- -
- 100%
- +
Взобравшись узенькой деревянной лестницей наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё те же старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам. Заиндевелый самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички перед образами, висевшие на голубых и красных ленточках; окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец, натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать их только чихал и больше ничего.
— Поросенок есть? — с таким вопросом обратился Чичиков к стоявшей бабе.
— Есть.
— С хреном и со сметаною?
— С хреном и со сметаною.
— Давай его сюда!
Старуха пошла копаться в шкафчике и принесла тарелку, салфетку, такую накрахмаленную, что казалась засохшей корой дерева. Затем она вытащила нож с желтоватой деревянной рукояткой, тонкий как перочинный, и двузубую вилку. Солонка была такая кривовата, что никак нельзя было поставить ее прямо на стол.
Наш герой, как обычно, сразу же начал разговор с ней и спросил: сама ли она владеет трактиром или есть хозяин? А сколько он получает дохода от него? И живут ли там сыновья, а если да, то женаты ли старший сын или холостяк? Если женатый, то какую взял жену — с большим ли приданым, или нет? Доволен ли был тесть и не сердился ли на сына за малое количество подарков на свадьбе. В общем, он не пропустил ни одной детали.
Конечно же, он полюбопытствовал узнать, какие помещики находятся в окрестностях, и выяснилось, что есть разные: Плотин, Почитаев, Мыльный, Чепраков-полковник, Собакевич. «А! — спросил он, — знаешь Собакевича?» И старуха ответила, что знает не только Собакевича, но и Манилова. Она рассказала, что Манилов будет поделикатней Собакевича: тот велит сразу сварить курицу, спросит телятинки; если есть баранья печень, то и бараньей печени спросит, а попробует всего лишь малую часть. А Собакевич будет спрашивать только одного чего-нибудь, но зато все съест, даже подавать дополнительную порцию за ту же цену придется.
Когда Чичиков таким образом разговаривал, едва ли успев吃完上一段内容，继续现代俄文改编：
```
не доесть последний кусок свинины, послышался стук колёс подъезжающего автомобиля. Оглянувшись через окно, он увидел остановившуюся перед трактиром небольшую седан, запряженную тройкой хороших лошадей. Из машины вышли двое мужчин: один светловолосый и высокий роста; другой — ниже ростом, черноволосый. Светловолосый был одет в темно-синюю куртку, а черноволосый просто в полосатой рубашке. За ними медленно тянулась еще одна пустая коляска, запряжённая какой-то длинношерстной четвёркой лошадей с изорванными хомутами и веревочной упряжью.
Светловолосый тотчас же направился по лестнице наверх, а черноволосый остался и начал что-то щупать в машине, разговаривая с водителем и махая рукой в сторону следовавшей за ними коляски. Голос его показался Чичикову каким-то знакомым. В то время как он рассматривал мужчину, светловолосый уже нашёл дверь и открыл её. Это был мужчина высокого роста, худощавый с рыжими усиками. По загоревшему лицу его можно было понять, что он знал, что такое табачный дым, если не пороховой. Он вежливо поклонился Чичикову, на что тот ответил тем же.
В продолжение нескольких минут они, вероятно, бы разговорились и хорошо познакомились между собой, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие от того, что дорога была прибита вчерашним дождём, и теперь ехать было прохладно и приятно. В этот момент вошёл черноволосый его товарищ, сбросив картуз на стол и молодцевато взъерошив рукой свои густые чёрные волосы.
Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, белыми как снег зубами и чёрными как смоль бакенбардами. Он выглядел свежим, как кровь с молоком; здоровье казалось прыскать с его лица.
— Ба, ба, ба! — вскричал он вдруг, расставив обе руки при виде Чичикова. — Какими судьбами?
Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что уже начал говорить «ты», хотя, впрочем, он сам не подал никакого повода.
```
— Куда ездил? — говорил Ноздрев и, не дождавшись ответа, продолжал: — А я, брат, с ярмарки. Поздравь: продулся в пух! Веришь ли, что никогда в жизни так не продувался. Ведь я на обывательских приехал! Вот посмотри нарочно в окно! — Здесь он нагнул сам голову Чичикова, так что тот чуть не ударился ею о рамку. — Видишь, какая дрянь! Насилу дотащили, проклятые, я уже перелез вот в его бричку. — Говоря это, Ноздрев показал пальцем на своего товарища. — А вы еще не знакомы? Зять мой Мижуев! Мы с ним все утро говорили о тебе. «Ну, смотри, говорю, если мы не встретим Чичикова» Ну, брат, если бы ты знал, как я продулся! Поверишь ли, что не только убухал четырех рысаков — всё спустил. Ведь на мне нет ни цепочки, ни часов… — Чичиков взглянул и увидел точно, что на нем не было ни цепочки, ни часов. Ему даже показалось, что и один бакенбард был у него меньше и не так густ, как другой. — А ведь будь только двадцать рублей в кармане, — продолжал Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я отыграл бы все, то есть кроме того, что отыграл бы, вот как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
— Ты, однако, и тогда так говорил, — отвечал белокурый, — а когда я тебе дал пятьдесят рублей, тут же просадил их.
— И не просадил бы! Ей-богу, не просадил бы! Не сделал бы сам глупость, право, не просадил бы. Не загнил бы я после пароле на проклятой семерке утку, я бы мог сорвать весь банк.
— Однако ж не сорвал, — сказал белокурый.
— Не сорвал потому, что загнул утку не вовремя. А ты думаешь, майор твой хорошо играет?
— Эка важность! — сказал Ноздрев, — этак и я его обыграю. Нет, вот попробуй он играть дублетом,[7 - Пароле — удвоение ставки. Утка — прибавка к ставке. Играть дублетом — «не отделять от выиграша и пускать вдвое». (Из записной книги Н. В. Гоголя.)] так вот тогда я посмотрю, я посмотрю тогда, какой он игрок! Зато, брат Чичиков, как покатили мы в первые дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами купцы говорят, что никогда не было такого съезда. У меня все, что ни привезли из деревни, продали по самой выгодной цене. Эх, братец, как покутили! Теперь даже, как вспомнишь… черт возьми! то есть как жаль, что ты не был. Вообрази, что в трех километрах от города стоял драгунский полк. Веришь ли, что офицеры, сколько их ни было, сорок человек одних офицеров было в городе; как начали мы, братец, пить… Штабс-ротмистр Поцелуев… такой славный! усы, братец, такие! Бордо называет просто бурдашкой. «Принеси-ка, брат, говорит, бурдашки!» Поручик Кувшинников… Ах, братец, какой премилый человек! вот уж, можно сказать, во всей форме кутила. Мы все были с ним вместе. Какого вина отпустил нам Пономарев! Нужно тебе знать, что он мошенник и в его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж если вытащит из дальней комнатки, которая называется у него особенной, какую-нибудь бутылочку — ну просто, брат, находишься в эмпиреях. Шампанское у нас было такое — что пред ним губернаторское? просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матрадура, это значит двойное клико. И еще достал одну бутылочку французского под названием: бонбон. Запах? — розетка и все что хочешь. Уж так покутили!.. После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за шампанским, нет ни одной бутылки во всем городе, все офицеры выпили. Веришь ли, что я один в продолжение обеда выпил семнадцать бутылок шампанского!
— Ну, семнадцать бутылок ты не выпьешь, — заметил белокурый.
— Как честный человек говорю, что выпил, — отвечал Ноздрев.
— Ты можешь себе говорить все что хочешь, а я тебе говорю, что и десяти не выпьешь.
— Ну хочешь об заклад, что выпью!
— К чему же об заклад?
— Ну, поставь ружье, которое купил в городе.
— Не хочу.
— Ну да поставь, попробуй.
— И пробовать не хочу.
— Да, если бы ты не носил ружья, как без шапки на голове. Эх, брат Соколов, сколько раз жалел, что тебя не было! Я знаю, что ты бы ни за что не расстался с поручиком Кувшинниковым. Уж как вы с ним хорошо сошлись! Это совсем не то, что прокурор и все губернские скряги в нашем городе, которые так и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в гальбик, и в банчишку, и во все что хочешь. Эх, Соколов, ну что бы тебе стоило приехать? Право, свинтус ты за это, скотовод эдакой! Поцелуй меня, душа, смерть люблю тебя!
Мижуев, слушай, вот судьба свела: ну что он мне или я ему? Он приехал из Бог knows где, а я тоже здесь живу… А сколько было, брат, карет, и все это en gros. В фортунку крутнул: выиграл две банки помады, фарфоровую чашку и гитару; потом опять поставил один раз и прокрутил, канальство, еще сверх шести целковых. А какой, если б ты знал, волокита Кувшинников! Мы с ним были на всех почти балах. Одна была такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и черт знает чего не было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть это такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей такие комплименты… Поверишь ли, простых баб не пропустил. Это он называет: попользоваться насчет клубнички. Рыб и балыков навезли чудных. Я таки привез с собою один; хорошо, что догадался купить, когда были еще деньги. Ты куда теперь едешь?
— А к человечку к одному, — сказал Соколов.
— Ну, что человечек, брось его! Поедем во мне!
— Нет, нельзя, есть дело.
— Ну вот уж и дело! Уж и выдумал! Ах ты, Оподелок Иванович!
— Право, дело, да еще и нужное.
— Пари держу, врешь! Ну скажи только, к кому едешь?
— Ну, к Собакевичу.
Здесь Ноздрев захохотал тем звонким смехом, каким заливается только свежий, здоровый человек, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки. А сосед за двумя дверями, в третьей комнате, вскидывается со сна, вытаращив очи и произнося: «Эк его разобрало!»
— Что ж тут смешного? — сказал Соколов, отчасти недовольный таким смехом.
Но Ноздрев продолжал хохотать во все горло, приговаривая:
— Ой, пощади, право, тресну со смеху!
— Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор! Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься, если думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона. Послушай, братец: ну к черту Собакевича, поедем во мне! Каким балыком попотчую! Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: «Для вас только, всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете такого». Плут, однако ж, ужасный. Я ему в глаза это говорил: «Вы, говорю, с нашим откупщиком первые мошенники!» Смеется, бестия, поглаживая бороду. Мы с Кувшинниковым каждый день завтракали в его лавке.
Ах, брат, вот позабыл тебе сказать: знаю, что ты теперь не отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед говорю. Эй, Порфирий! — закричал он, подошедши к окну, на своего человека, который держал в одной руке ножик, а в другой корку хлеба с куском балыка, который посчастливилось ему мимоходом отрезать, вынимая что-то из брички. — Эй, Порфирий, — кричал Ноздрев, — принеси-ка щенка! Каков щенок! — продолжал он, обращаясь к Чичикову. — Краденый, ни за самого себя не отдавал хозяин. Я ему сулил каурую кобылу, которую, помнишь, выменял у Хвостырева… — Чичиков, впрочем, отроду не видел ни каурой кобылы, ни Хвостырева.
— Барин! Ничего не хотите закусить? — сказала в это время, подходя к нему, старуха.
— Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай рюмку водки; какая у тебя есть?
— Анисовая, — отвечала старуха.
— Ну, давай анисовой, — сказал Ноздрев.
— Давай уж и мне рюмку! — сказал белокурый.
— В театре одна актриса так, каналья, пела, как канарейка! Кувшинников, который сидел возле меня, «Вот, говорит, брат, попользоваться бы насчет клубнички!» Одних балаганов, я думаю, было пятьдесят. Фенарди четыре часа вертелся мельницею.
Здесь он принял рюмку из рук старухи, которая ему за то низко поклонилась. — А, давай его сюда! — закричал он увидевши Порфирия, вошедшего с щенком. Порфирий был одет, так же как и барин, в какой-то архалуке, стеганном на вате, но несколько позамасленней.
— Давай его, клади сюда на пол!
Порфирий положил щенка на пол, который, растянувшись на все четыре лапы, нюхал землю.
— Вот щенок! — сказал Ноздрев, взявши его за приподнявши рукою. Щенок испустил довольно жалобный вой.
— Ты, однако ж, не сделал того, что я тебе говорил, — сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая брюхо щенка, — и не подумал вычесать его?
— Нет, я его вычесывал.
— А отчего же блохи?
— Не могу знать. Статься может, как-нибудь из брички поналезли.
— Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
— Да зачем, я и так вижу: доброй породы! — отвечал Чичиков.
— Нет, возьми-ка нарочно, пощупай уши!
Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвивши:
— Да, хорошая будет собака.
— А нос, чувствуешь, какой холодный? Возьми-на рукою.
Не желая обидеть его, Чичиков взял и за нос, сказавши:
— Хорошее чутье.
— Прямо мордаш, — продолжал Ноздрев, — а признаюсь, давно уже на него зубы точил. На, Порфирий, отнеси его!
Порфирий взял щенка под брюхо и унес его в бричку.
— Послушай, Чичиков, ты должен непременно теперь ехать ко мне. Пять верст всего — духом домчимся, а там можешь и к Собакевичу заглянуть.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других? Такой же человек, да еще и проигрался. Горазд он на все, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить».
— Изволь, едем, — сказал он, — но чур не задержать, мне время дорого.
— Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо. Постой же, я тебя поцелую за это. — Здесь Ноздрев и Чичиков поцеловались. — И славно: втроем и покатим!
— Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти, — говорил белокурый, — мне нужно домой.
— Пустяки, пустяки, брат, не пущу.
— Прости, жена будет сердиться; теперь же ты можешь пересесть вот в ихнюю бричку.
— Ни-ни! И не думай.
Белокурый был один из тех людей, в характере которых на первый взгляд есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположное их образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку — словом, начнут гладью, а кончат гадью.
— Вздор! — сказал Ноздрев в ответ на какое-то замечание белокурая, надел ему на голову картуз, и — белокурый отправился вслед за ними.
— За водочку, барин, не заплатили… — сказала старуха.
— А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай, зятек! Заплати, пожалуйста. У меня нет ни копейки в кармане.
— Сколько тебе? — сказал зятек.
— Да что, батюшка, двугривенник всего, — сказала старуха.
— Врешь, врешь. Дай ей полтину,[10 — Двугривенник (серебром) — восемьдесят копеек ассигнациями. Полтина — пятьдесят копеек ассигнациями.] предовольно с нее.
— Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностью и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с бричкой, в которой сидели Ноздрев и его зять, и потому они все трое могли свободно между собою разговаривать в продолжение дороги. За ними следовала, беспрестанно отставая, небольшая коляска Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В ней сидел Порфирий с щенком.
Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль в нашей поэме.
Глава 15
Лицо Ноздрева уже знакомо читателю. Таких людей встречаешь часто: они называются веселыми парнями. В детстве и школе их считают хорошими товарищами, но потом начинают наворачивать бед. В их глазах всегда видно что-то открытое, прямое, даже немного дерзкое. Они быстро завязывают дружбы, а через день уже называют тебя "ты". Друзьями они становятся навсегда: но всегда случается так, что подружившийся начинает ссориться с ними на следующий вечер за бутылкой. Всегда говоруны, кутилы и авантюристы – люди заметные. Ноздрев в тридцать пять лет оставался таким же веселым парнем, каким был в восемнадцать: любил гулять. Женитьба его не изменила ничего, особенно что жена умерла через год после свадьбы, оставив двух детей, которых Ноздрев совсем не хотел видеть. Однако за детьми присматривала симпатичная нянька.
Ноздрев больше дня дома не мог провести. Его чуткий нос всегда чувствовал ярмарки и различные мероприятия на расстоянии нескольких десятков километров. В одно мгновение он уже там, спорит и создает сумятицу за зеленым столом, так как у него, как у всех таких, есть страсть к картишкам. Как мы видели в первой главе, Ноздрев играл не совсем честно: знал много хитростей и передержек. В результате игры часто заканчивались драками или задираниями сапогами, а бакенбарды становились густыми и красивыми – хотя то и дело приходилось терять одну из них. Но здоровые щеки Ноздрева так хорошо были сотворены, что бакенбарды быстро вырастали снова, даже лучше прежних.
Что самое странное, через некоторое время он снова встречал тех же приятелей, которые его задирали, и они встречались как ни в чем не бывало. Ноздрев говорил: "Ничего, парни, все в порядке", а они отвечали ему тем же.
Глава 14
Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном собрании, где он бы ни находился, не обходилось без истории. Какая-нибудь история непременно происходила: или его под руки выведут из зала жандармы, или принуждены будут вытолкать свои же приятели. Если же этого не случится, то все-таки что-нибудь да будет такое, чего с другим никак не произойдет: или он нарежется в буфете таким образом, что только смеются над ним, или провалится самым жестоким образом, так что наконец самому сделается совестно. И Ноздрев будет рассказывать совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет, что у него была лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти, и тому подобную чепуху, так что слушающие наконец все отходят, произнесши: «Ну, брат, ты, кажется, уже начал пули лить». Есть люди, имеющие страсть нагадить ближнему, иногда вовсе без всякой причины. Иной, например, даже человек в чинах, с благородною наружностьюю, со звездой на груди, будет вам жать руку, разговорится с вами о предметах глубоких, вызывающих на размышления, а потом, смотришь, тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам. И нагадит так, как простой коллежский регистратор, а вовсе не так, как человек во звездой на груди, разговаривающий о предметах, вызывающих на размышление, так что стоишь только да дивишься, пожимая плечами, да и ничего более. Такую же странную страсть имел и Ноздрев. Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе не считал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: «Ведь ты такой подлец, никогда ко мне не заедешь». Ноздрев во многих отношениях был многосторонний человек, то есть человек на все руки. В ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое хотите предприятие, менять все что ни есть на все, что хотите. Ружье, собака, лошадь — все было предметом мены, но вовсе не с тем, чтобы выиграть: это происходило просто от какой-то неугомонной юркости и бойкости характера.
Если ему на ярмарке посчастливилось напасть на простака и обыграть его, он накупал кучу всего, что прежде попадалось ему на глаза в лавках: хомутов, курительных свечек, платков для няньки, жеребца, изюму, серебряный рукомойник, голландского холста, крупичатой муки, табаку, пистолетов, селедок, картин, точильный инструмент, горшков, сапогов, фаянсовую посуду — насколько хватало денег. Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем. Вот такой был Ноздрев! Может быть, назовут его характером избитым, станут говорить, что теперь нет уже Ноздрева. Увы! несправедливы будут те, которые станут говорить так. Ноздрев долго еще не выведется из мира. Он везде между нами и, может быть, только ходит в другом кафтане; но легкомысленно непроницательны люди, и человек в другом кафтане кажется им другим человеком.
Ноздрев жил в Москве, где он часто попадался на глаза. Он был известен своими шуточками и историями, которые всегда вызывали смех или недоумение у окружающих. Однажды он встретился с Сергеем Ковалевым, который работал в одном из банков города.
— Ну, Ноздрев! — сказал Сергей, улыбаясь. — Ты опять что-то придумал?
Ноздрев засмеялся и ответил:
— А ты не знаешь? У меня была лошадь с голубой шерстью!
Сергей только пожал плечами.
— Ну, брат, ты, кажется, уже начал пули лить, — повторил он.
Ноздрев продолжал рассказывать о своей лошади и других своих историях. Сергей слушал его с интересом, но все же не верил ни единому слову.
Вскоре Ноздрев предложил Сергею поехать куда-нибудь вместе. Он говорил так уверенно и весело, что Сергей не мог устоять перед соблазном.
— Давай поедем в Сочи! — сказал Ноздрев. — Там сейчас сезон, и ты сможешь позагорать на пляже!
Сергей рассмеялся:
— Ну, давай, только не забудь про билеты.
Ноздрев улыбнулся и достал из кармана несколько билетов.
— Вот, взял. Все оплачено. И даже сувениры купил на память!
Сергей был удивлен и немного растерян.
— Ну что ж, поехали! — сказал он наконец.
И они отправились в Сочи, где Ноздрев действительно провел несколько дней, рассказывая истории и играя в карты с местными жителями. В конце концов, Сергей начал понимать, что Ноздрев не так прост, как ему казалось раньше.
Вернувшись в Москву, Сергей решил поговорить о Ноздреве с другом по работе, Михаилом Лебедевым.
— Ты знаешь, — сказал он, — Ноздрев совсем другой человек. Он не так прост, как кажется на первый взгляд.
Михаил удивленно поднял брови:
— Что ты имеешь в виду?
Сергей рассказал ему о своих путешествиях с Ноздревом и о том, что он увидел там.
— Я думаю, — сказал Сергей, — что Ноздрев не просто шутник. Он как будто скрывает что-то важное.
Михаил задумался:
— Возможно, ты прав. Но почему бы нам не поговорить с ним напрямую?
Сергей согласился и они встретились с Ноздревом в одном из кафе города.
— Ну, как дела? — спросил Сергей.
Ноздрев улыбнулся:
— Все хорошо! Только вот ты что-то не так понял. Я не просто шутник. У меня есть важные планы.
Сергей и Михаил были удивлены его ответом, но решили дать ему возможность объясниться.
— Давай расскажешь нам о своих планах, — сказал Сергей.
Ноздрев вздохнул и начал рассказывать им о своем проекте по помощи беженцам из Украины. Он говорил с энтузиазмом и убежденностью.
— Мы хотим создать центр для оказания помощи, где люди смогут получить необходимую поддержку и информацию, — сказал Ноздрев. — И я уверен, что это сможет помочь многим.
Сергей и Михаил были поражены его решением.
— Это замечательно! — сказал Сергей. — Мы готовы помочь тебе в этом.
Ноздрев улыбнулся:
— Спасибо вам за поддержку. Я знаю, что это не будет легким, но вместе мы сможем сделать это.
И так Ноздрев продолжал свою историю и работу на протяжении многих месяцев, помогая тем, кто нуждался в помощи.
Между тем три экипажа уже подкатили к крыльцу дома Ноздрева. В доме никакого приготовления к их принятию не было. В столовой стояли деревянные лестницы, и два мужика, стоя на них, штукатурили стены, затягивая какую-то бесконечную песню; пол весь был обрызган штукатуркой. Ноздрев приказал тот же час мужиков и лестницы вон и выбежал в другую комнату отдавать повеления. Гости слышали, как он заказывал повару обед; сообразив это, Чичиков, начинавший уже чувствовать аппетит, увидел, что раньше пяти часов они не сядут за стол. Ноздрев, возвратившись, повел гостей осматривать все, что ни было у него на даче, и к двум часам показал решительно все, так что ничего уж больше не осталось показывать.