Пойдем играть к Адамсам

Mendal W. Johnson

LET’S GO PLAY AT THE ADAMS’

Published by arrangement with Valancourt Books

Перевод с английского:Андрей Локтионов

Copyright © 1974 by Mendal W. Johnson

© Андрей Локтионов, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

На клавиатуре фортепиано – в данном случае это пианино – две аккуратно расположенные пары рук. Можно с уверенностью сказать, что те, что справа (над до и до-диез), принадлежат девушке. Очень тонкие – такие бывают только у молодых девушек, – но крепкие, сильные и смуглые. На правой – декоративное колечко, на левой ничего. Значит, девушка не помолвлена и не замужем. Разведенные пальцы зажимают до-мажорный аккорд и ждут. Затем начинают играть.

То, что они играют – причем весьма неплохо, – это «Веселый крестьянин»[1]. Настойчивая короткая мелодия: «Дум-дум-бум, бум-дум-дум-бум, бум-дум-дум-дум-дум» и т. д. Заканчивается так же. Это произведение невозможно обойти стороной; люди играли его веками.

Руки исчезают с клавиатуры.

– Хорошо, теперь попробуй ты.

Настает очередь другой пары рук, тех, что слева, – пухлых, загорелых (но тщательно отмытых) и маленьких. Неуклюжие пальцы напряжены. Они занимают нужную позицию и начинают: «Дум,дум-бум, бум (ошибка)». Перестраиваются и начинают сначала.

– Пойдем. Доиграешь после церкви.

– Дай мне попробовать. Еще раз… можно?

– Хорошо, но выходи, когда я просигналю. Не хочу опаздывать.

Более длинные и тонкие руки натягивают пару коротких белых перчаток, доходящих точно до запястий.

– Так, а где Бобби? Бобби-и-и-и!

– Иду. Но еще же рано. Мы не уходим, пока…

– Покажисвои руки.

Эти руки тоже более-менее чистые, но явно мальчишеские. На фоне рук в белых перчатках они выглядят ободранными, заскорузлыми и от природы чумазыми, хотя их недавно мыли. Тем не менее они проходят проверку.

– Хорошо, пойдем, Синди.

– Иду, мисс Барбара, – слегка язвительным тоном отвечает девочка.

– Тебе необязательно называть меня «мисс».

– Мама сказала так тебя называть.

– Хорошо, раз она так сказала.

Родители в Европе, поэтому детей в церковь возит няня. Внешне они производят приятное впечатление.

Синди Адамс, маленькая пианистка, – озорная десятилетняя девочка. Она довольно хорошенькая. У нее каштановые волосы, коротко подстриженные на лето, поскольку от купания и влажной жары они закручиваются в кудри, путаются и их сложно расчесывать. Она из тех детей, которых взрослые инстинктивно хотят погладить.

Бобби Адамс, ее брат, на удивление очень красив. Ему около тринадцати. Худощавый, белокожий, с ярким румянцем на щеках и светлыми волосами, настолько тонкими, что им требуется вода и гель, чтобы они не плавали вокруг головы непослушным ореолом. Он редко улыбается и часто стоит с задумчивым видом, максимально глубоко запустив руки в карманы штанов. Эта поза, нетипичная для юноши, является неосознанной копией той, которую его отец, хирург, обычно принимает во время разговора.

Руки в белых перчатках, сжимающие руль семейного автофургона, въезжающего на церковный двор, принадлежат няне-пианистке Барбаре. Легким энергичным прыжком она выходит из машины, чтобы выпустить детей. Ей, наверное, лет двадцать, не больше. На ней белое платье очень дипломатичного покроя. Достаточно короткое, чтобы продемонстрировать ноги и получить одобрение сверстников, и в то же время достаточно длинное, чтобы показать уважение к старшему поколению и общественному порядку.

Барбара не красива в том смысле, в каком красивы киноактрисы. Она лучше: молодая и нежная, – по крайней мере, так можно выразиться, глядя на ее лицо, – и она всем нравится. Это видно по тому, как она ведет детей в воскресную школу, и по тому, как на церковном дворе ее довольно быстро принимает группа пожилых, обычно настороженных прихожан, никого из которых она не знает лично.

Утро проходит довольно спокойно. На первом этаже, где идут занятия – Синди ерзает, а Бобби сидит с задумчивым взглядом, – дети узнают о том, как Господь исцелял людей. Наверху – Барбара сидит с аккуратно сложенными на коленях белыми перчатками – взрослые слушают о том, что во времена перемен и неопределенности слова Иисуса актуальны как никогда.

Потом все поют. Это простая и красивая мелодия: «Иисус, наш Бог и Отец», и так далее и тому подобное.

По окончании службы все стоят в тенистом дворе – в следующем году его замостят, а пока там довольно пыльно – и обсуждают новости округа. Назовите это сплетнями.

Адамсы здесь хорошо известны, при всем при том, что они не из местных. Доктор Адамс внес свой вклад в виде краски, пианино и зеленых насаждений. Миссис Адамс участвовала в выпечке тортов и сборе средств.

В этом есть некоторый цинизм, а также определенная доля доброжелательности. Цинизм, поскольку все знают, что Адамсы не очень религиозны, по крайней мере, не так, как принято в этом округе, на восточном побережье Мэриленда. Это только для виду. С другой стороны, все понимают, что, таким образом участвуя в церковных делах, Адамсы из кожи вон лезут, чтобы понравиться принявшей их общине. Доктор Адамс протягивает руку, и прихожане пожимают ее, а в его отсутствие их руки тянутся к тонкой руке Барбары, которая стоит возле церкви, в тени мимоз, белоснежная и сияющая, как маргаритка.

В неопределенном будущем она тоже станет частью какого-нибудь сообщества. У нее будут свои дети, свои планы, и иногда ей тожепридется печь торты. Это успокаивающее видение будущего, о котором она мечтала всю свою жизнь, или, может, какая-то картина, вдохновившая ее давным-давно. В любом случае, этот образ ей приятен.

Ее мысль – если ее можно выразить словами – звучит так: «Кто даст мне все это? Тед?» Барбара хмурится.

Итак, все топчутся вокруг, пока занятия в воскресной школе не заканчиваются – сегодня что-то поздно – и дети не выходят к своим родителям. Поскольку здесь много любвеобильных стариков, бабушки и дедушки охают и ахают, и дети покорно это терпят. В конце концов, Господь велел быть добрым. Затем Бобби, Синди и Барбара садятся в автофургон, чтобы поехать домой, а по пути искупаться в реке, на берегу которой построен дом Адамсов.

Напоследок их ждет препятствие. Когда они садятся в свой роскошный автофургон – с кондиционером, тонированными стеклами и всевозможными опциями, – то обнаруживают, что выезд заблокирован сборщиками. Это группа трудовых мигрантов, идущих пешком по проселочной дороге.

Неподалеку – местность здесь лесистая – есть коммерческие сады, и в это время года приезжают сборщики фруктов. Работа эта тяжелая, изнуряющая и очень низкооплачиваемая. Тем не менее их прибытие знаменует собой конец лета, и когда они снова улетят, как стая темных латиноамериканских птиц, начнется осень.

– Кто это такие? – нетерпеливым тоном спрашивает Барбара. Под ее маленькой ножкой – семилитровый поршневой двигатель.

– Не знаю.

– Сборщики, – говорит Бобби. – Никто.

Потом дорога медленно пустеет, и машина устремляется вперед, колесами подбрасывая вверх гравий. Они проезжают мимо сборщиков, не оглядываясь.

– Сколько времени отсюда до реки? – спрашивает Барбара.

– Пятнадцать минут.

– Двенадцать, – поправляет брата Синди.

– Тогда поехали-и-и!

Барбара – в белом платье и белых перчатках – с энтузиазмом вжимает педаль газа в пол (хотя она неплохо водит, ей редко выпадает возможность управлять столь мощной машиной). Из-за столь резкого ускорения она чувствует себя немного озорной – есть в ней такая черта, – и ей явно нравится визг шин, когда они выезжают на асфальтированную дорогу и устремляются вперед.

Именно после этого все и начинается.

1

Первые несколько мгновений ее разум был все еще опутан воспоминаниями о последних часах. После того как Барбара помогла детям принять ванну и уложила их спать, она сделала себе небольшой хайбол с виски из бара доктора Адамса и села на крыльцо с видом на реку – ее награда за четвертый день. Чуть позже она сходила в душ и легла спать.

Затем, где-то посреди ночи, раздался шум, короткий и пугающий, – возможно, он ей приснился, – который оставил в ее проясняющемся рассудке нехорошее ощущение. В страхе она подумала, что этодети, но вместо того, чтобы пойти к ним, снова погрузилась в сон без сновидений, который не спешил отпускать ее.

Да, это дети. Вставай.

В полудреме она предприняла все усилия, чтобы подняться с кровати, но в итоге даже не сдвинулась с места. Пробуждающийся разум осознавал не всё сразу, но первым делом она обратила внимание вот на что.

Дневной свет.

Ей было неудобно, она лежала в очень странной для сна позе – на спине, раскинув руки и ноги. Тело было обездвижено, запястья и лодыжки слегка побаливали. Она не могла пошевелиться. Рот был забит мокрой тряпкой, похожей на махровое полотенце, а нижняя часть лица заклеена чем-то жестким, что причиняло боль и стягивало кожу.

Барбара снова попыталась приложить усилия – на этот раз более суетливые и отчаянные, уже не такие вялые, – но тщетно. Она была беспомощна, и в этом состоянии были виноваты… Барбара нервно повытягивала шею, повращала зрачками, и поняла причины – веревка, кляп, скотч. Она была связана. Под простыней, кем-то наброшенной на нее, она разглядела, что привязана к четырем кроватным стойкам, что делало ее пленницей, целиком и полностью.

Факт, конечно же, неприемлемый. Это просто невозможно, особенно при данных обстоятельствах. Она все еще находилась в своей спальне в доме Адамсов; не была похищена или увезена куда-либо. Если не считать дискомфорта от тугих веревок, некоторой скованности в теле и легкой головной боли, с ней все было в порядке. Ей не причиняли вред, ее не насиловали (по крайней мере, по первым ощущениям). К тому же, в кресле рядом с кроватью спал молодой Бобби Адамс.

В утреннем свете его юное лицо было воплощением невинности – светлые волосы, ярко-розовые щеки, пухлые губы – красивый мальчик. В этих условиях – ее беспомощности и его свободы – рассудительный и серьезный Бобби больше походил на слишком молодого часового, спящего в свободное от фронтовой службы время.

Это совершенно невозможно.

Стояло обычное летнее утро, и единственной неуместной вещью в нем была Барбара, самым невероятным образом превратившаяся в пленницу. Когда она полностью пробудилась ото сна, шок и удивление сменились негодованием. Она словно стала жертвой какого-то космического розыгрыша, нацеленного только на нее, и это возмутило ее, практически привело в ярость.

Разумеется, можно было попросить Бобби развязать ее, но с присущим взрослым чувством превосходства над детьми она решила вырваться на свободу самостоятельно. Несмотря на туго натянутые веревки и неудобную позу, принялась выгибаться и выворачиваться, подпрыгивать в попытке избавиться от уз. Молодая и спортивная, она сама поразилась своей силе, ярости и координации движений. Кровать застонала под таким натиском.

Однако некоторые уроки усваиваются очень быстро.

Кровать шаталась и трещала, но не поддавалась. Веревка немного ослабла, но при этом петли на лодыжках и запястьях затянулись, как проволочные. Барбара дергалась и извивалась, но при этом могла дышать только носом, поэтому вскоре выдохлась и обессилела. Минута, полторы, и она сдалась. Охотник, похититель, кем бы он ни был, на какое-то время победил. Все еще негодуя, больше от усилившегося осознания собственной беспомощности, она тем не менее перестала тратить силы и замерла. Теперь она была готова принять помощь.

Шум, конечно же, разбудил Бобби. Вечно осторожный, он встал рядом с ней, еще не отошедший от сна и встревоженный.

– Мм, я… э-э, – попыталась произнести она сквозь кляп требовательным тоном. – Э-э. Мм, я… э-э.

Бобби отреагировал мгновенно. Его руки метнулись к ней, но лишь для того, чтобы крепче затянуть удерживающие ее узлы. Он откинул простыню – Барбара увидела, что она все еще в короткой ночной сорочке, – и проверил веревки на ее лодыжках.

Когда он сделал это, лицо у него изменилось, расслабилось. Она заметила перемену.

Он будто внезапно понял,какой сегодня день.

– Синди!

Бобби уже не был рассудительным мальчиком, он выбежал из комнаты, крича так, словно наступило Рождество.

Беспомощная, все еще тяжело дышащая, Барбара напрягла слух в попытке уловить, о чем будут говорить дети. И услышала обычные утренние жалобы Синди.

– Что такое? Хм?..Перестань сейчас же! – Потом, после некоторой паузы, разговор перешел в торопливый шепот. – Разве ты не помнишь? Послушай!..

Затем дети вбежали в спальню. Проснувшаяся и сияющая Синди – прямо само воплощение радости – вскочила на кровать и уставилась на Барбару. Убедившись в ее беспомощности, поцеловала в нос и обняла, будто та была ее самым лучшим подарком в мире.

– Теперь она наша! – завопила она. Спрыгнув с кровати, закружилась с братом в хороводе.

– Теперь она наша, теперь она наша… наша няня! – Они с Бобби обнялись в нетипичном для них безумном согласии. – Иих не будет еще неделю!

Девушка, лежащая на кровати, не была глупой. Факт оставался фактом, визуальным и физическим. В каком-то смысле, по какой-то причине, она стала пленницей этих детей.

Однако вопреки логике, вопреки здравому смыслу ее внутренние привычки возобладали. Дух, воля, жизненная сила подсказали разуму, что он неправ, и по их команде тело продолжило движение. Барбара приподняла голову, повернула ее и внимательно осмотрела свои узы. Она проверяла их снова и снова, непрерывно вращая кистями и ступнями, обретя сперва надежду, а затем разочарование. Напрягая пальцы, потянулась к недоступным узлам и потерпела поражение. Наконец, все еще отказывающаяся верить в происходящее, но обессиленная, внутренне сдалась. Осознание проигрыша, а также шок, негодование и изумление вызвали у нее ярость.

Лежа на кровати, она перебирала в голове мысли, типичные для злопамятного, отказывающегося подчиняться взрослого:«Погодите, я еще до вас доберусь» и «Погодите, я все расскажу вашим родителям».

Но несмотря на сладостное предвкушение, мысль о том, насколько еще неблизок тот день, заставила ее задуматься. Если она не ошибалась, сегодня Адамсы уезжали из Англии и скоро будут в Париже. То есть они все еще пребывали в стадии «отъезда». Тот факт, что они уезжают далеко и вернутся нескоро, заставил ее задуматься.

За те четыре дня, что она провела здесь – один с доктором и миссис Адамс и три наедине с Бобби и Синди, – других взрослых она почти не встречала. Тиллманы, владельцы универсального магазина, пара друзей семьи по церкви, мать одного из детей, с которыми играли юные Адамсы, и это все. Рано или поздно кто-то из них мог бы заглянуть сюда, но за три последних дня этого ни разу не произошло. Привычка полагаться на других, справедливо или ошибочно принимаемая как должное, внезапно дала осечку. В мгновение ока Барбара оказалась полностью сама по себе.

В конце концов, ближе, чем в полумиле – а это поле, лесополоса, и ручей, впадающий в реку, – не было никаких соседей. Здесь жили фермеры-джентльмены. Дома располагались как острова, так, чтобы не нарушалось право на уединение и не портился красивый вид из окна. И это право строго соблюдалось и уважалось. Даже если б ей удалось вытолкнуть изо рта кляп, она могла бы целый месяц кричать в этой тихой комнате с кондиционером, и никто б ее не услышал. Кроме, конечно же, детей. Ее мысли снова вернулись к детям.

Лежа на кровати, Барбара слышала их перемещения на кухне, в двух комнатах и в коридоре. После своего радостного танца они убежали, словно желая обсудить секреты и всевозможные милые шалости. Теперь они разогревали в тостере замороженные маффины – она знала этот звук, – хлопали дверью холодильника и хихикали. Их бурная, озорная веселость, казалось, не собиралась идти на спад.

– Уммм! – Барбара впервые выразила звуком свое недовольство, дискомфорт и раздражение. Скоро это не кончится.

Слегка переместив свое тело в попытке найти хоть какое-то облегчение, она вздохнула. Затем закрыла глаза.Ладно, не думай о времени. Подумай о детях. Подумай о том, как заставить их отпустить тебя.

Думай, Барбара Миллер, двадцати лет от роду, няня, нуждающаяся в деньгах, студентка колледжа, будущий учитель, изучающая историю как дополнительный предмет, «хорошистка», пловчиха вольным стилем, председатель комитета по выпускному балу, член женского клуба, послушная дочь, девочка на побегушках, мечтательница о прекрасном будущем. Думай.

Она пыталась.

Однако, даже с учетом того, что думать в этой совершенно новой, незнакомой ситуации было трудно, правда заключалась в том, что Барбара просто не относилась к мыслительному типу. Она была достаточно умна и чувствительна, – возможно, даже слишком чувствительна, – но ее инстинктивная манера мышления заключалась в том, чтобы постигать жизнь интуитивно, чувствовать ее, определять, куда она течет, а затем бежать в ту сторону. Это придавало ей изящество и живость, но этого было мало, чтобы подходить на роль аналитика и планировщика.

Сталкиваясь с такой необходимостью, Барбара всегда автоматически говорила: «Мама, что ты думаешь? Папа, что ты думаешь?» или «Тед, что ты думаешь об этом?», «Терри, как лучше поступить?» Ситуация с Терри была настолько частой – даже неизбежной, – что шутка, выдаваемая в результате, никогда не теряла актуальности. Потревоженная вопросом Терри взяла за привычку оборачиваться и передразнивать:«Тер-ри?..» Барбара никогда не злилась на нее за это. На самом деле едва могла подавить смешок, когда видела раздражение подруги. «Ну так как?»

Барбара и Терри являлись членами женского университетского общества и в течение двух лет были соседками по комнате. Все это время Терри консультировала Барбару, принимала за нее решения и строила за нее почти все планы. Дела обстояли так: Барбара была беззаботной и активной, а Терри за ней присматривала. «Терри, что мне делать?»

Барбара, прижавшись щекой к подушке, закрыла глаза. И, конечно же, в голове у нее возниктот самый вопрос:

«Терри, что…»

Нетрудно было представить, каков будет ответ.

«Но, Барб, ради бога,как?» Терри весело покачала головой. «Ты больше, чем они, ты сильнее, ты умнее. Как ты могла позволить им сделать с собой такое?»

«Это было после того, как я заснула, – Барбара сразу почувствовала себя виноватой, – может, я храпела, и поэтому они узнали, что я сплю, или вроде того. Как бы то ни было, дети – или один только Бобби, думаю, это был он – вошли в комнату с тряпкой, пропитанной наркотическим средством или чем-то еще. Мне приснился плохой сон. Должно быть, когда они заставили меня вдохнуть это. После этого они связали меня».

«Нопочему?» Воображаемая Терри даже не удосужилась проявить сочувствие. Ее неслышимый голос, конечно же, был недоверчивым, только теперь еще и веселым. Вероятно, она улыбалась.

«Я не знаю».

«Так выясни», – сказала Терри. «Они не могут держать тебя с кляпом во рту вечно. Тебе нужно есть и пить – даже они это понимают. В любом случае, очень скоро им станет любопытно, они захотят знать твое мнение об их грандиозной шутке. И когда они вытащат у тебя кляп, не вопи, не кричи и не сходи с ума. Ты уже на три четверти учитель, ты изучала психологию и знаешь, как работает их разум. Воспользуйся этим. Поговори с ними. Прояви интерес. Их всего двое, они тебя знают, ты им нравишься. Рано или поздно им станет скучно, и они тебя отпустят».

Аргументы Терри, как всегда, было трудно опровергнуть. Она обладала практичным, рассудительным, аналитическим умом, лишенным фантазии и азарта. К тому же, в данный момент ее мнение – пусть и воображаемое – было очень кстати.

«Это верно…» Воодушевленная, Барбара стала развивать эту мысль. «И они не смогут держать меня связанной вечно. Мне нужно ходить в туалет, делать зарядку, налаживать кровообращение. Это может быть моим предлогом, чтобы встать, а когда я встану…» Однако со временем она осознала, что ее мысли направлены в сторону отсутствующей аудитории. Терри исчезла – заскучав или отлучившись по более важным делам. Комната снова опустела. С другой стороны, от этого стало ощутимо терпимее.

Барбара принялась перебирать в памяти все реалии – неприятные и невыполнимые задачи, – с которыми дети столкнутся, оставшись без посторонней помощи. Готовка, как только закончатся сладости, перезапуск колодезного насоса, когда в нем образуется воздушная пробка (доктор Адамс показал ей, как это делать), поход по магазинам, замена предохранителей, отпугивание потенциальных посетителей, ответы на телефонные звонки, придумывание оправдания ее отсутствию, даже самостоятельные развлечения. Им никогда со всем этим не справиться. Это мир взрослых, и двое детей их возраста, оказавшись в нем одни, вскоре обнаружат свои слабости.

Ну что ж, подожди, – сказала себе Барбара.

Периодически то один из детей, то другой появлялся в комнате, чтобы осмотреть ее и убедиться, что она не высвобождается, затем снова уходил. Они расхаживали по коридору взад-вперед, входили и выходили из своих комнат, покидали дом и снова возвращались, беспечно хлопая дверями. Они были опьянены свободой, и пока это опьянение не прошло, ей оставалось лишь тихо лежать и ждать.

Наконец, спустя примерно два мучительных часа, Бобби – уже полностью одетый – вошел в комнату, и, еще раз проверив, все ли с ней в порядке, поднял трубку телефона, стоящего у ее кровати, и набрал номер. На другом конце линии послышался какой-то дребезжащий звук, а затем голос.

Лицо Бобби, которое до этого было задумчивым, быстро растянулось в счастливой улыбке (как вчера).

– Доброе утро… Миссис Рэндалл? Это Бобби Адамс. А Джон дома?… Могу я поговорить с ним, пожалуйста?… Что, мэм? – Бобби сделал паузу, а затем с энтузиазмом произнес: – Прекрасно! А нас сегодня Барбара снова поведет на речку купаться. Видели бы вы, как она плавает; она в команде колледжа… ага. Да, мэм, будем… Спасибо.

Наступила тишина.

Бобби зажал трубку ладонью и закричал:

– Синди! Возьми трубку на кухне, только прикрой ее рукой. Хорошо?

Издалека Синди крикнула:

– Ладно.

Еще через мгновение Бобби убрал с трубки руку.

– Джон, – осторожно произнес он. – Ага. Твоя мать рядом?… ХОРОШО. – Лицо у него снова изменилось, на этот раз приняло очень серьезное, почти одержимое выражение. Он заговорил отрывисто, имитируя голос взрослого. – Рыжий Лис Один – Лидеру Свободы, как слышишь меня? Прием.

Пара секунд тишины.

– Хорошо, Лидер Свободы, – продолжил он. – Пока Миссия идет нормально… Да, не шучу! Да, я ж тебе говорил. Она у нас… Да, с этого момента код «Срочно». Нет, прямо сейчас я смотрю на нее. Все как мы и планировали. Верно, Рыжий Лис Два? – напоследок крикнул он находящейся на кухне Синди. – Ага,видишь? Ладно, Синди, положи трубку. Сейчас же. А теперь послушай, Джон, можешь сделать то, о чем ты говорил сегодня утром? Да, ты позвонишь другим ребятам и придешь сюда, как только сможешь, верно?… Классно, чувак… ХОРОШО. Вас понял. Это патруль Рыжий Лис. Конец связи. – Бобби повесил трубку.

Несколько секунд он смотрел в пространство над головой Барбары. Наконец перевел взгляд на нее, и она поняла, что все гораздо серьезнее, чем она себе представляла.

О

коло полудня с улицы раздался чей-то свист – пронзительно-громкий. Синди, которая отвлеченно колдовала над платьем для своей куклы, подняла голову.

– Это Джон.

– Это они! – Бобби беспокойно расхаживал по гостиной. Теперь он поспешил через кухню к двери, выходящей на реку, и вышел на крыльцо. Бобби был тринадцатилетним подростком, и из-за возрастной неуклюжести все его перемещения сопровождались грохотом. Он с глухим стуком спрыгнул на вторую ступеньку. Затем, сунув пальцы в рот, свистнул в ответ.

Из леса, к северо-востоку от дома Адамсов, – возможно, со стороны Оук-Крик – донесся крик. Звук то нарастал, то спадал. В нем были слова, неразборчивые на расстоянии, но Бобби знал их наизусть.

– Свободная Пятерка! – Его первый крик потонул в бескрайнем небе, нависшем над рекой и землей. Бобби набрал полные легкие воздуха и снова завопил. – Свободная Пятерка! – Он снова сделал вдох. – Это Рыжий Лис Один!