый, совершенно друг от друга неотличимые) Сталин

– предпоследняя жена Булгакова Любовь Евгеньевна

– последняя жена Булгакова Елена Сергеевна

секретарь Сталина Секретарь –

домработница Девица-Глобус –

– водопроводчик, бывший регент Агеич

Застройщик

Черная тень

Озабоченная женщина

Темный человек

Почтальон

Сотрудник

Пролог

На закрытом занавесе красные революционные транспаранты. Из-за кулисы выходит Сталин в длинной распахнутой шинели, шапке-ушанке с ушами, завязанными сзади на затылке, он небрит, небритость производит впечатление небольшой бородки. За ним идет Сотрудник в буденовке и кожаной тужурке, листает на ходу папку с документами.

(). Лучшего помещения во всем Владикавказе мы не найдем. Сколько человек этот зал вмещает? Делегаты поместятся? Сталин идет быстрым шагом по сцене, останавливается, пристально смотрит в зал

Поместятся, товарищ Сталин, самым прекрасным образом. Лучше нашего театра в городе ничего не найдете, даже и не ищите. Сотрудник.

Хорошо. Пойдемте, посмотрим помещение для секретариата. () А это что? Сталин. Поворачивается, собирается уходить со сцены, потом останавливается, возвращается к рампе, смотрит на потолок.

 Где? Сотрудник.

Да вот на потолке. () У вас тут стрельба была, что ли? Сталин. Показывает рукой.

(). Ах, это. Это да. Это не стрельба. Ну, то есть, стрельба, но в положительном смысле. Сотрудник всматриваясь

Что значит – в положительном смысле? Сталин.

Ну, в виде одобрения, вроде как аплодисмент. Пьеса у нас шла революционная, «Сыновья муллы», вот в конце зрители воодушевились и как бы таким образом выразили свой восторг и одобрение победе революционных сил. Сотрудник.

(). Хорошая пьеса? Сталин заинтересованно

. Замечательная, товарищ Сталин. Наш местный литсотрудник, товарищ Булгаков написал. Сотрудник

Булгаков? У вас тут свои национальные кадры выросли? Но он, судя по фамилии, не осетин? Он какой национальности? Сталин.

Ну, он вообще-то приезжий, русский, но в местной национальной специфике прекрасно разобрался и написал революционную пьесу на местном материале. Вот, наши зрители и выразили свое одобрение… таким вот образом. () Сотрудник. Кивает на потолок.

Да, вот это я понимаю – сила искусства! Зачем нам Гоголи-моголи, свои пьесы напишем. Вот такие пьесы нам и нужны. Вот такие вот мастера культуры. Он и сейчас тут работает? Сталин.

Работает, пишет новую пьесу о французской революции. Сотрудник.

Это хорошо. Надо бы с ним встретиться, поговорить. Вот провозгласим Горскую республику, праздник будет, и… (.) Да, а что же это получается – зрители у вас в театре с оружием сидят? Вроде белых прогнали, советская власть тут победила, а зачем же сейчас оружие? Сталин. Поворачивается и собирается уходить, потом останавливается

Национальные традиции, товарищ Сталин! Они всегда так ходят. Сотрудник.

. Национальные традиции – это я понимаю. Но нужно их наполнить социалистическим содержанием. Не хватало нам тут еще стрельбы во время съезда. Проследите, чтобы с оружием в зал никого не пускали. Сталин

(). А как же?… Сотрудник растерянно

. Предупредите заранее. Примите постановление. Организуйте хранение, если надо. В данный момент вот такого энтузиазма ()нам тут не надо. Пора на мирные рельсы переходить… Булгаков… Сталин Показывает рукой на потолок.

Уходят, свет гаснет, занавес поднимается

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена разделена на две части, правая половина затемнена, в левой половине – комната Булгакова, узкая и тесная, из нее дверь в соседнюю комнату, в углу комнаты печка. Булгаков пишет, неловко пристроившись у заваленного бумагами стола, затем встает и начинает ходить.

(). Синедрион, сангедрин, как же правильно? Вот как напишу, так и будет правильно. В соответствии с Евангелием от Воланда. Нужно подождать, еще немножко подождать, и слова придут. Мысль сама должна прийти, ни в коем случае ее нельзя насиловать. Никому еще не удавалось заставить мысль появиться, если она этого не желает. Слова должны сами сгущаться из воздуха, говоришь первое слово, и уже где-то вдалеке подразумевается, дрожит последнее, оно уже есть, и оно неизбежно будет: «Всадник Понтийский Пилат». А между ними все просто, все само собой: второе слово тянется за первым, и тащит за собой третье, бывает, попадаются не те слова, неправильные, вялые, но их потом можно выкинуть, это ничего, это дело поправимое. И стоит написать то, чего еще не было, как становится совершенно определенно понятно: вот именно так оно все и было. А потом уже случайно находишь в совершенно невероятных местах, смотришь – а я-то был прав! Я чертовски прав! Булгаков ходит по комнате, бормочет

Входит Любовь Евгеньевна.

А ты все пишешь? Твой роман тебя погубит, нельзя же так. И ты меня прости, мои знакомые компетентно утверждают, что этот роман опубликовать совершенно невозможно. Непонятно даже, на что ты надеешься. А вот если его найдут – а его обязательно найдут, поверь мне! – у тебя и последний кусок хлеба отнимут. А то и еще что похуже. Любовь Евгеньевна.

Голубушка, ну что же может быть хуже моего нынешнего положения? Булгаков.

Может, может, поверь мне! Очень даже может. Ты как будто с Луны свалился. Я уже не говорю о том, что ты не в состоянии содержать порядочную женщину. Даже удивительно, о чем ты думаешь. Я ведь уже больше не прошу автомобиль, я все-таки реалистка и интеллигентная женщина, но какой-то минимум необходимый нужно ведь обеспечивать! Мне уже пришлось бросить лошадей и теннис, а дальше что? Мы жили на одну-единственную пьесу, и вот, пожалуйста, ее запретили – что мы теперь будем делать? Нам есть уже совершенно нечего, и никаких денег не предвидится. Прикажешь мне в прислуги идти? Любовь Евгеньевна.

Ну что же делать прикажешь? Я работаю, пишу. Булгаков.

Да что ты пишешь? Проку-то от этого нет никакого! Ты лучше запишись в партию, халтурщик! И сочини советскую пьесу. Ну, не знаю, хоть о Беломорканале или, там, о Дзержинском. Любовь Евгеньевна.

О господи! Ты же прекрасно знаешь, не умею я писать советских пьес. Да и не запишет меня никто в партию. Как ты себе это представляешь? Вот кто мне, к примеру, рекомендацию даст? Киршон? Афиногенов? Вишневский? Булгаков.

Да не все так ужасно, можно кого-нибудь найти. Напиши покаянное письмо, скажи, что осуждаешь – какой там у нас сейчас уклон? Пообещай советскую пьесу, а там видно будет. Ну невозможно же так жить. Нельзя жить в подвале у застройщика, я так не могу. Любовь Евгеньевна.

Оставь меня. Булгаков.

Нет, не оставлю. Любовь Евгеньевна.

Да, я знаю, ты не оставишь меня. Ты мой крест! Булгаков.

Куда же я пойду? Я тут все-таки прописана. Бессердечный человек! Любовь Евгеньевна.

Я не гоню тебя. Я прошу, чтобы ты сейчас меня оставила, не мешала бы мне работать. Булгаков.

Мне интересно, когда же на этом потолке высыпят звезды, про которые ты мне рассказывал. Любовь Евгеньевна.

Я не для тебя собирался усеивать звездами потолок. Булгаков.

Ты – сумасшедший! Любовь Евгеньевна.

Зато ты – женщина вполне нормальная. Давай на этом сойдемся, и оставь меня в покое, не мешай работать. Булгаков.

Нет уж! Мне хочется сказать тебе всю правду. Любовь Евгеньевна.

Я вижу, что мне все равно сегодня не работать. Я слушаю. Булгаков.

Когда я выходила за тебя замуж, я думала, что ты живой человек. Но я жестоко ошиблась. В течение нескольких лет ты разбил все мои надежды. Для чего, спрашивается, я вернулась сюда из Берлина? Зачем разводилась с мужем? Кругом создавалась новая жизнь. И я думала, что ты успешно войдешь в нее. Любовь Евгеньевна.

Вот эта жизнь? (.) Булгаков. Обводит вокруг руками

Ах, не издевайся. Ты – мелкий человек. Любовь Евгеньевна.

Я не понимаю, в конце концов, разве я держу тебя? Кто, собственно, мешает тебе вступить в эту живую жизнь? Вступи сама в партию. Ходи с портфелем. Поезжай на Беломорско-Балтийский канал. И прочее. Булгаков.

Наглец! Из-за тебя я обнищала. Идиотский роман, ненависть к окружающим, ни гроша денег, растеряны знакомства… над всем издевается… Куда я пойду? Ты должен был пойти! Любовь Евгеньевна.

Если бы у меня был револьвер, ей-Богу, я б тебя застрелил. Булгаков.

А я жалею, что ты не арестован. Если бы тебя послали на Север и не кормили бы, ты быстро переродился бы. Любовь Евгеньевна.

Есть еще один хороший способ – кормить селедками и не давать пить. А ты пойди, донеси. Дура! Булгаков.

Нищий духом! Наглец! Любовь Евгеньевна.

Нет, не могу больше () Булгаков. Уходит в соседнюю комнату.

(). Нет, ты выслушаешь меня. Любовь Евгеньевна идя за ним

Затемнение, из соседней комнаты доносятся их возбужденные голоса, постепенно стихают.

Освещается другая часть сцены – кабинет генерального секретаря. Сталин стоя читает какие-то бумаги, из радиоприемника доносится бодрый голос оратора, одобрительный шум большой толпы. Сталин недовольно морщится, подходит в приемнику, выключает, свет медленно гаснет.

Снова освещается левая часть сцены.

Любовь Евгеньевна выходит в шляпе, пальто. Лицо ее в слезах.

(). Любаша, подожди, не падай духом. Булгаков идя за ней

Так жить больше нельзя. Любовь Евгеньевна.

Еще немного терпения. Быть может, несколько недель. Булгаков.

Нет, нет. Оставь, оставь. () Любовь Евгеньевна. Берет сумку и уходит.

А самое ужасное, что она во многом права. В подвале жить, действительно, совершенно невозможно. Ну, дальше будь что будет. Во всяком случае, сейчас я один, и могу работать. () Синедрион… Булгаков. Пишет.

Небрежный стук в дверь. Входит Застройщик, деловито роясь на ходу в портфеле.

Я, конечно, прошу прощения, но у меня вопрос срочный и довольно деликатный, денежный. Позвольте, я присяду. () Застройщик. Садится, не дожидаясь приглашения.

Ну как вам объяснить, что меня нельзя тревожить во время работы? Вы ведь видите, что я пишу? Булгаков.

Я, конечно, вижу, но мне, извиняюсь, неизвестно, что это такое вы пишете. Может, вы такое опять пишете, что, как в прошлый раз, придут и будут тут всю ночь напролет разбираться с этой вашей писаниной. Мало вам, что в тот раз эту вашу собачью повесть забрали и тетрадки всякие. Я, извиняюсь, тоже должен буду сидеть тут до утра и всякие официальные бумаги в ГПУ подписывать. Вот что такое эта ваша писанина. Я, извиняюсь, ежели вам деньги не платят за это, значит, эта писанина ненужная, а если она ненужная, то она скорее всего вредная и антисоветская, и я к этому отношения иметь не хочу. А вы мою деликатность игнорируете и говорите: денег нет! Застройщик.

Ну, подождите немного, я скоро в театре получить должен. Булгаков.

Тут дело даже не в деньгах, а как бы не похуже. Вот супруга ваша, я извиняюсь, женщина замечательная в своем роде, а и то опасения высказывает. Застройщик.

Когда вы говорите, такое впечатление, что вы бредите Булгаков.

Наш дом это вообще что-то удивительное. Некоторые на подоконниках сидят и такое про советскую власть рассказывают, что совершенно рассказывать запрещено. А вы тут подозрительный роман пишете. Застройщик.

Вот мучение, честное слово! Булгаков.

Я умоляю вас, представьте этот ваш роман, пока не поздно, в виде добровольной явки, так сказать, а то говорят, вы там такое против Советской власти пишете, что… и вы погибнете, и я с вами за компанию. Застройщик.

Какая же сволочь эту ерунду говорит? Булгаков.

Это, я извиняюсь, жена моя говорит… Застройщик.

Виноват! Почему эти ведьмы болтают чепуху? Хотя я знаю, что дамы тут ни при чем, это вы виноваты. Вы, старый зуда, слоняетесь по всему дому, подглядываете, ябедничаете и, главное, врете! Булгаков.

После этих кровных оскорблений я покидаю квартиру и направляюсь в милицию. Я – застройщик, человек ответственный, и обязан наблюдать. Тем более, что в свое время уже официально был предупрежден органами под расписку. Застройщик.

Стойте, черт вас возьми! То есть, ради Бога, повремените! Извините меня, я погорячился. Роман я написал вовсе даже не антисоветский, а исторический. О Понтии Пилате. Булгаков.

Это, я извиняюсь, о каком таком Пилате? Это который «распятый же за ны при Понтийстем Пилате», что ли? Да вы шутить изволите? Да разве могут быть такие романы на тринадцатом году Советской власти? Это уже не уклоном пахнет, а кое-чем похуже… Я – лицо, занимающее ответственный пост, застройщик, я в моем доме просто обязан… Застройщик.

Да успокойтесь вы, Бога ради. Это роман исторический, и совершенно ничего антисоветского в нем в помине нет, да и быть не может. Ну вот, извольте, я вам почитаю… () Тьма нависла над ненавистным прокуратору городом… Булгаков. Свет приглушается…

Нет, нет! Это я, извиняюсь, мне неинтересно! Слушать даже не буду! Я в исторических романах не разбираюсь и знать ничего не хочу! Застройщик.

(). Ну хорошо, я вижу, вы лицо ответственное, вам можно доверять. Я вам расскажу. Вы знаете о том, что я лично знаком с товарищем Сталиным? И что товарищу Сталину нравится моя пьеса? Булгаков таинственно озирается

(). То есть, вы шутить изволите? Застройщик испуганно вскакивает

Какие могут быть шутки с такими вещами, увольте! Я же не сумасшедший вовсе. Так вот, я написал письмо лично товарищу Сталину, и это уже ему самому решать, что и как. Вот посмотрите, что тут написано, видите? Кому адресовано, видите? Не вашего это уровня дело. Так что, если хотите, попробуйте сунуться, но я лично не рекомендую. Можете очень неудачно попасть. Всякие бывают случаи с теми, кто не понимает, куда суется. Булгаков.

Да я, собственно, что? Я ведь и ничего, если нужно подождать, так и скажите, я все прекрасно понимаю, дело такое. Я, извиняюсь, того…, я пойду, у меня тут дело срочное, так что не смею больше мешать, всего наилучшего. Супруге наилучшие пожелания передавайте! Дама наизамечательнейшая в своем роде. () Застройщик. Поспешно уходит.

И что же теперь делать? Часы я уже проел, остается еще цепочка. Паспорт не дают. Пьесу запретили. Что же мне делать прикажете, а, товарищ генсекр? Вы смерти моей хотите? Вы хотите, чтобы я сапоги вам лизал? Я собирался пьесу о вас написать, интереснейший материал, но нельзя же работать в таких условиях. Ненавижу тиранию! И что же, спрашивается, прикажете делать с романом? А? Оставить его невозможно, а если уничтожить, то кто же потом поверит, что он вообще был? Скажут ведь – вот, цену себе Булгаков набивает. Разве что пополам порвать, и половину оставить. Вот так… () Булгаков. Рвет рукопись, кидает в печь. Всполохи огня. Грохочет кочергой в печке, потом закрывает ее.

Подходит к границе своей части сцены

Когда что-то происходит, первым на это реагирует телефон. Он мгновенно умирает. Звонков больше нет. То есть, если снять трубку и прислушаться, то он вроде бы работает, но это видимость. На самом деле он мертв. И даже этот ее глумливый жокей не звонит, ни трезвый ни навеселе. Как можно позвонить по мертвому телефону?.. И да, вот еще что: домработница. Вот в чем вопрос. Домработницы – самый сведущий в мире народ, они получают новости быстрее чем по телефону. Подозреваю, что у них есть свои особые способы передачи сведений, недоступные простым смертным. Поэтому если вдруг по срочным делам бесследно и надолго исчезла домработница, это очень скверный признак. Не говоря уже о каких-то бытовых вопросах. Ничего не остается, кроме как отправить заявление. () … прошу… вместе с женой… да, она по-прежнему моя жена, и позволить ей выехать – это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Если не считать прописки, конечно. Булгаков. Перечитывает.

Из темноты со стороны Сталина появляется Секретарь, берет у него из рук письмо и уходит в темноту

Если оно будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить. Всем легче станет. Вот только как это лучше сделать? Как известно, есть один приличный вид смерти – от огнестрельного оружия, но такового у меня, к сожалению, в данный момент не имеется. Ну, посмотрим… Булгаков.

. Раскидывает по полу бумаги, рвет на части, кидает в печь. Свет гаснет, какое-то время эта часть сцены освещается огнем печки, в которой горят рукописи, потом гаснет и этот огонь

Освещается часть сцены, в которой находится кабинет Сталина. В кабинете Сталин и Секретарь.

Вот, еще письмо драматурга Булгакова. Секретарь.

Что за письмо? Очень интересно, давай-ка его сюда. Что он тут пишет?… ()И что, действительно у него все так плохо? Прямо совсем ни денег, ни работы? Сталин. Читает.

Вот справка, товарищ Сталин. Осведомитель прямо пишет: часы, мол, уже проел, цепочку доедает, а что дальше – непонятно. Секретарь.

У него хорошая пьеса «Дни Турбиных» – почему она не идет? Сталин.

Да ведь она запрещена, товарищ Сталин. Секретарь.

Запрещена? Вздор! Никто ее официально не запрещал. Хорошая пьеса, ее нужно ставить. Скажи им, пусть ставят. Сталин.

Слушаюсь! А что с письмом? Отправлено в три адреса: вам, Кону в Главискусство и в ОГПУ. Секретарь.

Прямо-таки в ОГПУ? () Как интересно, куда у нас писатели письма рассылают. Ну, ладно, мне, это я понимаю, все мне письма пишут… ну хорошо, в Главискусство, по принадлежности. А вот в ОГПУ зачем? Причем тут, собственно, ОГПУ, а? Какое отношение ОГПУ имеет к драматургии? () И что же Генрих? Сталин. Читает письмо, говорит вполголоса как бы в задумчивости. Поворачивается к Секретарю.

Товарищ Ягода письмо прочитал. Планирует пригласить Булгакова к себе для беседы. Оставил резолюцию: «Надо дать возможность работать, где он хочет» Секретарь.

Ну вот, правильно думает… Понимает ценность талантливых драматургических кадров. Не зря, оказывается, Булгаков письмо в ОГПУ отправлял. Знал, куда нужно писать. А мне вот и в голову бы не пришло в ОГПУ писать, если бы я драматургом был, вот ведь… А что Кон? Сталин.

Товарищ Кон наложил резолюцию: «Ввиду недопустимого тона оставить письмо без рассмотрения». Секретарь.

Вот как? Прямо так, без рассмотрения? Ах, хорош! И думать даже не стал. Сам решил, ни с кем даже не захотел посоветоваться? Растут люди, понимаешь, ответственность на себя берут… Большую ответственность… Нет, подумать только, и это пишет ответственный работник, поставленный партией на важный государственный пост! Можно сказать, главный человек в стране по искусству! Значит, ОГПУ есть дело до искусства, товарищу Сталину тоже есть дело до искусства, мы можем оставить все дела и думать о том, какие проблемы возникли у драматурга Булгакова, и как эти проблемы нужно решать, а вот Главискусству до искусства нет положительно никакого дела! Товарища Кона, видите ли, не устраивает тон! Ведь это безобразие, а? Как ты полагаешь? Сталин.

Так точно, товарищ Сталин, форменное безобразие! Секретарь.

Надо в конце концов разобраться с этим Коном! Да за такие безобразия просто вешать нужно! За яйца! Да, да, именно за яйца! Пиши: «Всем членам Политбюро. Срочно. Кона за все его нынешние и будущие прегрешения следует подвесить за яйца». Ну, что ты остановился, какой-то ты, братец, сонный! Сталин.

Виноват, товарищ Сталин, замешкался! () Секретарь. Пишет.

Вот и не мешкай! Пиши: «… подвесить за яйца. Если они выдержат, тогда следует признать его невиновным, все равно что оправданным по суду. Если они оторвутся, его следует утопить в реке.» Написал? Дай-ка я посмотрю! () Постой! Что это ты тут написал такое? «подвесить за яйца»! Глазам своим не верю! Ты головой своей думаешь хоть иногда? На служебном бланке Политбюро с грифом «Совершенно секретно»! Сталин. Берет листок, ходит с ним, вчитывается, хмуря брови.

Виноват, товарищ Сталин! () Секретарь. Встает.

Сядь! () А если я продиктую о том, что ворошиловского жеребца нужно кооптировать в члены ЦК, ты тоже напишешь? А? Я тебя спрашиваю! Сталин. Секретарь садится.

Виноват, товарищ Сталин! () Секретарь. Встает.

Сядь! () И что, напишешь такую бумагу, а потом опросом проведешь? Завтрашним днем? Или все-таки на заседание Политбюро вынесешь? А голова-то тебе не нужна, что ли? Так можно и вовсе без нее остаться, это запросто. Сталин. Секретарь садится.

Э…() Секретарь. Встает.

(). Сиди уже! Подумать только, что ты тут написал такое… ведь полную ерунду написал, ахинею… и непонятно при этом даже, как именно его подвесить нужно. Можно подумать, что это общеизвестная юридическая процедура вроде высылки «минус шесть». Ведь любой нормальный человек прочитает эту бумагу, и у него сразу возникнет множество вопросов: как подвесить, каким образом подвесить, сколько времени ему висеть. Непонятно это все! Тебе, к примеру, понятно? Сталин останавливает его жестом

Никак нет, товарищ Сталин! Секретарь.

Вот, даже тебе самому непонятно, а ты собираешься непроработанный вопрос на Политбюро выносить. Нельзя так легкомысленно подходить к серьезным вопросам! Тут, я полагаю, нарисовать нужно, чтобы все было ясно. () Вот так! И так! А веревку сзади, перекинуть через блок, а он чтобы на кончиках пальцев стоял. () Да, вот именно так! Правда, смешно получилось? Сталин. Берет со стола карандаш, рисует. С удовлетворением разглядывает и размашисто подписывает.

Так точ… Секретарь.

(). Э, заладил… () Пойду Молотову покажу… А Булгакову я сам позвоню, у Кона мнение спрашивать не буду. () Сталин перебивает С раздражением отмахивается от него рукой. Выходит.

Свет на половине Сталина гаснет, на половине Булгакова загорается.

На стене висит телефон. Раздается телефонный звонок

(). Нет, она ушла. …. К сожалению, не смогу удовлетворить ваше любопытство. Совершенно невозможно предсказать, когда она вернется. Но полагаю, что когда-нибудь вернется. Она все-таки здесь прописана. Если вы соблаговолите оставить для нее сообщение, я непременно передам. … да да да, я понял, вы – жокей, если я не ошибаюсь? Это вот – лошади, ипподром, припоминаю, конечно. Картуз такой еще у вас жокейский, с треснутым козырьком? Что? Уже другой, вполне целый? Очень рад за вас! Всенепременно передам. И вам всего наилучшего! () Булгаков осторожно снимает трубку, внимательно слушает Швыряет трубку на рычажок.