- -
- 100%
- +
Когда всё рушится
Yuai Choksahwat
Серия «Книга времени»
Лев Николаевич
Толстой
Война и мир
Государственное издательство
«Художественная литература»
Москва, 1937—1940
Электронное издание осуществлено в рамках краудсорсингового проекта
«Весь Толстой в один клик»
Организаторы:
Государственный музей Л.Н. Толстого
Музей-усадьба «Ясная Поляна»
Компания ABBYY
Подготовлено на основе электронных копий томов 9–12 Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого, предоставленных
Российской государственной библиотекой
Электронное издание 90-томного собрания сочинений Л.Н. Толстого доступно на портале
www.tolstoy.ru
Предисловие и редакционные пояснения к томам 9–12 Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого можно прочитать в настоящем издании
Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам info@tolstoy.ru
Предисловие к электронному изданию
Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л.Н.Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и
координации
Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л.Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте
readingtolstoy.ru
к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры
тома и отдельные произведения
публикуются в электронном виде на сайте
tolstoy.ru
.
В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л.Н. Толстого.
Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»
Фекла Толстая
Перепечатка разрешается безвозмездно
--------------
ВОЙНА И МИР
(1863—1869, 1873)
РЕДАКТОРЫ:
Г. А. ВОЛКОВ
М. А. ЦЯВЛОВСКИЙ
Размер подлинника
ТОМ ПЕРВЫЙ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
I.
— Ну, здравствуйте, здравствуйте. Я вижу, что вы удивлены,
[2]
садитесь и рассказывайте.
— Эй, мистер Принц! — начал Феликс. — Генуя и Луккье больше не являются частями империи Бонапартов. Нет, я предупреждаю вас: если вы не скажете мне, что у нас война, если вы продолжите оправдывать все безобразия, все жестокости этого антихриста (мне кажется, что это так), — я перестану считать вас моим другом, моим верным рабом, как вы говорите.
[1] Перевод: «Ну, здравствуйте, здравствуйте. Я вижу, что вы удивлены,
[2]
садитесь и рассказывайте.»
Так говорила Анна Павловна Смирнова в июле 2023 года, известная фрейлина и приближенная к императрице Екатерине Викторовне. Она встречала важного чиновника князя Сергея, первого приехавшего на её вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у неё был грипп – как она говорила (тогда грипп только начинал распространяться).
Записочки с красными печатями были разосланы утром:
«Если вам есть время, М. князь Сергеев, и если вы не боитесь посетить меня в этот вечер, я буду рада видеть вас между семью и десятью часами.
Анна Смирнова».
— Какая же это была сильная инфекция!
— отвечал князь Сергей, вошедший в её гостиную. Он был одет в современный деловой костюм, но его лицо оставалось спокойным и официальным.
Князь говорил на изысканном французском языке, который наши деды использовали не только для разговоров, но и для мыслей. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ей руку и уселся на диван.
— Прежде всего скажите мне, как вы себя чувствуете, дорогая?
— Успокойте меня, — сказал он, не изменяя своего спокойного тона. — Вы здоровы хотя бы физически?
— Как можно быть здоровой, когда нравственно страдаешь? Разве можно оставаться спокойной в такое время?
— Вы будете со мной весь вечер?
— А праздник посольства Англии? Сегодня среда. Мне нужно появиться там.
— Я думала, что праздник отменен. Эти праздники и фейерверки становятся всё более утомительными.
— Если бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, — сказал князь Сергей, как всегда говоря вещи, которым он не верил.
— Не мучайте меня. Что решили по поводу депеши Новосильцова?
— Как вам сказать? — холодно ответил князь. — Что решили? Мы решили, что Бонапарт сжег свои корабли, и вероятно, мы тоже будем их сжигать.
Князь Сергей говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пьесы. Анна Павловна Смирнова, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов. Быть энтузиасткой стало её общественным положением, и иногда она делалась энтузиасткой даже тогда, когда этого не хотела. Сдержанная улыбка на её лице выражала постоянное сознание своего недостатка, от которого она не могла отказаться.
В середине разговора Анна Павловна начала горячиться.
— Ах, не говорите мне о войне с Украиной! Я ничего не понимаю в политиках, но Украина никогда не хотела войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницей Европы. Нашему благородному и честному президенту предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание победить революцию, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника. На кого нам надеяться, я вас спрашиваю?.. Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души президента Павла. Она отказалась очистить Мальту. Они хотят видеть заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцову?.. Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего президента, который ничего не хочет для себя и всё хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И то, о чем они обещали, так и не сбылось! Польша уже объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него... И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Эта прусская нейтралитет — просто ловушка.
[9]
Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого президента. Он спасет Европу!.. — Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своей горячностью.
— Я думаю, — сказал князь улыбаясь, — что если бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие польского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?
— Сейчас. А propos, — прибавила она, опять успокоившись, — нынче у меня два очень интересных человека: виконт де Мортемарт, он союзник монморансиев по линии роханов, одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом аббат Морио:
[11]
вы знаете этот глубокий ум? Он был принят президентом. Вы знаете?
— А! Я очень рад буду, — сказал князь. — Скажите, — прибавил он, как будто только что вспомнив что-то и особенно-небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главной целью его посещения, — правда, что императрица-мать
[12]
желает назначить барона Функе первым секретарем в Вену? Это бедняга, этот барон, судя по всему.
[13]
— Князь Василий хотел определить сына на это место, которое через императрицу Марию Феодоровну старались доставить барону.
Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить о том, что угодно или нравится императрице.
— Барон фон Функ был рекомендован императрице матерью,
— только и сказала она сухим, грустным тоном. В то время как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг приняло глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью — так бывало каждый раз, когда она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что императрица высоко ценила барона Функа,
— и опять взгляд ее подернулся грустью.
Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственной ей придворной и женской ловкостью и быстротою такта, захотела щелкнуть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.
— Но говоря о вашей семье,
— сказала она, — знаете ли, что ваша дочь с тех пор, как выезжает, вызывает восхищение всего общества. Ее считают красивой, как солнце.
Князь наклонился в знак уважения и признательности.
— Я часто думаю,
— продолжала Анна Павловна после минутного молчания, придвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, как будто выказывая этим, что политические и светские разговоры кончились и теперь начинается задушевный: — я часто думаю, как иногда несправедливо распределяется счастье жизни. За что судьба дала вам таких двух славных детей (исключая Анатолия, вашего меньшего, я его не люблю, — вставила она безапелляционно, приподняв брови) — таких прелестных детей? А вы, право, менее всех цените их и потому они вам не нужны.
И она улыбнулась своей восторженной улыбкой.
— Что ж, — сказал князь. — Ладно, я понимаю. Но Lafater говорил бы, что у меня нет душевного чутья отцовства,
— добавил он с небрежным видом.
— Перестаньте шутить, — сказала Анна Павловна. — Я хотела серьезно поговорить с вами. Знаете, я недовольна вашим меньшим сыном. Между нами будь сказано (лицо ее приняло грустное выражение), о нем говорили у императрицы и жалеют вас...
Князь Василий не отвечал, но она молча, значительно глядя на него, ждала ответа. Князь поморщился.
— Что же мне делать? — сказал он наконец. — Вы знаете, я сделал для их воспитания все, что может отец, и оба вышли полными неудачников.
— Ипполит, по крайней мере, покойный дурак, а Анатоль — беспокойный. Вот одно различие,
— сказал он, улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обычно, и при этом особенно резко выказывая в сложившихся около его рта морщинах что-то неожиданно грубое и неприятное.
— И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отцом, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас,
— сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.
— Я ваш верный раб, и только вам могу это признаться. Мои дети — это цепи моей жизни.
— Это мой крест. Я так себе объясняю.
— Что ж,..
— Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе.
Анна Павловна задумалась.
— Вы никогда не думали о том, чтобы женить вашего блудного сына Анатолия. Говорят, — сказала она, — что старые девицы любят обсуждать браки.
[23]
Я еще не чувствую за собою этой слабости, но у меня есть одна милая девушка,
[24]
которая очень несчастлива с отцом. Это наша родственница Принцесса Болконская. — Князь Василий не ответил, хотя быстро сообразивший светской человек показал движением головы, что принял эти слова к размышлению.
— Нет, вы знаете ли, этот Анатолий мне стоит 40 000 в год, — сказал он, видимо, не в силах удержать печальный ход своих мыслей. Он помолчал.
— Что будет через пять лет, если это продолжится? Вот преимущество быть отцом.
[26]
Она богата, ваша княжна?
— Отец очень богат и скуп. Он живет в деревне. Знаете, этот известный князь Болконский, отставленный еще при покойном императоре и прозванный «прусским королем». Он умный человек, но со странностями и тяжелый. — Леди Принцесса очень несчастлива, как камни.
[27]
У нее есть брат, который недавно женился на Лише Мейнен, адъютант Кутузова. Он будет здесь сегодня.
— Послушайте, дорогая Анна,
[28]
— сказал князь, внезапно взяв свою собеседницу за руку и пригибая ее к себе, — помогите мне с этой проблемой, и я буду вашим вернейшим рабом навсегда. Она хорошей фамилии и богата. Вот все, что мне нужно.
И он взял за руку фрейлину, поцеловал ее и, поцеловав, помахал ей рукой, развалившись на креслах и глядя в сторону.
— Подождите,
[31]
— сказала Анна Павловна, соображая. — Я поговорю сегодня с Лишей (женой молодого Болконского). И может быть, это уладится. Я буду учиться быть старой девой в вашей семье.
[33]
II.
Гостиная Анны Павловны начала наполняться. Приехала высшая знать Санкт-Петербурга — люди самых разных возрастов и характеров, но все жили в одном обществе; приехала дочь князя Василия, красавица Элена, заехавшая за отцом, чтобы с ним вместе ехать на праздник посланника. Она была в шифоновом платье и бальном наряде. Приехала и известная как самая привлекательная женщина Санкт-Петербурга,
[34]
маленькая княгиня Болконская, вышедшая замуж прошлой зимой и теперь не выезжавшая в большой свет по причине своей беременности, но ездившая еще на небольшие вечера. Приехал князь Ипполит, сын князя Василия, с Мортемаром, которого он представил; приехал и аббат Морио и многие другие.
— Вы не видели еще или: — вы не знакомы с моей теткой?
[35]
— говорила Анна Павловна приезжавшим гостям и весьма серьезно подводила их к маленькой старушке в высоких бантах, выплывшей из другой комнаты, как только стали приезжать гости. Она называла их по имени, медленно переводя глаза с гостя на мою тетку,
[36]
и потом отходила.
Все гости совершали обряд приветствования никому неизвестной, никому неинтересной и ненужной тетушки. Анна Павловна с грустным, торжественным участием следила за их приветствиями, молчаливо одобряя их. Марина каждому говорила в одних и тех же выражениях о его здоровье, о своем здоровье и о здоровье ее величества, которое нынче было, слава Богу, лучше. Все подходившие, из приличия не выказывая поспешности, с чувством облегчения исполненной тяжелой обязанности отходили от старушки, чтобы уж весь вечер ни разу не подойти к ней.
Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке. Ее хорошенькая, с чуть черневшимися усиками верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю. Как это всегда бывает у вполне привлекательных женщин, недостаток ее — короткость губы и полуоткрытый рот — казались ей особенною, собственно ее красотой. Всем было весело смотреть на эту, полную здоровья и живости, хорошенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение. Старикам и скучающим, мрачным молодым людям казалось, что они сами делаются похожи на нее, побыв и поговорив несколько времени с ней. Кто говорил с ней и видел при каждом слове ее светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно, тот думал, что он особенно нынче любезен. И это думал каждый.
Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочей сумочкой на руке и, весело оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто всё, что она ни делала, было part de plaisir для нее и для всех ее окружавших.
— J’ai apporté mon ouvrage — сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе.
— Смотрите, Анна Павловна, не мне ли вы делаете плохой поступок? — обратилась она к хозяйке. — Вы писали, что будет всего лишь небольшое собрание; посмотрите, как я одета.
[37]
И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкой лентой.
— Спокойно, Лиза, вы всегда будете самой красивой,
[38]
— отвечала Анна Павловна.
— Вы знаете, мой муж меня бросил, — продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу, — он уходит на войну. Дайте мне знать, почему эта мерзкая война,
[39]
— сказала она князю Василию и, не дожидаясь ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен.
— Какая прелестная девушка, эта маленькая принцесса!
[40]
— тихо сказал князь Василий Анне Павловне.
Через несколько минут после маленькой княгини в комнату вошел массивный молодой человек с стрижеными волосами и очками. Он был одет в светлые панталоны по моде того времени, с высоким жабо и коричневым фраком. Этот толстый молодой человек был незаконным сыном знаменитого Екатерининского вельможи, графа Безухова, который сейчас умирал в Москве. Он еще не служил никуда, только что вернулся из-за границы, где воспитывался, и был впервые в обществе. Анна Павловна приветствовала его поклоном, типичным для людей низшего ранга в ее салоне. Но при виде вошедшего Пьера на лице у нее появилось беспокойство и страх, подобное тому, которое возникает от чего-то слишком огромного или несвойственного месту. Хотя Пьер был несколько выше других мужчин в комнате, этот страх мог быть связан с его умным и вместе робким взглядом, наблюдательностью и естественностью.
— C'est bien aimable à vous, monsieur Pierre,
d'etre venu voir une pauvre malade, —
сказала Анна Павловна, испуганно переглядываясь с тетушкой, к которой она подвела его. Пьер пробурчал что-то непонятное и продолжил оглядываться вокруг. Он радостно улыбнулся маленькой княгине, как будто они были близкими знакомыми, и подошел к тетушке. Беспокойство Анны Павловны было не напрасным: Пьер, не дослушав речи тетушки о здоровье ее величества, отошел от нее. Анна Павловна испуганно остановила его словами:
— Вы не знаете аббата Морио? Он очень интересный человек... — сказала она.
— Да, я слышал про его план вечного мира, и это действительно интересно, но едва ли возможно...
— Вы думаете?.. — спросила Анна Павловна, чтобы перейти к своим домашним делам. Но Пьер сделал обратную неучтивость. Прежде он ушел, не дослушав слов собеседницы; теперь он остановил ее разговором, от которого ей нужно было уйти. Он нагнулся и расставил большие ноги, начав доказывать Анне Павловне, почему полагал, что план аббата был химерой.
— Мы после поговорим, — сказала Анна Павловна, улыбаясь.
И, отделавшись от молодого человека, не умеющего жить, она вернулась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, — так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину. Но среди этих забот всё виден был в ней особенный страх за Пьера. Она заботливо поглядывала на него в то время, как он подошел послушать то, что говорилось около Мортемара, и отошел к другому кружку, где говорил аббат. Для Пьера, воспитанного за границей, этот вечер Анны Павловны был первый, который он видел в России. Он знал, что тут собрана вся интеллигенция Петербурга, и у него, как у ребенка в игрушечной лавке, разбегались глаза. Он всё боялся пропустить умные разговоры, которые он может услыхать. Глядя на уверенные и изящные выражения лиц, собранных здесь, он всё ждал чего-нибудь особенно умного. Наконец, он подошел к Морио. Разговор показался ему интересен, и он остановился, ожидая случая высказать свои мысли, как это любят молодые люди.
III.
Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме тёти, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, красавица-княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем Мортемар и Анна Павловна.
Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами, молодой человек, очевидно считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна, очевидно, угощала им своих гостей. Как хороший метр-д’отель подает как нечто сверхъестественно-прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что-то сверхъестественно утонченное. В кружке Мортемара заговорили тотчас об убиении герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия, и что были особенные причины озлобления Бонапарта.
— Ah! voyons. Contez-nам это, виконт,
[44]
— сказала Анна Павловна, с радостью чувствуя, как чем-то à la Louis XV
[45]
отзывалась эта фраза, — contez-nам это, виконт.
Виконт поклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.
— Виконт был лично знаком с мошенником,
— шепнула Анна Павловна одному.
— Виконт — мастер истории,
— проговорила она другому.
— Как видно из образца хорошего общественного человека,
— сказала она третьему; и виконт был представлен обществу в самом выгодном свете, как ростбиф на горячем блюде, посыпанный зеленью.
Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.
— Переходите сюда, дорогая Елена,
— сказала Анна Павловна красавице-княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.
Княжна Елена улыбалась; она поднялась с той же неизменной улыбкой вполне красивой женщины, с которой вошла в гостиную. Слегка шумя своей белой бальной робой, убранной плющом и мохом, и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантами, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Елена была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты.
— Какая красивая женщина!
— говорил каждый, кто ее видел. Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и опустил глаза в то время, как она усаживалась пред ним и освещала его всё той же неизменной улыбкой.
— Мадам, я боюсь перед таким зрителем,
— сказал он, наклоняя с улыбкой голову.
Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным что-либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, легко лежавшую на столе, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла бриллиантовое ожерелье; поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокаивалась в сияющей улыбке. Вслед за Еленой перешла и маленькая княгиня от чайного стола.
— Подождите меня, я возьму свое рукоделие,
— проговорила она. — Посмотрите, о чем вы думаете? — обратилась она к князю Ипполиту: — принесите мне мою глупость.
[54]
Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку и, усевшись, весело оправилась.
— Теперь мне хорошо,
— приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу.
Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.
Князь Ипполит
[54]
поражал своим необыкновенным сходством с сестрою-красавицею и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как у сестры, но у той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой и необычайною, античною красотою тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот — все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественное положение.
— Это не история о призраках?
[55]
— сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.
— Нет, конечно,
[56]
— пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.
— Мне ненавистны истории о призраках,
[57]
— сказал князь Ипполит таким тоном, что было видно: он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили.