Чужой свет

Чужой свет

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

ОТРЫВОК ПЕРВЫЙ

I.

В начале декабря, когда оттепель уже вовсю хозяйничала, около половины девятого утра скорый поезд, следовавший по маршруту Москва-Брест, приближался к столице. Стояла такая промозглая сырость и густой туман, что рассвет едва пробивался сквозь мглу; уже в нескольких метрах от полотна железной дороги, по обе стороны, из окон вагонов невозможно было различить ни единого предмета. Среди пассажиров встречались те, кто возвращался из-за рубежа, но большая часть вагонов была заполнена людьми третьего класса – в основном, мелкими торговцами и командировочными, ехавшими не издалека. Все, как это обычно бывает, изрядно утомились, у всех за ночь покраснели глаза, все продрогли до костей, и лица у всех приобрели землисто-желтый оттенок, словно сливаясь с цветом тумана за окном.

В полупустом вагоне пригородной электрички, едва забрезжил рассвет, напротив друг друга оказались два пассажира. Оба молоды, без багажа, одеты скромно, но с примечательной внешностью. Вскоре они обменялись первыми фразами. Знай они заранее, что каждого из них делает особенным в этот момент, наверняка удивились бы странному стечению обстоятельств, посадившему их напротив в вагоне эконом-класса поезда Москва-Тверь.

Один из них, невысокий, лет двадцати восьми, с кудрявыми, почти черными волосами, смотрел на мир серыми, пронзительными глазами. Нос широкий, немного приплюснутый, скулы выдающиеся. Тонкие губы постоянно складывались в циничную, насмешливую, даже злобную ухмылку. Но высокий, хорошо очерченный лоб смягчал грубоватые черты нижней части лица. Особенно выделялась мертвенная бледность, придававшая лицу изможденный вид, несмотря на крепкое телосложение. В этом облике чувствовалась какая-то страсть, граничащая со страданием, диссонирующая с дерзкой ухмылкой и самоуверенным взглядом. Он был тепло одет в просторный черный пуховик, так что ночной холод не беспокоил его, в отличие от соседа, вынужденного прочувствовать на себе все прелести сырой ноябрьской ночи, к которой он явно не был готов. На нем была широкая, толстая куртка без рукавов, с огромным капюшоном, какие часто носят путешественники зимой где-нибудь в Европе, например, в Австрии или Германии, не рассчитывая, конечно, на такие перепады температур по дороге, как от Бреста до Москвы. То, что годилось и вполне устраивало в Европе, оказалось не совсем подходящим для России.

Обладатель куртки с капюшоном был молодой человек, тоже лет двадцати шести-двадцати семи, ростом чуть выше среднего, светловолосый, с густой шевелюрой, впалыми щеками и небольшой, острой, почти белой бородкой. Глаза большие, голубые и внимательные. Во взгляде было что-то спокойное, но тяжелое, что-то полное странного выражения, по которому некоторые с первого взгляда угадывают у человека склонность к приступам. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, худое и тонкое, но бесцветное, а сейчас и вовсе посиневшее от холода. В руках он держал небольшой потрепанный рюкзак, казалось, содержавший все его дорожное имущество. На ногах – ботинки на толстой подошве, не совсем в русском стиле. Черноволосый сосед в пуховике все это разглядел, отчасти от скуки, и, наконец, спросил с той бестактной ухмылкой, в которой так бесцеремонно и небрежно выражается людское удовольствие при чужих неудачах:

– Замерз? – и пожал плечами.

– Очень, – ответил сосед с готовностью, – и учтите, сейчас еще оттепель. Что было бы, если бы мороз? Я даже не думал, что у нас так холодно. Отвык.

– Из-за границы, что ли?

– Да, из Германии.

– Ого! Ну вы даете…

Темноволосый хмыкнул и расхохотался.

Завязался разговор. Готовность светловолосого парня в дорогой куртке отвечать на любые вопросы своего смуглого соседа была поразительной, без тени смущения, невзирая на нелепость и бессмысленность некоторых из них. Отвечая, он обмолвился, что действительно долго отсутствовал в России, более четырех лет, что был отправлен за границу из-за болезни, какого-то странного нервного расстройства, вроде эпилепсии или хореи, каких-то дрожаний и судорог. Слушая его, смуглый несколько раз усмехнулся; особенно громко он захохотал, когда на вопрос: "Ну и, вылечили?" – светловолосый ответил, что "Нет, не вылечили".

– Эх! Денег, наверное, зря переплатили, а мы-то им тут верим, – язвительно заметил смуглый.

– Чистая правда! – встрял в разговор сидевший рядом плохо одетый мужчина, нечто вроде заскорузлого канцелярского работника, лет сорока, крепкого телосложения, с красным носом и угреватым лицом. – Чистая правда, только русские ресурсы зря переводят!

– О, как вы в моем случае ошибаетесь, – подхватил пациент, тихим и примирительным тоном. – Конечно, я спорить не могу, потому что всего не знаю, но мой доктор мне из своих последних еще на дорогу сюда дал, да почти два года там за свой счет содержал.

– Что, некому платить, что ли, было? – спросил смуглый.

– Да, господин Игнатов, который меня там содержал, два года назад скончался; я писал потом сюда генеральше Кузнецовой, моей дальней родственнице, но ответа не получил. Так с тем и приехал.

– Куда же приехали-то?

– То есть, где остановлюсь?.. Да не знаю еще, право… так…

– Еще не решили?

И оба слушателя снова расхохотались.

– И небось в этом рюкзаке вся ваша суть заключается? – спросил темноволосый.

– Готов поспорить, что так, – подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, – и что дальнейшей поклажи в багажном отделении не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить.

Оказалось, что и это было правдой: светловолосый молодой человек тотчас же и с необыкновенной поспешностью в этом признался.

– Рюкзак ваш все-таки имеет некоторое значение, – продолжал чиновник, когда нахохотались вдоволь (примечательно, что и сам обладатель рюкзака начал, наконец, смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), – и хотя можно поспорить, что в нем не спрятаны золотые, заграничные слитки с евро и долларами, ниже с биткоинами, о чем можно судить хотя бы только по кроссовкам, облегающим ваши иностранные ноги, но… если к вашему рюкзаку прибавить в придачу такую будто бы родственницу, как, например, генеральша Кузнецова, то и рюкзак примет некоторое иное значение, разумеется, в том только случае, если генеральша Кузнецова вам действительно родственница, и вы не ошибаетесь, по рассеянности… что очень и очень свойственно человеку, ну хоть… от избытка фантазии.

– О, вы снова попали в точку, – подхватил светловолосый парень, – ведь она почти не родственница, почти чужая. До такой степени, что я ни капли не удивился, когда мне не ответили. Я этого ждал.

– Зря деньги на конверт потратили. Гм… по крайней мере, наивны и искренни, это похвально! Гм… генерала Кольцова знаем, человек известный. И покойного Игната Петровича, который вас в Швейцарии содержал, тоже знали, если это был именно Игнат Петрович, потому что их два двоюродных брата. Один сейчас в Крыму, а Игнат Петрович был человек уважаемый, со связями, и четыре тысячи гектаров земли имел…

– Именно так, его звали Игнат Петрович, – ответил парень, внимательно оглядывая всезнайку.

Такие всезнайки встречаются довольно часто в определенных кругах. Они все знают, их беспокойный ум неудержимо стремится в одну сторону, за неимением более важных интересов, как сказал бы современный философ. Под словом "все знают" подразумевается область довольно узкая: где работает такой-то? С кем знаком, сколько у него денег, где был мэром, на ком женат, сколько приданного получил, кто ему двоюродный брат, кто троюродный и так далее. Чаще всего эти всезнайки ходят в поношенной одежде и получают тридцать тысяч в месяц. Люди, о которых они знают все, не представляют, что ими движет. А между тем, многие из них этим знанием, равным целой науке, утешаются, достигают самоуважения и духовного удовлетворения. Это наука соблазнительная. Я видел ученых, писателей, политиков, находящих в ней высший смысл и делающих карьеру. Во время разговора смуглый парень зевал, смотрел в окно и ждал конца поездки. Он был рассеян, встревожен, странен: слушал и не слушал, смотрел и не смотрел, смеялся и не помнил, чему смеялся.

– Простите, с кем имею честь? – обратился прыщавый мужчина к светловолосому парню с сумкой.

– Князь Кирилл Львович Соболев, – ответил тот сразу.

– Князь Соболев? Кирилл Львович? Не знаю. Не слышал, – ответил чиновник, – не об имени говорю, имя известное, в интернете найти можно, а о человеке. Князей Соболевых сейчас не встретишь.

– Да ладно! – живо откликнулся Арсений. – Ивановых-Суховых сейчас почти не осталось, кроме меня, кажется, я последний. А предки наши всякими были, и крестьянами тоже. Отец, правда, дослужился до старшего лейтенанта, из училища вышел. И вот, представьте, Антонина Петровна Белозерская тоже из Ивановых-Суховых, тоже последняя в своем роде…

– Ха-ха-ха! Последняя в своем роде! Ха-ха! Как вы это завернули, – захихикал клерк.

Смуглый тоже усмехнулся. Арсений немного удивился, что у него вышло сказать довольно, хотя и не очень, остроумно.

– Представляете, я совсем не думал, когда говорил, – объяснил он, наконец, удивленно.

– Да понятно, понятно, – бодро поддакнул чиновник.

– А вы, Арсений, учились чему-нибудь там, у профессора? – вдруг спросил смуглый.

– Да… учился…

– А я вот ничему толком не учился.

– Да я тоже так, кое-как, – добавил Арсений, почти извиняясь. – Меня из-за болезни не могли нормально учить.

– Сидоровых знаете? – быстро спросил смуглый.

– Нет, не знаю совсем. Я ведь в России мало кого знаю. Это вы Сидоров?

– Да, я Сидоров, Кирилл.

– Кирилл? Это не те ли самые Сидоровы… – начал было с напускной важностью чиновник.

– Да, те, те самые, – быстро и с невежливым нетерпением перебил его смуглый, который вообще не обращал внимания на прыщавого клерка, а с самого начала говорил только с Арсением.

– Да… как же это? – удивился до крайности и чуть не вытаращил глаза чиновник, у которого все лицо сразу стало выражать что-то благоговейное, подобострастное и даже испуганное. – Это того самого Семена Кирилловича Сидорова, потомственного почетного гражданина, который месяц назад умер и два с половиной миллиона оставил?

– А ты откуда знаешь, что он два с половиной миллиона чистыми оставил? – перебил смуглый, не удостоив и на этот раз взглянуть на чиновника. – Ишь ведь! (подмигнул он Арсению), и что им с того, что они сразу в прихвостни лезут? А это правда, что вот отец мой умер, а я из Твери через месяц чуть ли не босиком домой еду. Ни брат-мерзавец, ни мать ни денег, ни сообщения – ничего не прислали! Как псу! В бреду в Твери весь месяц пролежал.

– А теперь миллиончик с лишним сразу получить придется, и это, по крайней мере, о, господи! – всплеснул руками чиновник.

– Ну чего ему, скажите пожалуйста! – раздраженно и злобно кивнул на него опять Кирилл. – Ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут кувыркайся передо мной.

– И буду, и буду кувыркаться.

– Вишь! Да ведь не дам, не дам, хоть целую неделю пляши!

– И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а перед тобой буду плясать. Польсти, польсти!

– Да чтоб тебя! – харкнул чернявый. – Пять недель назад я, как и ты, – повернулся он к князю, – с одним рюкзаком от отца из Твери к сестре рванул. Там свалился с температурой, а он без меня и помер. Инфаркт его скрутил. Царствие небесное, а меня чуть до смерти не забил! Веришь, князь, вот те крест! Не сбежал бы тогда, точно бы убил.

– А чем вы его так разозлили? – спросил князь, с особым интересом разглядывая миллионера в пуховике. И хотя в самом миллионе и в получении наследства было что-то примечательное, князя удивило и заинтересовало еще кое-что. Да и сам Родион почему-то охотно выбрал князя в собеседники, хотя нуждался в общении, казалось, больше машинально, чем душевно. Скорее от рассеянности, чем от искренности, от тревоги, от волнения, чтобы просто на кого-то смотреть и языком молоть. Казалось, он все еще в бреду, или, по крайней мере, в ознобе. Что же до клерка, так тот просто прилип к Родионову, дышать боялся, ловил и взвешивал каждое слово, будто искал бриллианты.

– Разозлился, да, может, и по делу, – ответил Родион, – но меня больше всего брат достал. Про мать нечего сказать, женщина старая, "Спас" смотрит, с бабками сидит, и как Борька-брат решит, так тому и быть. А он что же мне вовремя не сообщил? Понятно! Хотя, правда, я тогда в отключке был. Говорят, телегу отправили. Да телега-то к сестре и пришла. А она там тридцать лет в разводе и все с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашка не монашка, а еще хуже. Телеграммы она испугалась и, не читая, в МФЦ отнесла, так она там и лежит до сих пор. Только Конев, Василий Васильевич, помог, все переписал. С покрывала бархатного на гробу отца, ночью, брат кисти литые, золотые, срезал: "Они, мол, во какие деньги стоят". Да ведь он за это одно в тюрьму сесть может, если я захочу, потому что это осквернение. Эй ты, чучело огородное! – обратился он к клерку. – Как по закону: осквернение?

– Осквернение! Осквернение! – тут же поддакнул клерк.

– За это в тюрьму?

– В тюрьму, в тюрьму! Сразу в тюрьму!

– Они все думают, что я еще больной, – продолжал Родион князю, – а я, молча, еще больной, сел в такси, да и еду. Открывай ворота, братец Семен Семеныч! Он отцу покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я, правда, из-за Вероники Филипповны тогда отца разозлил, так это правда. Тут уж я сам виноват. Бес попутал.

– Из-за Вероники Филипповны? – подобострастно пробормотал клерк, будто что-то соображая.

– Да ведь не знаешь! – крикнул на него Родион в нетерпении.

– Да и знаю! – победоносно ответил клерк.

– Эвона! Да мало ли Вероник Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, сволочь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь тут же и прилипнет! – продолжал он князю.

– А может, и в курсе! – засуетился клерк. – Ляхов в теме! Вы, уважаемый, зря на меня наезжаете, а вдруг я докажу? Да, та самая Инна Филипповна, из-за которой ваш папаша хотел вас отлупить, а Инна Филипповна – это же Баранова, можно сказать, даже дама из высшего общества, ну, почти княгиня, и якшается с неким Зотовым, с Афанасием Петровичем, таким себе землевладельцем и олигархом, членом советов директоров и фондов, и тесно сотрудничает по этим вопросам с генералом Епанчиковым…

– Ни фига себе! Да ты… – наконец-то искренне удивился Рогожин. – Блин, да он реально в теме.

– Ляхов в курсе всего! Я, уважаемый, с Лихачевым Сашкой два месяца мотался, тоже после смерти отца, и все, ну, то есть, все злачные места и закоулки знаю, и без Ляхова, дошло до того, что никуда. Сейчас он в коллекторском агентстве работает, а тогда и Арман, и Каролину, и княгиню Пацкую, и Инну Филипповну имел возможность узнать, да и много чего еще.

– Инну Филипповну? А разве она с Лихачевым… – злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побелели и задрожали.

– Н-ничего! Н-н-ничего! Вообще ничего! – спохватился и затараторил клерк. – Н-никакими, то есть, деньгами Лихачев не мог ее заинтересовать! Нет, это не то, что Арман. Тут один Зотов. Да вечером в Большом или в каком-нибудь частном клубе в своей вип-ложе сидит. Офицеры там мало ли что между собой болтают, а и те ничего не могут подтвердить: "вот, мол, это та самая Инна Филипповна", и все, а насчет остального – ничего! Потому что и нет ничего.

– Да, все так, как ты говоришь, – мрачно подтвердил Руслан, нахмурившись. – Мне то же самое и Вадим говорил. Я тогда, князь, в старом отцовском пуховике через Тверскую бежал, а она из ЦУМа выходит, в "Майбах" садится. Меня как током прошибло. Встречаю Вадима, а он – не чета мне, ходит как менеджер из барбершопа, с айкосом в зубах, а мы у отца в кирзачах да на пустой гречке выросли. "Это, – говорит, – не для тебя, это, – говорит, – бизнес-леди, зовут ее Вероника Филипповна, фамилия Баранова, и живет с Игнатовым, а тот от нее избавиться не знает как, потому что совсем уже в возрасте, пятьдесят пять стукнуло, и жениться на первой красавице Москвы хочет". Тут он мне и подсказал, что сегодня же можешь Веронику Филипповну в Большом увидеть, на опере, в ложе ее, в бельэтаже, будет сидеть. А у нас, у отца, попробуй в оперу сходить – сразу скандал, убьет! Я, однако, на час тайком сбежал и Веронику Филипповну снова увидел; всю ночь не спал. Утром отец дает мне два депозита, по пять миллионов каждый, сходи, мол, продай, да семь с половиной миллионов в "Альфу" отнеси, заплати, а остаток с десяти миллионов, никуда не заходя, мне верни; буду ждать. Депозиты я продал, деньги взял, а в "Альфу" не пошел, а пошел, куда глаза глядят, в "Mercury", да на все бабки два кулона и выбрал, с бриллиантами, почти как грецкие орехи, четыреста тысяч должен остался, имя назвал, поверили. С кулонами я к Вадиму: "Так и так, идем, брат, к Веронике Филипповне". Пошли. Что у меня тогда под ногами, что передо мной, что вокруг – ничего не помню. Прямо к ней в пентхаус вошли, она сама вышла к нам. Я, то есть, не сказал, что это я самый и есть; а Вадим: "От Руслана, мол, Баранова, в память о встрече вчерашней; примите". Она открыла, посмотрела, усмехнулась: "Поблагодарите, говорит, вашего друга Руслана за его любезность", поклонилась и ушла. Ну, зачем я тогда не умер! Да если и пошел, то потому, что думал: "Все равно, живым не вернусь!" А обиднее всего мне показалось, что этот гад Вадим все себе присвоил. Я и ростом мал, и одет как курьер, стою, молчу, на нее глазами сверлю, потому что стыдно, а он – по последней моде, в "Dior", напомаженный, завитой, румяный, галстук от "Brioni", так и рассыпается в комплиментах, и, наверно, она его вместо меня приняла! "Ну, – говорю, как вышли, – ты у меня теперь тут даже не думай, понял?" Смеется: "А как ты теперь Семену Парфеновичу отчитываться будешь?" Я, правда, хотел сразу в Москву-реку, домой не заходя, да думаю: "Уже все равно", и как проклятый вернулся домой.

– Эх! Ух! – скривился чиновник, и даже дрожь его пробрала. – Да покойник не то что за десять миллионов, а за десять тысяч рублей на тот свет удавиться был готов, – кивнул он князю.

Кирилл с интересом изучал лицо Егорова; казалось, тот стал еще мрачнее.

– Откупился! – перебил Егоров. – Откуда знаешь? Мигом, – продолжал он, обращаясь к Кириллу, – все разведал, да еще и Борзов каждому встречному растрезвонил. Запер меня отец наверху, отчитал по полной. "Это, говорит, пока только подготовка, а ночью еще приду попрощаться". И что ты думаешь? Поехал старый хрен к Веронике Филипповне, в ноги ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она ему, в конце концов, шкатулку, швырнула: "Вот, говорит, тебе, старый козел, твои цацки, а они мне теперь в десять раз дороже, раз уж их из-под такого шухера Егор доставал. Кланяйся, говорит, и благодари Егора Семеновича". А я тем временем, с маминого благословения, у Сереги Протушина двадцать тысяч вымутил, да в Тверь на BlaBlaCar и рванул, да приехал в бреду; меня там бабки молитвами отпаивать принялись, а я сижу пьяный, да пошел потом по барам последние деньги спускать, да в отключке всю ночь на улице и провалялся, а к утру температура под сорок, да еще за ночь собаки покусали. Еле оклемался.

– Ну-с, ну-с, теперь запоет у нас Вероника Филипповна! – потирая руки, захихикал чиновник. – Теперь, сударь, что там подвески! Теперь мы такие компенсации выплатим…

– А то, если ты хоть раз про Веронику Филипповну что-то вякнешь, то, клянусь богом, отмутужу, несмотря на то, что ты с Лихачевым катаешься, – заорал Егоров, крепко схватив его за руку.

– А если отмутузишь, значит, и не отвергнешь! Бей! Отмутузил, и тем самым закрепил… А вот и приехали!

Действительно, подъезжали к вокзалу. Хотя Егоров и говорил, что уехал тихо, его уже ждали несколько человек. Они кричали и махали ему руками.

– Ишь, и Борзов тут! – пробормотал Егоров, глядя на них с торжествующей и даже злобной ухмылкой, и вдруг повернулся к Кириллу: – Кирилл, не знаю, за что я тебя полюбил. Может, потому, что в такую минуту встретил, да вот ведь и его встретил (он указал на Лебедева), а ведь не полюбил же его. Приходи ко мне, Кирилл. Мы эти кроссовки с тебя снимем, одену тебя в норковую шубу, самую крутую; костюм тебе закажу от Gucci, жилетку белую, или какую захочешь, денег полные карманы набью и… поедем к Веронике Филипповне! Придешь, или нет?

– Внимайте, Кирилл Николаевич! – внушительно и торжественно подхватил Лебедев. – Ой, не упускайте! Ой, не упускайте!..

Кирилл поднялся, вежливо протянул Егорову руку и любезно сказал:

– С огромным удовольствием приду и очень вас благодарю за то, что вы меня полюбили. Даже, может быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились и особенно, когда про компенсации рассказывали. Даже и прежде компенсаций понравились, хотя у вас и лицо такое угрюмое. Благодарю вас тоже за обещанную мне одежду и за шубу, потому мне действительно одежда и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня сейчас почти ни копейки нет.

– Деньги будут, к вечеру будут, приходи!

– Обязательно будут, непременно будут, – подхватил госслужащий, – еще до наступления темноты!

– А к дамам, князь, у вас интерес большой? Говорите сразу!

– Д-д-да нет! Я ведь… Вы, возможно, не в курсе, я из-за врожденного недуга с женщинами вообще не знаком.

– Ну, раз так, – воскликнул Рогожин, – совсем ты, князь, как блаженный, и таких, как ты, господь жалует!

– Таких господь жалует, – повторил чиновник.

– А ты за мной, строка, – приказал Рогожин Лебедеву, и все покинули вагон.

Лебедев добился своего. Вскоре шумная компания двинулась в сторону Вознесенского проспекта. Князю же нужно было идти к Литейной. Было промозгло и сыро; князь поинтересовался у прохожих, – до нужного ему адреса оставалось около трех километров, и он принял решение взять такси.

II.

Генерал-майор в отставке, Аркадий Петрович Зубов, проживал в собственном особняке, чуть поодаль от проспекта Энгельса, ближе к парку Сосновка. Помимо этого дома, значительную часть которого он сдавал в аренду, Зубов владел еще одним крупным зданием на улице Рубинштейна, приносившим стабильный доход. Вдобавок к этим двум объектам недвижимости, у него имелось прибыльное поместье в окрестностях Репино, а также небольшая фабрика в районе Кудрово.

В прошлом, как многие помнили, генерал Зубов занимался поставками продовольствия для армии. Теперь он активно участвовал и обладал влиятельным голосом в нескольких крупных инвестиционных фондах. Его репутация – человек с солидным капиталом, обширными деловыми связями и множеством проектов. В определенных кругах он стал практически незаменимым, в том числе и благодаря своим прошлым заслугам.

При этом всем было известно, что Аркадий Петрович Зубов – человек без высшего образования, выходец из семьи прапорщика; факт, который, безусловно, говорил в его пользу. Однако генерал, будучи человеком неглупым, не был лишен маленьких, вполне простительных слабостей и не любил, когда ему об этом напоминали. Но умным и проницательным человеком он, безусловно, являлся. Он придерживался стратегии не выделяться там, где нужно оставаться в тени, и многие ценили его именно за скромность, за умение знать свое место.

Если бы только эти судьи знали, что творилось порой в душе у Аркадия Петровича, так хорошо знавшего свое место! Несмотря на его богатый жизненный опыт и выдающиеся способности, он предпочитал представлять себя скорее исполнителем чужих идей, чем человеком со своим мнением, "беззаветно преданным" – куда катится мир? – даже русским и душевным. В связи с последним у него даже случались забавные истории; но генерал никогда не терял присутствия духа, даже в самых нелепых ситуациях. К тому же ему всегда везло, даже в картах, в которые он играл по-крупному и даже намеренно не скрывал эту свою маленькую слабость, которая во многих случаях оказывалась весьма полезной, а наоборот, выставлял ее напоказ. Круг его общения был, разумеется, весьма разношерстным, во всяком случае, "элитным". Но все еще было впереди, время шло, время все расставляло по своим местам, и все должно было прийти со временем и своим чередом.

Да и годами генерал Зубов был еще, как говорится, в самом расцвете сил, то есть пятидесяти семи лет, не больше, что, безусловно, является прекрасным возрастом, возрастом, с которого по-настоящему начинается настоящая жизнь. Здоровье, свежий цвет лица, крепкие, хотя и немного пожелтевшие зубы, коренастое, крепкое телосложение, озабоченное выражение лица по утрам на совещаниях, веселое по вечерам за покером или в гостях у влиятельных персон – все способствовало его нынешним и будущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами.

Генерал Аркадий Петрович гордился своей семьей, хотя и понимал, что не все в ней идеально. Но именно в семье он видел главный смысл жизни, источник надежд и стимул двигаться вперед. Что может быть важнее и священнее родительских целей? К чему еще привязаться сердцем, как не к семье? Семья генерала состояла из жены и трех взрослых дочерей. Аркадий Петрович женился рано, еще будучи старшим лейтенантом, на девушке практически его возраста, не отличавшейся ни красотой, ни особым образованием. Приданое ее составляло всего пятьдесят душ крепостных, но именно они стали фундаментом его дальнейшего благосостояния. Впрочем, генерал никогда не жалел о раннем браке, не считал его ошибкой молодости. Жену он уважал, а порой даже побаивался, что, в сущности, было проявлением любви.