Глиняный круг

— Мало людей, — сказал Чугунов инженеру, — это каторга, а не работа — время всю пользу сожрет.

— Биржа труда обещала прислать пятьдесят человек, хотя я просил сто, — ответил инженер. — Но отвечать за все работы будем только вы и я: вы — ведущая бригада.

— Вести мы не будем. А будем равняться на всех. Лишь бы люди пришли.

Игорь, молча, вонзил лопату в плотную глину, лицо выражало лишь усталую сосредоточенность. Кирилл тоже принялся копать, вкладывая всю силу в каждый удар. Он старался верить, что будущее поколение сможет найти покой в этом новом доме, смотреть из окон на обновленный мир. Тысячи травинок, корешков и мелких убежищ насекомых он уничтожал, работая в узкой траншее. Но Игорь уже перешел к лому, разбивая нижние слои затвердевшей почвы. Разрушая старую землю, Игорь не пытался понять ее.

Осознавая малочисленность бригады, Игорь спешил разбить вековую почву, направляя всю энергию тела в удары по мертвой земле. Сердце билось ровно, спина обливалась потом, под кожей не было жира – старые вены и органы были близко к поверхности. Когда-то он был молод, и девушки любили его за мощное тело, которое он не берег. Многие нуждались в нем как в защите и тепле. Но он хотел защитить слишком многих, чтобы самому что-то почувствовать. Тогда женщины и друзья покидали его из ревности. Игорь, тоскуя по ночам, выходил на площадь и переворачивал торговые палатки, за что сидел в тюрьме и пел песни летними вечерами.

К полудню Кирилл копал все меньше и медленнее, раздражаясь от работы. От бригады он отстал, только один худой рабочий трудился медленнее. Этот отстающий был угрюм, слаб, пот стекал по его лицу, обросшему редкими волосами. Поднимая землю на край а, он кашлял и сплевывал мокроту, а потом закрывал глаза, словно хотел уснуть.

– Ершов! – крикнул ему Соколов. – Опять плохо?

– Опять, – ответил Ершов тихим голосом.

– Жируешь, – сказал Соколов. – Будем тебя класть спать на стол под лампу, чтобы тебе было стыдно.

Ершов посмотрел на Соколова красными глазами и промолчал.

– За что он тебя? – спросил Кирилл.

Ершов вынул соринку из носа и посмотрел в сторону, словно тосковал о свободе, но ни о чем не думал.

– Они говорят, – ответил он, – что у меня нет женщины, что я ночью под одеялом сам себя люблю, а днем от пустоты тела не гожусь. Они ведь все знают!

Денис снова копал ту же суглинистую почву, понимая, что глины и земли вокруг еще немерено – нужна целая вечность, чтобы трудом и забвением одолеть этот мир, скрывающий в своей тьме суть бытия. А может, проще придумать смысл жизни в голове? Вдруг случайно догадаешься или ощутишь его тоскливым чувством.

– Семенов, – сказал Денис, теряя терпение, – лучше я буду думать без работы. Все равно весь мир до дна не перекопаешь.

– Не придумаешь, – не отрываясь, ответил Семенов, – у тебя не будет памяти материи, и ты станешь как Козлов, сам себя думать, как зверь.

– Чего ноешь, сиротинушка! – отозвался Чирков спереди. – Смотри на людей и живи, пока живется.

Денис посмотрел на людей и решил как-нибудь жить, раз они терпят и живут. Он вместе с ними родился и умрет в свое время вместе с ними.

– Козлов, ложись лицом вниз, передохни! – сказал Чирков. – Кашляет, вздыхает, молчит, горюет! Так могилы роют, а не дома.

Но Козлов не любил чужую жалость. Он сам украдкой погладил свою больную грудь под курткой и продолжил копать плотный грунт. Он все еще верил в наступление жизни после постройки этих домов и боялся, что его туда не примут, если он предстанет жалким нетрудовым элементом. Только одно чувство волновало Козлова по утрам – его сердце билось с трудом, но он надеялся жить в будущем хотя бы маленьким кусочком сердца. Однако из-за слабости груди ему приходилось во время работы гладить себя поверх костей и шептать, уговаривая потерпеть.

Уже наступил полдень, а биржа труда не прислала новых землекопов. Ночной сторож выспался, сварил картошку, полил ее яйцом, добавил масла, вчерашней каши, посыпал сверху для красоты укропом и принес в котелке эту сборную солянку для восстановления сил артели.

Ели молча, не глядя друг на друга и без жадности, не придавая значения еде, словно сила человека исходит из одного сознания.

Инженер совершил свой ежедневный обход разных обязательных учреждений и явился на . Он постоял в стороне, пока люди доели все из котелка, и сказал:

– В понедельник будет еще сорок человек. А сегодня суббота: вам пора заканчивать.

– Как это заканчивать? – спросил Чирков. – Мы еще куб или полтора выкинем, рано заканчивать.

– А надо заканчивать, – возразил прораб. – Вы уже работаете больше шести часов, есть закон.

– Этот закон для одних уставших элементов, – возразил Чирков, – а у меня еще немного сил осталось до сна. Кто как думает? – спросил он у всех.

– До вечера далеко, – сообщил Семенов, – чего жизни зря пропадать, лучше сделаем дело. Мы ведь не животные, мы можем жить ради энтузиазма.

– Может, природа нам что-нибудь покажет внизу, – сказал Денис.

– И то! – произнес неизвестно кто из рабочих.

Инженер опустил голову. Он боялся пустого домашнего времени, не знал, как ему жить одному.

– Тогда и я пойду порисую немного и сваи пересчитаю еще раз.

— Ладно, чертите там свои планы, — согласился Куликов. — Все равно уже вырыт, вокруг тоска зеленая. Закончим это дело, тогда и заживем по-человечески, отдохнем.

Начальник участка медленно отошел. Вспомнилось детство, как перед праздниками уборщица мыла полы в подъезде, мать наводила порядок в квартире, а за окном лил тоскливый дождь, и он, маленький, не знал, куда себя деть, и становилось грустно и одиноко. Сейчас тоже погода ни к черту, над городом нависли серые тучи, и во всей стране будто генеральную уборку затеяли в преддверии светлого будущего. Радоваться пока рано, да и незачем. Лучше сесть, подумать и набросать эскизы этого самого дома будущего.

Сытый жизнью, Антонов почувствовал прилив энергии, и его и без того немаленький ум, казалось, увеличился вдвое.

— Всем, как говорится, рулят, а жрать любят, — заявил Антонов. — Хозяин бы себе давно уже дом отгрохал, а вы тут помрете на этой стройке века.

— Антонов, ты хамло! — отрезал Сафронов. — На кой тебе этот дом, если ты только о себе и думаешь? Радуешься, что пузо набил?

— А почему бы и не порадоваться? — огрызнулся Антонов. — Кто меня хоть раз пожалел? Терпи, мол, пока олигархи не сдохнут. Теперь вроде как все, справедливость восторжествовала, а я опять один в своей однушке, и тоска меня грызет!

У Игнатова защемило сердце от жалости к Антонову.

— Тоска — это не страшно, товарищ Антонов, — сказал он. — Это значит, что мы, простой народ, весь мир чувствуем. А счастье... оно еще где-то там, впереди. От счастья, может, еще хуже будет!

Игнатов и остальные снова взялись за работу. Солнце еще высоко стояло, и птицы жалобно щебетали в воздухе, не радуясь, а ища корм. Ласточки низко летали над копающими землю людьми, их крылья устало шуршали, и под пухом и перьями чувствовалась усталость. Они летали с самого утра, не зная отдыха, чтобы накормить птенцов. Игнатов поднял мертвую птицу, упавшую с неба. Она была вся мокрая от пота. Когда Игнатов ощипал ее, чтобы рассмотреть, в руках осталась жалкая, измученная жизнью тушка. Игнатов не жалел себя, разбивая твердую землю. Здесь будет дом, в котором люди будут прятаться от невзгод и кормить птиц, живущих на улице.

Куликов, не замечая ни птиц, ни неба, не думая ни о чем, тяжело бил ломом по земле, и его тело истощалось в глинистой яме, но он не чувствовал усталости, зная, что ночью во сне его силы восстановятся.

Измученный Антонов сел на землю и начал рубить топором торчащий из земли известняк. Он работал, не помня ни времени, ни места, вкладывая остатки своей энергии в камень, который он рассекал. Камень нагревался, а Антонов постепенно остывал. Он мог бы так и умереть незаметно, и этот камень стал бы его бедным наследством для будущих поколений. Штаны Антонова задрались, обнажив худые ноги, обтянутые кожей, и острые кости голеней проступали сквозь нее, как зазубренные ножи. Игнатов почувствовал от этих беззащитных костей тоскливую тревогу, боясь, что они прорвут тонкую кожу и вылезут наружу. Он ощупал свои ноги в тех же местах и сказал всем:

— Хватит копать на сегодня! А то переработаете, помрете, и кто тогда станет людьми? — крикнул кто-то.

Игнат не ответил. Вечерело: вдали поднималась синяя мгла, предвещая сон и прохладу, и над землей нависала тоскливая, безжизненная высь. Тихон все так же долбил камень, не отрывая взгляда, и его уставшее сердце, наверное, билось еле слышно.

* * *

Надзиратель за строительством всеобщего дома вышел из своего вагончика-офиса в ночной темноте. был пуст, бригада рабочих спала в бараке, тесно прижавшись друг к другу, и лишь тусклый свет ночника пробивался сквозь щели, освещая пространство на случай беды или для того, кто вдруг захочет пить. Инженер Захаров подошел к бараку и заглянул внутрь сквозь дыру от сучка; у стены спал Артем, его распухшая от напряжения рука лежала на животе, и все его тело гудело в глубоком сне; босой Тихон спал с открытым ртом, его горло клокотало, словно воздух проходил сквозь густую темную кровь, а из полуоткрытых бледных глаз текли редкие слезы от кошмара или неведомой печали.

Захаров оторвал взгляд от щели и задумался. Вдали светились огни ночной стройки завода, но Захаров знал, что там нет ничего, кроме мертвых стройматериалов и уставших, бездумных людей. Он придумал этот всеобщий дом вместо старого города, где до сих пор люди живут, отгородившись дворами; через год весь местный пролетариат выедет из этого мещанского города и заселит монументальный новый дом. А через десять или двадцать лет другой инженер построит в центре мира башню, куда войдут на вечное, счастливое поселение трудящиеся всей планеты. Захаров мог бы уже сейчас представить, какое произведение статической механики, с точки зрения искусства и целесообразности, следует поместить в центре мира, но не мог предвидеть устройство души обитателей общего дома посреди этой равнины, и тем более вообразить жителей будущей башни посреди всемирной земли. Каким тогда будет тело у молодежи и от какой волнующей силы начнет биться сердце и думать ум?

Захаров хотел это знать уже сейчас, чтобы не зря строились стены его зодчества; дом должен быть населен людьми, а люди наполнены той избыточной теплотой жизни, которую однажды назвали душой. Он боялся возводить пустые здания — те, в которых люди живут лишь из-за непогоды.

Захаров замерз от ночной сырости и спустился в , где царила тишина. Некоторое время он посидел в глубине; под ним был камень, сбоку возвышался срез грунта, и было видно, как на слое глины лежит почва. Всегда ли из основания образуется надстройка? Каждое ли производство жизненного материала дает дополнительным продуктом душу в человеке? А если производство улучшить до точной экономии — будут ли происходить из него побочные, неожиданные продукты?

Инженер Градов еще с юности ощутил предел своего разумения, словно глухая стена выросла перед его мыслящим сознанием. С тех пор его терзало это ощущение границы, и он утешался лишь тем, что самое сокровенное устройство материи, из которой создан мир и человек, ему доступно – вся необходимая наука осталась до этой стены, а за ней лишь скука и пустота. Но любопытство не давало покоя: а вдруг кто-то уже перешагнул эту черту? Градов снова подошел к стене времянки, где жили рабочие, и, пригнувшись, посмотрел на спящего соседа, пытаясь уловить в нем что-то новое, неведомое. Но в полумраке почти ничего не было видно, керосиновая лампа догорала, и слышалось лишь ровное, тяжелое дыхание. Градов вышел из барака и отправился бриться в круглосуточную парикмахерскую; в минуты тоски ему необходимо было прикосновение чужих рук.

Уже после полуночи Градов вернулся в свою съемную квартиру – небольшой домик в заброшенном фруктовом саду, распахнул окно в темноту и присел на стул. Легкий ветерок иногда шевелил листву, но вскоре все стихало. Где-то за садом кто-то шел и напевал; наверное, бухгалтер возвращался с курсов повышения квалификации, или просто кому-то не спалось.

Вдали, одиноко и безнадежно, мерцала тусклая звезда, и ближе она уже не станет. Градов смотрел на нее сквозь грязный воздух, время тянулось, и его терзали сомнения:

– Может, мне просто исчезнуть?

Градов не видел никого, кому он был бы настолько нужен, чтобы стоило цепляться за жизнь до самой смерти. Вместо надежды оставалось лишь терпение, и где-то за чередой бессонных ночей, за увядшими и вновь расцветшими садами, за встреченными и забытыми людьми ждет его свой час, когда придется лечь в больничную койку, отвернуться к стене и умереть, так и не сумев выплакаться. В мире останется только его сестра, но она родит ребенка, и любовь к нему заглушит печаль по умершему брату.

– Лучше я уйду, – подумал Градов. – Мной пользуются, но никто не рад. Завтра напишу последнее письмо сестре, надо купить конверт утром.

И, решив покончить с собой, он лег в кровать и заснул с облегчением от равнодушия к жизни. Не успев насладиться этим чувством, он проснулся в три часа ночи, включил свет и сидел в тишине, окруженный яблонями, до самого рассвета, а потом открыл окно, чтобы услышать пение птиц и шаги прохожих.

После общего подъема в барак к землекопам пришел незнакомый человек. Из всех рабочих его знал только Кузнецов благодаря своим прошлым конфликтам. Это был товарищ Зимин, председатель окружного профсоюза. У него было уже немолодое лицо и сутулая спина – не столько от возраста, сколько от груза ответственности; поэтому он говорил отечески и почти все знал или предвидел.

«Ничего, – обычно говорил он в трудные моменты, – исторически счастье все равно неизбежно наступит». И понуро опускал голову, в которой, казалось, уже не осталось места для мыслей.

Около начатого а Игорь остановился, глядя на землю с выражением, как будто это был сложный производственный процесс.

– Темпы у вас черепашьи, – обратился он к рабочим. – Что вы, силы бережете? Социализм и без вас обойдется, а вы без него просто так проживете и помрете.

– Мы, Игорь Петрович, как говорится, стараемся, – ответил Андрей.

– Где же вы стараетесь?! Только одну яму выкопали!

Смущенные упреком Игоря, рабочие молчали. Они понимали: он прав – нужно быстрее копать и строить, иначе умрешь и не успеешь. Пусть сейчас жизнь утекает, как дыхание, но, построив дом, можно организовать ее на будущее, для неподвижного счастья и для детей.

Игорь посмотрел вдаль – на равнины и овраги. Где-то там рождаются ветры, собираются холодные тучи, плодится всякая мошкара и болезни, зреют коварные планы у недоброжелателей и дремлет провинциальная отсталость, а рабочий класс живет один, в этой тоскливой пустоте, и должен за всех все придумать и сделать своими руками основу долгой жизни. И стало Игорю жаль свои профсоюзы, и он почувствовал в себе тягу к трудящимся.

– Я вам, товарищи, постараюсь выбить какие-нибудь льготы по профсоюзной линии, – пообещал Игорь.

– А где ты эти льготы возьмешь? – спросил Сергей. – Мы их сначала должны заработать и тебе отдать, а ты нам.

Игорь посмотрел на Сергея своими печальными, все предвидящими глазами и пошел в город, на работу. Следом за ним пошел Андрей и, немного отстав, сказал:

– Игорь Петрович, у нас тут Олег устроился, а у него направления из центра занятости нет. Вы его, как говорится, должны обратно отправить.

– Не вижу тут никакого противоречия – сейчас рабочих рук не хватает, – заключил Игорь и оставил Андрея в недоумении. А Андрей тут же начал терять пролетарскую веру и захотел пойти в город, чтобы писать там жалобы и создавать разные конфликты ради организационных успехов.

До полудня время шло спокойно: никто из начальства или технадзора на не приходил, и земля углублялась под лопатами, подчиняясь только силе и терпению землекопов. Олег иногда наклонялся, поднимал камешек или комок слежавшейся земли и клал его в карман. Его радовало и волновало почти вечное пребывание камешка в глине, в темноте: значит, ему есть смысл там находиться, тем более должен жить человек.

После полудня Андрею стало трудно дышать – он пытался вздыхать глубоко и серьезно, но воздух не проникал, как раньше, до живота, а оставался на поверхности. Андрей сел на край ямы и коснулся руками своего осунувшегося лица.

– Что, расклеился? – спросил его Сергей. – Тебе для здоровья надо бы в спортзал записаться, а ты все конфликты любишь: мыслишь устарело.

Громов, не давая себе передышки, крушил кувалдой бетонную плиту, не задумываясь ни о чем, не давая волю чувствам. Он не представлял, зачем ему жить иначе – иначе либо вором станешь, либо усомнишься в правильности пути.

– Егоров опять сдал! – сказал Громову Сорокин. – Не выдержит он нашего светлого будущего: чего-то ему не хватает!

Тут Громов сразу задумался, потому что его жизни больше некуда было деваться, раз работа в земле закончилась. Он прислонился мокрой спиной к откосу а, посмотрел вдаль и попытался что-то вспомнить – больше он ни о чем не мог думать. Рядом с ом, в небольшом овраге, росла редкая трава и лежал серый песок. Нещадное солнце щедро тратило свое тепло на каждую мелочь этой унылой местности, и оно же, благодаря дождям, когда-то вырыло этот овраг, но в нем еще не было никакой пользы для общего дела. Чтобы проверить свои мысли, Громов пошел в овраг и измерил его привычными шагами, ровно дыша для счета. Овраг идеально подходил для нужд а, нужно было только выровнять склоны и углубить его до водоупорного слоя.

– Пусть Егоров пока отлежится, – сказал Громов, вернувшись. – Мы пока копать не будем, а перенесем сюда бытовку в овраг и оттуда ее поднимем: Егоров успеет поправиться.

Услышав Громова, многие перестали копать и сели передохнуть. Но Егоров уже немного оправился от усталости и хотел пойти к Зайцеву и сказать, что копать больше не будут и нужно принимать какие-то меры. Предвкушая пользу, которую он принесет, Егоров заранее радовался и чувствовал себя лучше. Однако Сорокин остановил его, как только он тронулся с места.

– Ты чего, Егоров, решил в интеллигенты податься? Вон они сами к нам спускаются.

Зайцев стоял у а, перед ним были незнакомые люди. Он отправил сообщение сестре и теперь хотел усердно работать, заниматься текущими делами и строить что угодно, лишь бы не тревожить свое сознание, в котором он установил особое равнодушие, сродни смерти и чувству одиночества по отношению к окружающим. С особой нежностью он относился к тем, кого раньше недолюбливал – теперь он видел в них чуть ли не главный смысл своей жизни и пристально вглядывался в чужие и знакомые глупые лица, волнуясь и не понимая.

Незнакомые люди оказались новыми работниками, которых прислал Белов для ускорения темпов. Но рабочими они не были: Громов сразу, не приглядываясь, понял, что это переученные офисные сотрудники, какие-то степные отшельники и люди, привыкшие тихо идти за лошадью; в них не было никакого рабочего таланта, они скорее были способны лежать на спине или как-то иначе бездельничать.

Зайцев поручил Громову расставить новых работников по у и обучить их, потому что нужно уметь жить и работать с теми людьми, которые есть.

– Это для нас ерунда, – заявил Сорокин. – Мы их отсталость быстро в активность превратим.

— Верно, верно, — проговорил Прушин, проникшись доверием, и двинулся за Щукиным к балке.

Щукин объяснил, что балка – это почти готовый , и с её помощью можно сохранить слабых работников для будущего. Прушин согласился, ведь он все равно покинет этот мир раньше, чем завершится стройка.

— А меня терзает научное сомнение, — произнес Сафронов, сморщив свое учтиво-сознательное лицо. Все невольно обратили на него внимание. Сафронов окинул взглядом присутствующих с улыбкой всезнающего ума. — Откуда у товарища Щукина такое глобальное видение? — медленно проговорил Сафронов. — Или его в детстве особо поцеловали, что он балку предпочитает мнению ученого? Почему ты, товарищ Щукин, так много думаешь, а я с товарищем Прушиным слоняюсь, как школьник между уроками, и не вижу перспектив!

Щукин был слишком мрачен для хитрости и ответил прямо:

— Жить негде, вот и думаешь головой.

Прушин посмотрел на Щукина, как на неприкаянного страдальца, затем попросил провести разведочное бурение в балке и удалился в свой кабинет. Там он погрузился в кропотливую работу над вымышленными деталями общегородского проекта, чтобы ощутить предметы и забыть о людях в своих воспоминаниях. Спустя пару часов Ерофеев принес ему образцы грунта из разведочных скважин. «Наверное, он знает смысл природной жизни», — тихо подумал Ерофеев о Прушине и, снедаемый своей неизбывной тоской, спросил:

— А вы не знаете, почему так устроен мир?

Прушин задержал взгляд на Ерофееве: неужели они все станут интеллигенцией, неужели капитализм породил нас недоучками, — боже мой, какое у него уже сейчас тоскливое лицо!

— Не знаю, — ответил Прушин.

— А вам бы следовало это узнать, раз вас так старались учить.

— Нас учили каждого какой-то мертвой части: я знаю глину, предел прочности и механику покоя, но плохо разбираюсь в технике и не понимаю, почему бьется сердце у животного. Целостную картину или внутреннее устройство — нам не объяснили.

— Зря, — заключил Ерофеев. — Как же вы так долго жили? Глина хороша для кирпича, а для вас ее мало!

Прушин взял в руку образец грунта из балки и сосредоточился на нем — он хотел остаться наедине с этим темным комком земли. Ерофеев отступил к двери и исчез за ней, бормоча про себя свою печаль.

Инженер Тихомиров, изучив пробы грунта, долго, словно по заданной программе, продолжал вычисления. Разум, освобожденный от всяких надежд и стремлений, машинально выдавал результаты. Раньше, когда жизнь казалась наполненной смыслом и даже счастьем, Тихомиров подошел бы к оценке прочности почвы менее скрупулезно. Теперь же он находил утешение в бесконечной заботе о деталях, в погружении в мир механизмов и расчетов, заменяющих ему утраченные дружбу и человеческую привязанность. Техническое обеспечение надежности будущего строения дарило Тихомирову холодное спокойствие, граничащее с удовольствием. Чертежи и схемы вызывали в нем интерес, более стойкий и глубокий, чем товарищеское общение с коллегами. Безмолвное вещество, не нуждающееся ни в движении, ни в жизни, ни в смерти, заменяло Тихомирову что-то давно забытое и необходимое, словно образ потерянной возлюбленной.

Закончив свои вычисления, Тихомиров обеспечил абсолютную прочность будущего муниципального жилого комплекса и почувствовал облегчение от надежности материала, призванного защитить людей, до сих пор вынужденных ютиться где попало. Внутри него стало легко и тихо, словно он проживал не унылую, предсмертную жизнь, а ту самую, о которой когда-то шептала ему мать, но которую он потерял даже в воспоминаниях.

Не нарушая своего умиротворения и легкой отрешенности, Тихомиров покинул временный офис стройки. Летний день клонился к закату, природа погружалась в вечернюю пустоту. Все вокруг постепенно замирало: птицы укрывались в гнездах, люди спешили домой, над дальними дачными участками вился дымок, где уставшие садоводы хлопотали у мангалов, готовясь к ужину и смиренно ожидая конца своего трудового дня. На месте а было пусто, бригада землекопов перешла на работы по укреплению оврага, и сейчас вся активность переместилась туда. Тихомирову вдруг захотелось оказаться в центре огромного города, где жизнь не замирает ни на минуту, где люди думают, спорят, ищут ответы, где по вечерам светятся витрины круглосуточных магазинов, источая ароматы кофе и свежей выпечки, где можно встретить незнакомую женщину и проговорить с ней всю ночь, ощущая странное счастье близости и понимания, когда хочется жить вечно в этом состоянии тревоги и надежды; а утром, попрощавшись на опустевшей улице, разойтись в предрассветном тумане без обещания новой встречи.

Тихомиров присел на скамейку возле офиса. Когда-то так же он сидел у дома своих родителей. Летние вечера не изменились с тех пор, и он любил наблюдать за прохожими. Некоторые вызывали у него симпатию, и он жалел, что не все люди знакомы друг с другом. Одно чувство жило в нем до сих пор: однажды, в такой же вечер, мимо дома его детства прошла девушка, и он не мог вспомнить ни ее лица, ни год этого события, но с тех пор он всматривался во все женские лица и ни в одном из них не узнавал ту, которая, исчезнув, все же осталась его единственной близкой душой и так близко прошла, не остановившись.

После закрытия завода "Красный Богатырь" по всей области завывали ветры перемен, но теперь стихли: началась новая эра, и люди спали в тревожной тишине. Муниципальная охрана патрулировала периметр рабочих кварталов, следя, чтобы сон был крепок и дал сил для завтрашней подработки. Не смыкали глаз только ночные сторожа да безногий колясочник, которого Кирилл встретил, когда приехал в этот забытый богом райцентр. Сегодня он катил на своей дребезжащей тележке к Игорю Сергеевичу Скворцову, чтобы получить от него свою долю, за которой он приезжал раз в неделю.