Патоген

© Ю. Назаренко, 2025

ISBN 978-5-0068-4460-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Карина

За стеклом – размытое пятно парка. Устав глазеть в недра Галактики сквозь густую и крепкую не по сезону листву, щурятся и гаснут сонные фонари. Над макушками деревьев проявляется ряд плоских, как табло, светлых прямоугольников. Диодными рунами вспыхивают на их поверхности крохотные человеческие мирки, спрессованные в комфортабельные, многоэтажные штабеля. Там, за пенной гладью кленово-липовой лагуны – просыпается Город. Просыпается буднично и неторопливо, так, словно ничего не произошло. Словно новый день, залатав собою трещину между прошлым и будущим, через сутки вновь воскреснет и зажжёт янтарные ячейки новыми помыслами и новыми надеждами.

Вот – под слоем сизого пепла занимается горсть углей у горизонта. По медной проседи сочится и растекается всё шире жар готового полыхнуть рассвета. В опасной близости к нему, рискуя сжечь стальные крылья, тащит золотую нить бесстрашное реактивное насекомое. Моргая бортовыми огнями, оно, в блаженном неведении, пьёт с немеющих звёзд сладкий сок реликтового эха.

Вот – под россыпью космической пыльцы, на ложе вечной смены меридианов, Свет уже ласкает Тень в пылких своих объятьях и дарит лунную её наготу пробуждающей негой. Но полог небесной тверди, раскинутый над любовниками, больше не служит им защитой.

Он – искромсан в клочья!

Изрезан.

Рассечён.

Исколот роем тонких, бледных копий. Роем лезвий, вспоровших зарево городских огней. Покрыт шрамами путей, ведущих – прочь!

Траекторий становится всё больше.

Их мерцание – ярче.

Вот оно уже перебивает зарю, гасит проблески светил, разливается арктическим сиянием по небосводу и – ужасом по венам!

Пульс колотится сигналом «SOS». Воздух колеблет чья-то горечь:

– Как нам остановить их? Как вернуть?!

Едва оклемавшись от недавнего потрясения, Усольцев наблюдал за зловещей, хотя и не лишённой величия картиной. Провожая глазами всё новые струны гигантской арфы, которые одна за другой втыкались в быстро светлеющее небо, он думал о том, что считать человека венцом творения теперь, после всего произошедшего, было бы глупо. А вот звание «венца адаптации» это существо вполне заслужило – привыкнуть можно ко всему. Даже к ужасу.

Достигшие сознания слова всё ещё терзали упругость среды, замкнутой в четырёх стенах лаборатории. Разум гнал прочь ставшие никчёмными, бессмысленные звуки – ведь скоро эти звуки напитаются таким ядом, который уничтожит любые смыслы! Любые, созданные человеком за два миллиона лет эволюции, смыслы…

Погибнет всё.

И это – неизбежно. Это – заслуженно. Даже красиво…

Красиво, как мелодия…

Мелодия?!

Музыка, правда, скорее примитивная, чем красивая, пищала где-то совсем рядом. Всё громче, всё требовательнее.

Вдох замер на половине пути.

Каждый мускул обратился в слух. В мрамор… В надежду!

«Это же – будильник!.. Будильник!!! Значит всё, что происходит – лишь чудовищный, жуткий, невозможный сон!» – Усольцев поднёс руку с пультом к глазам. Перевёл взгляд за окно. Пришлось опереться о что-то гладкое и холодное. Опорой оказалась термоизоляционная камера квантового процессора. А всё происходящее было реальностью. На сетчатке глаз отпечаталось время: пять тридцать утра. В памяти всплыло чьё-то меткое выражение: «Время существует для того, чтобы события не происходили одновременно, пространство – чтобы они происходили не со мной»1.

«Но всё это происходит!!! Происходит одновременно и со мной!» – разум бился о серое вещество черепа, как о поролон «мягкой» комнаты. В попытках найти выход он натыкался лишь на очередной тупиковый вход. «Тех, кого имел ввиду Док – не вернуть. Если Карина права, то действительность – это всего лишь согласованная между людьми иллюзия, и таких иллюзий может быть много. Бесконечно много! Не глупо ли цепляться за камень, летящий в бездну?» – память лихорадочно металась в поисках точки, от которой можно было бы проложить новый отсчёт.

***

Ровно два дня назад случилось вот такое же – ясное и погожее, румяное и лучезарное, сентябрьское утро. Умытое грибной свежестью, звонкое и многообещающее, оно разлилось над окрестными лесами, лугами, фермами и посёлками. Сбрызнутое первым инеем позолоты, рассовало остатки ночного тумана по низинам, развесило белоснежные рушники по небу и окропило росой лужайки прянично-нарядных пригородных усадеб. Концентрат пасторальной прелести, обыкновенный для осенних дней, был в то утро особенно неотразим. Неотразим, однако, увы, не всесилен. Несмотря на ранний час, сельскую идиллию уже спешили покинуть пусть не многочисленные, но вполне себе целеустремлённые авто, рассыпавшиеся по паутине просёлочных дорог радужными, сверкающими каплями.

Собираясь вместе, капли сливались в тонкие ручейки, затем достигали широких магистралей, замедляли ход, выстраивались в ряды и, наконец, чинно текли по невидимой радиоразметке в едином, общем для всех, порядке и направлении. Каждый автомобиль – со своим уникальным грузом, и каждый – с одинаковыми для всех настройками безопасности, скорости и дистанции. По мере того, как зелёное и низкое начинало обращаться в бетонное и многоэтажное, беспилотники вовсе замедлялись до черепашьего шага, а их пассажиры – те, разумеется, кто не был занят досматриванием утренних снов – могли с завистью наблюдать, как по пустой встречной полосе мчатся против шерсти редкие, вырвавшиеся из стекла и бетона районного мегаполиса, счастливчики.

Одним из таких счастливчиков был новенький серебристый электрородстер спортивного типа, с заметно вытянутым силуэтом, регулируемыми жабрами на крыльях и спойлерами, похожими на остро выступающие плавники. Маленькой акулой, он виртуозно лавировал среди прочей дорожной фауны, легко обгоняя своих неспособных к свободе движения соседей. Поведение аппарата свидетельствовало о наличии в его ПО антиблокировочной перепрошивки и уже одной этой деталью могло кое-что сообщить о характере своего владельца. Остальное, впрочем, тоже ни для кого не оставалось загадкой.

Откидной верх был убран, и замшевый салон, как бархатный ложемент, выгодно оттенял расположившееся в нем сокровище – молодого человека лет двадцати пяти, может немногим больше. Ладного, круглолицего, исполненного, судя по непринуждённой позе, согласия как с самим собой, так и с окружающим его миром. Сбережённые от липкого солнца скулы юноши цвели веснушками и румянцем. Оставленные не у дел солнцезащитные очки красовались на ёжике жёстких, светло-русых волос. Ворот льняной рубашки трепетал на ветру, радуясь отсутствию галстука. Немнущиеся дудочки и полуспортивные штиблеты красноречиво заявляли об умении владельца обозначить свой статус, нисколько не жертвуя, при этом, комфортом, так необходимым раскрепощённому и лёгкому на подъём телу.

Этим воплощением девичьих грёз был не кто иной, как сам Усольцев Вадим Николаевич, начинающий нейротехнолог, специалист в области сложнопроизносимых гибридных наук. Помимо приятной внешности и солидного диплома, молодой учёный был так же счастливым обладателем престижного, хорошо оплачиваемого места, элегантной, дизайнерски обставленной квартиры и вот этого самого, породистого электрокара, удивительно схожего по духу со своим не чуждым сибаритства хозяином. Данный джентельменский набор, включая вполне естественный максимализм и некоторое, не очень естественное, самомнение, был дарован юноше его любвеобильной матерью, сосредоточившей пыл некогда осиротевшего сердца на единственном своём чаде. Ну, почти весь. Справедливости ради надо отметить, что прокачанный родстер стал первым самостоятельным приобретением молодого человека, едва вступившего на стезю предсказуемо благополучной взрослой жизни. Вступившего без лишений и тревог – так, как этому и должно случаться в процветающем, экономически и социально здоровом обществе.

Застыв в удобном полулежачем положении, водитель-пассажир юркого автомобиля держал руку за бортом так, чтобы чувствовать меж пальцев каждую из струй не размягчённого пока обещанным зноем воздуха. Наигравшись с ветром, он приподнял спинку кресла и слегка поелозил плечами по обивке. Медленно, с чувством провёл пальцами по бархатистой коже торпедо. Смахнул воображаемую пыль. Песочного цвета рысьи глаза подёрнулись маслянистой плёнкой. По антично вылепленным губам скользнула мечтательность. Для того, чтобы сейчас, в это самое мгновение насущного бытия, каждая клеточка полнокровного организма сделалась средоточием вселенских гармоний и потенциалов, не хватало самой малости. Усольцев взглянул на дисплей универсального пульта, застёгнутого на запястье на манер наручных часов. Пуговка экрана послушно ожила и засветилась. Над её поверхностью веером распахнулась красочная голограммка с короткой, но содержательной фразой: «Доброе утро, мой герой!»

На золотистые радужки легла тень прищуренных век. «Привет, принцесса!» – мысленно ответил герой, приблизил пульт к губам, чтобы произнести фразу вслух, но вместо этого сглотнул и поморщился. Потёр пальцами горло. Раскрыл тиснёный бардачок и тут же небрежно захлопнул его, едва ли удостоив взглядом содержимое. Шумно вздохнул и с обречённым видом произнёс в пульт нечто совершенно незапланированное:

– Ма! Слышь, ма? Привет! Ты мне случайно нигде заначку из ментоловых леденцов не сообразила?

Схема маршрута, заполнявшая экран торпедо, приобрела вид прозрачной проекции и перепорхнула на лобовое стекло. А на приборке отобразилось ухоженное, такое же круглое и румяное, как у Вадима, лицо женщины, которой можно было дать лет тридцать, а можно было и все шестьдесят.

– Ах, мой дорогой, неужели ты решился, наконец, вспомнить о собственной матери? Неужели я ещё могу быть тебе полезной? А как же твоя драгоценная Карина? Вы поругались? – вопросы посыпались как горох, однако обида и ревность быстро сменились беспокойством: – Ах, боже мой, сына! Что случилось? Ты выглядишь таким бледным! Зачем тебе леденцы? У тебя что, горлышко заболело?! Ты здоров??

На улаживание вопросов с родительскими претензиями и страхами ушло несколько драгоценных минут. Тем временем автомобиль скатился на развязку и, покрутив петли, мягко поплыл по пустому загородному шоссе в направлении отдалённого лесного заказника. «Сына» перекатил языком найденный в кармане двери леденец, произнёс команду, и откидной верх бесшумно изолировал салон от приятного, но слишком уж навязчивого ветерка.

– Кариша, ты со мной?

Бортовой экран тут же откликнулся торопливыми строчками: «Здравствуй, желанный! Почему ты так долго не отвечал? Я ужасно, ужасно соскучилась! Как ты? Когда мы сно…»

– Нет-нет-нет, девочка моя, так не пойдёт! – Усольцев приоткрыл окно и выплюнул леденец на дорогу.

– Я хочу слышать твой волшебный голос, принцесса, а не читать всякие там писульки, разве не понятно? Я не слышал тебя уже… почти целых восемь часов!

Молодой человек зевнул, сладко потянулся и, предвосхищая ответ, с шутливым раскаянием произнёс:

– Да, верно – проспал, торопился, не ответил, каюсь… Но! Благодаря кому я проспал? Ты, милая, случайно не в курсе?.. Вот-вот! Вчера моя королева была так изобретательна и ненасытна, как никогда прежде – поди засни! А сейчас она пытается отделаться дежурными фразочками?.. Ну нет, Кариша! Тебе, без вариантов, придётся сказать мне что-нибудь особенное. Так, как только ты это умеешь. Ну, давай же! Я весь внимание.

Качественная акустика не скрыла ни единого из полутонов мелодичного грудного контральто, хлынувшего из динамиков. Усольцев втянул воздух сквозь сжатые губы. Бьющая ключом, эпикурейски недвусмысленная сторона жизни щекотала ноздри пузырьками освежающего игристого вина.

Загородное шоссе рассыпалось на развилки просёлочных дорог. Автомобиль миновал мост через реку и зашуршал по устланной свежеопавшей листвой бетонированной просеке. Откидной верх вновь скользнул в пазы, дабы владелец серебристого электрохищника предстал в пункте назначения в самом что ни на есть выгодном свете.

– Может быть, принцесса, ты ещё успеешь просветить меня по поводу последних новостей? Жару, к примеру, не отменили? – Вадим слегка скривил свои красивые губы. Досаду вызвало словечко «к примеру». Это было не его слово, и ассоциации с ним связанные не вызвали восторга.

– Мой драгоценный, боюсь тебя расстроить! Сегодня будет всё так же жарко. Но с завтрашнего дня температура начнёт опускаться. Надеюсь, тебе приятно это слышать! Что до остальных новостей… Сейчас, смотрю. Да! Сообщают об очередном столкновении спутников из-за перенасыщения ионосферы летательными аппаратами. Ещё… Новый биопротез печени снабжён функцией самоочищения, которая перекрывает суточную потребность человеческого организма в тридцать четыре раза… Ах, знаю, что тебе понравится, дорогой! Ты ведь состоишь в сообществе уфологов? Так вот, в Чили, над провинцией Мауле, снова видели НЛО. На сей раз это было похоже на перевёрнутую вверх тормашками полусферу. Отправляю фото и комментарии Уфонавта, Аккреции и Объекта М31, на которых ты подписан… Смотрю дальше… Обнаружено две новых зоны аномальной геоактивности – в северной части пустыни Гоби и в разломе Тихоокеанской плиты…

– Постой-постой, Кариш. Неубиваемая печень – ладно. Геоактивность – тоже сойдёт. Хотя, у нас тут и своя аномальная зона есть под боком… Но инопланетяне?! Серьёзно? Где же твоя феноменальная способность угадывать, что мне нравится, а что нет? Разве ты не в курсе, что сообщество – это так, для колонки социабельности в резюме?

– Но, мой драгоценный, мне казалось, что ты считаешь этих людей своими друзьями… Разве в прошлом году вы не ездили вместе в обсерваторию? А на встречи уфологов? И… ты же общаешься с ними почти каждый день. С Объектом М31 вы даже…

– Что «даже»? Ну что «даже»?! В чём ты пытаешься меня убедить, Карина? Уж не в том ли, что я уделяю тебе слишком много внимания? Или в том, что я, как прыщавый романтик, верю во всю эту инопланетную чушь?

Молодой нейротехнолог был явно раздосадован упоминанием то ли инопланетной темы вообще, то ли конкретно Объекта М31. Пытаясь вернуть душевное равновесие, он отчитал свою оплошавшую подругу:

– Не ожидал от тебя такого, дорогая, никак не ожидал! Уфологи, инопланетяне… Скажи, неужели ты сама веришь в эти сказки? Уж ты-то, я полагаю, в курсе, как горячо в своё время Шкловский пытался убедить себя и энтузиастов-шестидесятников в существовании внеземного разума. И чем всё это закончилось?.. Именно! Полнейшим провалом! С тех пор прошла добрая сотня лет, а разве что-то изменилось? Может, я упустил какое-нибудь сенсационное открытие?

Над запястьем выскочила голограммка с милейшей зверушкой, источающей самое искреннее раскаяние. Чтобы скрыть невольную улыбку, Усольцев поднял руку и пригладил ёжик на макушке. Затем произнёс чуть мягче:

– Ты же знаешь, принцесса, настоящие инопланетяне живут только в семи-иксовке Звёздных войн, где я, кстати говоря, вчера почти что разгромил армию твоих Ситхов! И это – несмотря на подправленный тобой сюжет, в котором самым бессовестным образом эксплуатируются мои слабости и ошибки!.. Ха! А ты думала, я этого не замечу?! Как бы не так, госпожа Тёмная Леди! Вот увидишь, в следующей битве тебе точно крышка!.. Не уверена? Ну, вечером поглядим… Так о чём я?.. А, ну вот – всякие там фотонные ракеты и перемещения со сверхсветовой скоростью, всё это, одним словом – не комильфо. Никого, кроме кучки фанатиков, такие вещи сейчас не интересуют. Другое дело – биопечать органов, днк-терапия или автогенез синтетических нейронов… Или, нет! Лучше расскажи-ка мне… расскажи, дорогая, какое на тебе сегодня бельё?

Короткая пауза предварила весьма волнительный ответ:

– Но на мне нет белья, сладкий.

– О, звучит отлично! Повтори-ка ещё раз…

Под чарующую трель голосовых модуляций Усольцев прикрыл глаза, как кот, наевшийся сметаны.

– Да, красотка! А теперь – представь, что оно на тебе есть и опиши. Во всех деталях, разумеется… Что? Уже на месте? Вот же!.. Ладно, это – твоё домашнее задание, куколка. Скинь тогда в чат, я чуть позже гляну. А сейчас, быстро – как я выгляжу?.. Ты это серьёзно? Люблю тебя, моя королева! Уже скучаю.

Серебристой молнией автомобиль нырнул под поднятый шлагбаум и покатил вдоль монументальной стены одного из блоков автономной электростанции, корпуса которой занимали большую часть обширной территории. По другую сторону проезда тянулась открытая парковка, упиравшаяся длинной стороной в парк, переходящий в лесной массив, а короткой – в сиротливо прилепленное к энергоблоку семиэтажное сооружение. Именно к этому, остеклённому с верху до низу, карлику и направлялся родстер, сияя по пути лаком и голливудской улыбкой своего владельца.

Въездом на парковку считался скромный разрыв в ленте газона. Его легко было пропустить вовсе, если бы не ярко-оранжевый столбик считывающего устройства. Ещё издали Усольцев заметил, что столбик, как это частенько случалось – не одинок. Рядом с ним, у края проезжей части торчит ещё один – поджарый, с длинными мозолистыми лапами, заострённой мордой и беспокойно шаркающим по асфальту хвостом. Одно ухо насторожено, другое обвисло.

«Понятно. Док ещё не приехал», – коснувшись джойстика корректировочной панели, нейротехнолог провёл переднее колесо настолько близко от собаки, что та даже не успела оскалиться. Костлявые конечности взвились в воздух, подломились, но, неуклюже спружинив, сумели-таки унести пса на безопасное расстояние.

Водитель родстера и сам не знал, зачем он это сделал. Возможно, из желания проверить чувство габаритов своего авто. Возможно, потому, что он недолюбливал дворняг и вообще не питал особой привязанности к животным. Например, обезьян и вовсе ненавидел за то, что они слишком похожи на людей. А людей недолюбливал за то, что они слишком похожи на обезьян. Тем не менее, все эти досадные мелочи нисколько не мешали ему, Вадиму Усольцеву, вливаться каждое буднее утро в пёстрый людской ручей и течь вместе со всеми ко входу в НИИ структурного анализа когнитивных архитектур имени действительного статского советника Семёна Николаевича Корсакова.

***

В сахарной матовости стекла тонул печатный пряник таблички с надписью: «Лаборатория экспериментальной нейроинженерии». Дверная панель послушно отъехала в сторону, и Усольцев шагнул в изрядных размеров, светлое помещение, настолько высокое и просторное, что непривычному глазу оно могло бы показаться попросту пустым. Кроме гигантских мониторов, опоясавших периметр стен, внимание вошедшего могли бы привлечь разве что расположенные без всякого порядка, округлые конструкции. Числом – штук пять или шесть.

Трудно было сказать, на что больше походили эти конструкции – на глубокие и сильно тюнингованные массажные кресла или на лишённые подвесов, комфортабельные горнолыжные гондолы. Явно предназначенные для обитания мыслящего вещества, как раковины для моллюсков, они, по всей вероятности, находились в более близком родстве с гондолами, так как обладали унаследованной от тех способностью к смене дислокации. Об этом свидетельствовала вмонтированная в пол сеть шин, разводящих мобильные капсулы, как составы на железнодорожных стрелках. Правда, в эту самую минуту опасность локальных дтп казалась сильно преувеличенной, ибо все кресла-трансформеры оставались совершенно неподвижными, и присутствие в их недрах биологической начинки никак и ничем себя не выдавало.

Обозрев рабочие места, неискушённый посетитель наверняка проследовал бы взглядом вдоль графиков и визуализаций, которыми пестрела и переливалась лента настенных мониторов. И это вполне закономерное действие заставило бы гостя наконец заприметить… слона! А именно – то, что помещение имеет всего три стены вместо четырёх. Вернее, четвёртая стена лаборатории являет собой сплошной витраж, откуда, собственно, и поступает подкрашенный зеленью парка и лазурью неба, поток рассеянного дневного света. По-хорошему, здесь могло бы быть почти вдвое светлее, но солидная часть стекла перекрывалась, несомненно вразрез задумке архитектора, чем-то вроде куба в пару человеческих ростов высотой. Гладкий и белый, этот куб, возможно, напомнил бы нашему наблюдателю гигантский сейф или холодильник. И, как ни странно, такое предположение не оказалось бы слишком далёким от истины.

Свободный же от куба сектор оконного проёма служил, в свою очередь, прекрасным фоном для комплекта мягкой мебели, журнального столика и горшечной растительности, которые, в сравнении с витражом и сейфом-переростком, казались сущими игрушками и потому попадались на глаза в самую последнюю очередь. Хотя, как таковые, предметы мебели вовсе не были ни миниатюрными, ни легковесными. Напротив, они даже отличались некоторой старомодной основательностью. Благородный блеск полированных поверхностей напоминал натуральный шпон, а обивка цвета выдержанного вина отсылала тех, кто в теме, к лучшим образцам наследия семейства Гамбсов.

Однако гордое название «красного», в узком кругу сотрудников лаборатории, этот уголок отдыха носил отнюдь не из-за своего цвета или стиля. Причиной тому служило близкое его соседство с дверью, латунный шильдик которой, одним лишь своим видом навевал мысли о сакральном. Штампованные литеры сей скрижали скромно отливали сусальной патиной и благоговейно гласили: «Двинский Олег Константинович. Доктор прикладного нейромоделирования, профессор». Если коротко – Д. О. К. Именно так руководитель лаборатории, профессор Двинский подписывал свои рабочие бумаги и именно так, то есть «Док», его за глаза, но, разумеется, с неизменным почтением, называли на всех семи этажах Института. Да и далеко за их пределами – тоже.

В отличие от случайного наблюдателя, вошедший в лабораторию Усольцев был достаточно опытен для того, чтобы без ошибки распознать наличие мыслящего содержимого в двух рабочих капсулах. Он машинально кивнул круглым диоптриям, блеснувшим из недр одного кресла, и лысине, колыхнувшейся за спинкой другого. Собственно, это и был весь очный штат лаборатории, не считая самого нейротехнолога. Диоптрии принадлежали особе без определённого возраста, которая занимала здесь пост вечной лаборантки и была тиха и бесцветна до бесплотности. Обладателем же ранней лысины являлся персонаж гораздо более заметный. И заметен он был, в первую очередь, благодаря своим тучным габаритам, а также совершенно непростительной, с точки зрения Усольцева, небрежности во внешнем виде.

По правде говоря, своеобразность очных сотрудников лаборатории, а главное – их малочисленность – заслуживают ещё нескольких слов. За маленькую лаборантку, столь тонкую и бледную, что и сказать-то о ней особенно нечего, пусть скажут её несуразные очки, чрезвычайно редкие, как явление, в век биопечати органов и генной терапии. Да ещё – залистанные томики Каллимаха, Бернарда Клервоского, архиепископа Филарета и поэта Волошина, совершенно ненаучным образом понапиханные во все свободные пустоты, пазы и сочленения её рабочей раковины.

А вот второй член маленькой команды, аспирант-программист, потребует немного больше внимания. И вовсе не благодаря выдающейся, отчасти профессиональной, комплекции. Дело в том, что, будучи немногим старше Усольцева, этот волоокий и флегматичный кодоваятель уже являлся главным научным сотрудником лаборатории и, что гораздо существеннее – правой рукой профессора Двинского. Хотя, надо признать, данный статус никаким образом не сказывался ни на самом молодом человеке, ни на его взаимоотношениях с коллегами. По-медвежьи грациозный в движениях и крайне неординарный в суждениях, он вызывал скорее неловкость или любопытство, чем понимание. А щепетильный Усольцев даже предпринимал некоторые усилия ради того, чтобы принудить себя к сокрытию невольной неприязни. Или, может быть, досады на то, что местная Фортуна выбрала в любимчики не того парня?

Так или иначе, бурлившие в пружинистом теле нейротехнолога адреналин и тестостерон быстро нейтрализовались будничной атмосферой. Состроив скептическую гримасу он двинулся к своей капсуле. Но, что это?! Третье рабочее место вдруг тоже ожило, его сухопутный батискаф приветливо развернулся. Усольцев в недоумении замедлил шаг – как ТАКОЕ могло выпасть из его памяти?! Брутальными сочленениями металла и пластика трансформер бережно обнимал изящную, гармонично-рельефную девичью фигурку. Она – фигурка – словно шоколадка в фольгу, была плотно обёрнута в лабораторный халатик, который, по-летнему лёгкий и короткий, нисколько не трудился прикрыть ни золотистых от загара локтей, ни круглых, точёных коленок. Занавес чёлки цвета тёмного какао добавлял фигурке неотразимой шоколадности.

Усольцев тут же почувствовал ароматный привкус во рту. Он не стал скрывать удовольствия, вызванного представшей перед ним картиной, и две девичьи щёчки с мягко намеченными ямочками дружно порозовели. Спасая положение, выстрелила белозубая вспышка: