История Древнего мира. От первых империй до падения Рима

Глава 43

Мандат Неба

Между 1040 и 918 годами до н. э. китайские цари Чжоу приходят с желанием строить империю и обнаруживают ее недостатки

Хотя Ву был первым царем Чжоу, именно Вэнь (который умер до окончательного покорения Шан) очень скоро стал символом начала новой династии. Много позднее Конфуций заметит, что музыка, под которую император Вэнь праздновал свои победы, была прекрасной и безупречной – а вот музыка победы императора Ву,«хотя и была прекрасна, не была безупречной»[1]. Дикое опустошение столицы Шан было опасным нарушением императорской божественной власти.

Никто не желал возвращения Шана, но новой династии Ву требовалось тактичное и осторожное оправдание. В начале своего правления, говорит нам Сыма Цянь, Ву приносил жертвы небесам, чтобы загладить злодеяния последнего правителя Шана; он«отложил в сторону щиты и боевые топоры, сложил оружие и распустил солдат, чтобы показать всему миру, что больше не будет пользоваться ими»[2]. Установившийся мир должен был компенсировать агрессию при его вступлении на престол.

Кроме этических соображений, это было обусловлено также и практической необходимостью. Ву приходилось править, используя влияние и такт. Царь Шана не смог победить объединенные силы феодалов, и Ву также должен был считаться с фактами: он правил царством, полным сильных личностей, которые были бы против автократического правления. Сыма Цянь говорит о «Правителях Девяти Земель» – знати, которая правила собственными территориями, сохраняя лишь лояльность царю. Но знати было гораздо больше, чем девять человек. «Книга церемоний», написанная несколькими веками позднее[3], насчитывает в начале периода Чжоу 1763 отдельно управляемые территории [4].

Надписи на вручаемых подарках, свидетельствующих о лояльности, демонстрируют сложную пирамидальную структуру государства с пятью официальными рангами. На самом верху стоял царь Чжоу, затем шел второй ранг – владетельные феодалы, контролировавшие отдельные княжества, за ними следовали еще три ранга знати, обладавшие меньшими территориями и силой[5].

Многие историки называют этих знатных господ «феодальными владетелями». Царь Чжоу все-таки обладал некими правами во всей стране; он не «владел» китайской землей, как владели ею средневековые феодалы, но он обладал правом правильно еюуправлять. Это право администрирования он передавал своей знати в обмен на ее лояльность – и (когда необходимо) военную поддержку. Когда царь Чжоу делал феодала своим «ленником», тому не давалась земля в подарок; вместо земли ему давали подарки, символизирующие, что царь Чжоу награждает его долей священной власти. Чаще всего эти подарки были бронзовыми сосудами с надписями. Подарок из бронзы символизировал и богатство, и власть: достаточно власти, чтобы контролировать шахтеров, которые добывали из земли металл, ремесленников, которые отливали металл в форму, и жрецов, которые надписывали сосуд [6]. Положение на самом верху властной лестницы Чжоу определялось церемониальными сосудами – Девятью Котлами, которые всегда перевозились в новую столицу Чжоу.

Существует большая разница между таким видом «феодальных» отношений и феодализмом, возникшим в более поздние времена. Во-первых, более поздние феодальные лорды действительно владели землей, а не просто обладали моральной властью над нею. Моральная власть могла исчезнуть необычайно быстро. Сам Ву вынужден был опираться на расположение своего двора, чтобы тот поддерживал его власть.«Чтобы обеспечить поддержку Неба, – говорит он одному из своих младших братьев вскоре после получения трона, – …мы должны выявить плохих людей и убрать их… День и ночь должны мы награждать и ублажать людей, чтобы обезопасить свои западные земли»[7].

Ву также делал все, чтобы выказывать уважение религиозной власти, которую до него имел Шан. Он перевел свою столицу в двойной город Фэн и Хао, разделенный рекой Фэнхэ; но он назначил сына свергнутого Чжоу одним из своих вассальных князей, отдав ему своей властью центр старой территории Шан. Согласно Сыме Цяню, этому сыну, Лу-фу, были отданы под управление старая столица Инь и окружающие ее земли, потому что «Инь уже была успокоена, а [ситуация] не была еще ясна». Ву также назначил двух своих младших братьев «помогать» экс-принцу, дабы быть уверенным, что Лу-фу правильно себя ведет[8].

Как только Ву умер, сразу стала явственной шаткость его власти. Сын Ву был еще мал, поэтому его брат Тань стал править в качестве регента. Почти сразу же два брата, которые, как предполагалось, будут присматривать за Лу-фу, организовали вооруженное восстание на территории старого Шана. Они намеревались посадить на трон Лу-фу в качестве своей марионетки.

Тань заручился поддержкой армии и подавил восстание превосходящими силами. Лу-фу погиб во время сражения, как и один из братьев; затем Тань сделал все, чтобы сломить оставшееся сопротивление Шан, выслав наиболее непослушных жителей Инь в другие части империи[9]. Довериться духовной власти Шан было попросту слишком опасно.

Западное Чжоу

Древние летописи рассказывают нам, что после семи лет правления Тань добровольно отошел в сторону, снял с себя обязанности регента и вернул бразды правления теперь уже взрослому царю Чэну. Вероятно, он действительно это сделал. С другой стороны, такая передача короны еще более запутала проблему утверждения власти в Чжоу[10]. Молодой царь Чэн получил власть только потому, что его отец был цареубийцей. Когда Тань, человек, которого славили по всей стране как за мудрость, так и за добродетель, добровольно передал ему власть, положение Чэна получило другую основу [11]. Добродетельный человек отдает власть только еще более добродетельному человеку – и этим человеком оказался Чэн.

Тань оставался рядом на должности одного из министров молодого царя. Как «князю Чжоу» ему приписывают организацию в китайском государстве действенной административной системы – вероятно, возникшей впервые. Задачи этой системы включали правильный надзор за землей, сбор налогов, назначение чиновников и организацию других государственных мероприятий. Но самым важным делом «князя Чжоу» было сведение всех церемоний, принятых при царском дворе, в единую книгу ритуалов. Если царю Чжоу удавалось править без постоянного использования своей армии, позволявшей держать мятежников в узде, его священное право все равно нуждалось в постоянной демонстрации. Ритуалы, которые окружали его, были внешним проявлением его моральной власти, видимой тенью, отбрасываемой его незримым правом править.

Установив свою власть в центре царства, Чэн теперь должен был заботиться о его окраинах. Ведь никакая книга ритуалов не могла убедить людей, которые жили в дне или больше езды верхом от столицы, что царю Чжоу следует подчиняться. Это могло быть достигнуто только силой.

Восточная часть империи, вероятно, являлась самой неспокойной – туда были переселены остатки недовольных сторонников Шан, за которыми требовалось постоянно следить. Поэтому «князь Чжоу» построил на востоке, в стратегической точке, крепость; она должна была также охранять переправу через реку Хуанхэ, которой могла воспользоваться неприятельская армия, и защищать с востока подходы к столице Чжоу[12]. Эта крепость стала центром нового города Лоян[13].

Затем Чэн послал своих братьев строить подобные укрепления на других концах своих владений. Это имело дополнительное преимущество – убирало родственников царя из столицы, подальше от попыток отобрать у него корону. В результате внешние земли царства Чжоу превратились в кольцо владений, каждое из которых управлялось царским родичем. Самыми крупными из них были Цинь, Вэй, Лу, Ци и Ень; древняя столица владения Ень располагалась на месте современного Пекина.

Чэн вел нескончаемые войны, чтобы удерживать границы своей империи в безопасности от племен, которые жили за ее пределами и не признавали его власти. Но он тщательно увязывал применение этой силы со своим священным правом на царствование.«На Мандат Неба не следует слишком полагаться», – говорит он своим последователям, готовясь к завоевательной кампании на востоке; быть может, он и получил право царствовать благодаря своим добродетелям – но небо не позволяло ему расслабиться и ждать, пока все узнают об этом.

Насколько мы знаем, Чэн был первым китайским царем, который использовал это выражение – «Мандат Неба»[14]. Мандат Неба давал Чэну право применять оружие; его успех в борьбе продемонстрировал реальность Мандата Неба. Еще один пример циклического доказательства, которое мы уже встречали раньше.

Чэн умер примерно в 996 году до н. э., после тридцати лет правления; трон занял его сын Кан. Под руководством его главнокомандующего северная граница царства была отодвинута еще дальше. Армия Чжоу выступила против северного племени, известного как гуйфан, и силой подчинила его себе.«Я захватил 13 081 человека, – хвастался генерал, – лошадей, 30 колесниц, 355 волов и 38 овец»[15].

Это звучит больше похожим на ассирийское хвастовство, чем все, что мы слышали до сих пор, – судя по всему, так оно и есть. Но на окраинах империи Мандат Неба должен был поддерживаться вооруженной силой. Сын Кана, Чжао, который взошел на трон примерно в 977 году до н. э., последовал примеру своего отца и запланировал еще одну военную кампанию – на этот раз на юге. Видимо, его вдохновила на это комета, которую посчитали счастливым предзнаменованием.

Но комета обманула.«Шесть его армий были потеряны, – сообщают нам «Бамбуковые анналы», – и царь умер»[16]. Запись Сымы Цяня немного более осторожна:

«Во время царя Чжао зависимость правительства от царя ослабела, царь Чжао предпринял инспекционную поездку на юг и не вернулся… О его смерти не было сообщено феодальным владетелям; было запрещено говорить об этом. Они возвели на трон сына Чжао»[17].

Едва ли это может удивить: смерть Чжао предполагала, что в итоге Мандат Неба его не защитил, и лучше было скрыть это от подвластных ему князей.

С исчезновением «шести армий» (основное царское войско, располагавшееся в столице) сын Чжао, Му, вскоре обнаружил, что ему нужно как-то продемонстрировать свой Мандат, чтобы править от его имени. Он планировал использовать оставшиеся силы против еще одного северного племени, Чуань-Цзун[18], но аристократы внезапно запротестовали. Му был извещен, что Мандат Неба не распространялся настолько широко, а империю следует рассматривать как луковицу с пятью слоями:

«Внутри царства – это территория на содержании, сразу за территорией на содержании расположена предупредительная территория; за ней находится подчиненная территория; затем укрепляющая территория; а затем уже начинается дикая территория»[19].

На каждой из этих территорий действие Мандата последовательно снижалось; эта зависимость отражалась в роде приношений, отсылаемых в столицу жителями этих земель. Центральная область, территория на содержании, должна была поставлять ежедневную дань, предупредительная область поставляла ежемесячную дань, подчиненная область – сезонную дань. Два внешних кольца царства имели еще меньшую зависимость: укрепляющая территория отсылала взнос раз в год; дикая территория оказывала уважение каждому царю лишь однажды – на его похоронах. Племя Чуань-Цзун находилось на дикой территории, и Мандат не указывал, что с ними нужно обращаться так же, как с людьми в центре царства. Нападение на них аристократы посчитали бесполезным.

Му принял это к сведению и «помирился» с Чуань-Цзун – вместо того, чтобы вести против них кампанию, он предпринял царское путешествие на север и привез назад подарки: «четырех белых волков и четырех белых оленей». Но на хвосте этой истории есть жало:«С этого времени, – заканчивает Сыма Цянь, – все, жившие на дикой территории, прекратили приезжать для демонстрации уважения царю»[20].

Циклическая суть Мандата вернулась и обвилась вокруг ног Му. Мандат оправдывал войну: царь имел священное право защищать свою богом данную власть. Но поражение в битве сеяло сомнение по поводу самого Мандата. Чтобы сохранить его, монарх мог только идти на войну с абсолютной уверенностью, что он победит. Поступив так, как поступил, Му усилил свою власть в центре царства, где его двор выполнял ежедневные ритуалы, определявшие его освященный статус, – но ценой за это было ослабление окраин своей империи до того, как они оторвутся совсем.

Глава 44

Война Бхарата

На севере Индии около 950 года до н. э. идея царства вызывает большую войну между кланами

Пока цари Чжоу договаривались с окружающими племенами, народ Индии просачивался сквозь северные, уже освоенные земли. Смешанный народ ариев-хараппанцев уходил все дальше и дальше от Инда и теперь жил в земле, расположенной восточнее современного города Дели, между северным течением Ганга и его притоком, известным как Джамна. В «Махабхарате», более позднем собрании мифов, которое, вероятно, сохранило более ранние традиции, царь Сантуну безумно влюбляется в богиню Ганга и женится на ней; это очень похоже на эхо прихода ариев в долину реки Ганг.

Мы немного знаем о людях, которые жили тут до появления ариев. «Ригведа» ссылается на народ, называвшийсядаса,который жил в укрепленных городах, разоренных наступающими ариями; на людей, которые стали слугами завоевателей. Даса иногда интерпретируют как намек на хараппанцев, но это сомнительно, так как хараппанские города распались до продвижения ариев. И если «дасью» имеют отношение к местному населению долины Ганга, укрепленные города являются анахронизмом; они были деревенскими жителями.

Наиболее вероятно, чтодаса – это общее название для других племен, столкнувшихся с ариями во время их расселения; некоторые даса могут даже быть ариями, которые мигрировали отдельно в другие части Индии [21]. Арии сражались с даса так же, как те сражались друг с другом. Похоже, что арии также время от времени женились на их девушках, так как родственные формы даса и даха всплывают в именах легендарных арийских царей. Тут нет простого расового разделения между ариями и другими народами – просто воинственные кланы, двигающиеся на восток, неизбежно требуют себе земли, зачастую за счет других ее жителей.

Между 1000 и 600 годами до н. э. плодородные земли вокруг Ганга были заняты тропическими лесами и болотами и покрыты густой спутанной зеленью[22]. Самые ранние легенды об этих лесах населяют их злобными демонами – но это не обязательно означает, что племена, жившие там, оказывали яростное сопротивление вновь прибывающим ариям. Лес был врагом сам по себе. Деревья надо было вырубать людям, непривычным к такой работе. Корни, толще и глубже, чем они видели когда-либо, нужно было выкапывать из земли. Ядовитые змеи и незнакомые животные таились в темных чащобах.

Но воинственные кланы продвигались вперед. Железо, ранее использовавшееся преимущественно для изготовления оружия (клинков и наконечников стрел), теперь оказалось полезным для топоров и плугов. В «Сатапата Брахмана» (одном из прозаических комментариев к поэтической «Ригведе», сборнику священных поэм, появившемуся между 1000 и 700 годами до н. э.) мы находим живое описание бога огня Агни, распространяющего на восток пламя, поедающее леса; более чем вероятно, что это описание активной очистки от толстых деревьев при помощи огня[23].

За несколько веков леса были уничтожены. В долине, где когда-то находились нетронутые леса, медленно создавалась оседлая земледельческая жизнь, которая стала нормой в долине Инда, она концентрировалась вокруг деревень и малых городов с окружающими их полями.

А затем разразилась великая война. Она шла на территории между северным участком Ганга и самым восточным участком Инда, как раз южнее гряды Гималайских гор, на равнине, известной географам как Индо-Гангская равнина.

Хотя исторические подробности этой войны затерялись во времени, более поздние поэмы отразили ее в «Махабхарате» как эпическое событие – точно так же, как Гомер обессмертил Троянскую войну, переслоив древнюю правду приметами и обычаями своего собственного времени[24]. Согласно «Махабхарате», война вспыхнула из-за очень сложного клубка генеалогических противоречий[25]. Царь клана Куру умер без потомства – это означало, что царская линия почти пресеклась. Остававшимися членами царской семьи были только царица-мать, две бездетные жены умершего царя и его старший брат Бхисма. От Бхисмы, однако, толку не было, так как несколько лет назад он дал торжественную страшную клятву оставить все претензии на трон брата, а также вторую торжественную клятву – сохранять целибат.

Арийские кланы Индии

При таком раскладе царица-мать решилась на радикальные меры, чтобы сохранить семейную линию. Она вызывает великого аскета и святого по имени Вьяса – мистического мудреца, который известен также как Кришна, «из-за его темной кожи»[26]. Когда Вьяса приходит, царица-мать просит его об одолжении: она хочет, чтобы он сделал беременными обеих ее невесток, чтобы они могли родить царских наследников[27].

Вьяса согласился переспать со старшей невесткой.(«Если она не возражает против моего тела, моей внешности, моего одеяния и моего запаха», – заметил он между прочим.) Принцесса закрывает глаза, покоряется и «в должное время» рожает сына и наследника трона. Но младенец, которого назвали Дхритараштрой, оказывается слеп.

Царица-мать, вовсе не желающая получить слепого царя, посылает Вьясу ко второй невестке; в должный срок та тоже рожает ребенка, сына по имени Панду. Чтобы обеспечить резерв, царица-мать попросила старшую невестку пойти к Вьясе во второй раз, чтобы она имела еще одного сына для поддержки царской линии. Но принцесса, помня «отвратительный запах» Вьясы, посылает вместо себя свою служанку. Девушка беременеет и рожает третьего ребенка Вьясы – мальчика по имени Видура.

Теперь есть уже три сводных брата, продолжателя царской линии. Все трое выращены их дядей, принявшим обет безбрачия Бхисмой, который учит их управлять царством. Видура вырос и стал одним из великих мудрецов; Панду преуспел в стрельбе из лука; а Дхритараштра, несмотря на слепоту, вырос необычайно сильным, и именно его назначают наследником трона Куру.

Этот миф описывает индийский клан Куру в момент перехода от кочевой жизни, при которой сообщество воинов следило за благополучием клана, к иерархической идее наследования, где один человек в клане может настаивать на своем преимущественном праве на власть перед остальными. Переплетенная генеалогия трех братьев показывает культуру, в которой присутствует идея прямого царского наследования, но она еще беспорядочная. Структуры царского рода только еще начинают разбивать старые кровные взаимоотношения внутри бывших кочевых племен, и переход власти от отца к сыну – как в дни Этаны – был еще достаточно нов, чтобы требовать сверхъестественного вмешательства, как показывает следующая глава этой истории.

Дхритараштра, слепой старший сын, женится на преданной красавице по имени Гандхари, принцессе из клана Гандхара на севере. Она хочет иметь сто сыновей, чтобы царская линия ее мужа навсегда осталась в безопасности. Поэтому она обращается к своему свекру Вьясе, который опять появляется на сцене, и использует свое влияние, чтобы получить сверхъестественную беременность, которая продлилась бы два года. Когда ребенок Гандхари наконец рождается, он оказывается гигантом; Вьяса разрезает его на сто кусков, и все они становятся детьми. Практически эти сыновья одного возраста, но признанным «старшим сыном» и очевидным наследником становится Дурьодхана.

Тем временем второй брат, Панду, тоже женится. Идя дальше старшего брата, он женился сразу надвух принцессах из двухразличных соседних кланов, Яду и Мадра. Его старшая жена родила сына Юдхиштру. Из-за двухгодичной беременности Гандхари этот сын родился до гиганта Гандхари; так что Юдхиштра также может претендовать на звание старшего царского наследника в семье.

К несчастью, Панду чуть ранее был наказан импотенцией через проклятие вспыльчивого мудреца. Это предполагает, что кто-то еще тайно вошел к его жене – и много раз, так как позже она родила еще двух сыновей, а младшая жена Панду обзавелась двумя близнецами.

Другими словами, в клане Куру оказалась не одна четкая линия наследования по крови. Понятно, что вся идея наследственного царствования оказалась полна всевозможными неопределенностями.

С неопределенностями пришел конфликт. Оба, и Дхритараштра, и Панду, привели свои семьи жить в царский дворец. И вскоре разразилась гражданская война между сотней сыновей Дхритараштры (клан Кауравов под предводительством старшего принца Дурьодханы) и пятью сыновьями Панду (клан Пандавов под предводительством их старшего брата Юдхиштры).

Территория, по поводу которой они спорили, концентрировалась вокруг Хастинапутры, столицы Куру, располагавшейся на Верхнем Ганге. Сначала Кауравы приобрели верхние земли, взяв под контроль город. Тем временем, согласно «Махабхарате», пять сыновей Панду женились на одной женщине (редкий случай многомужия) – прекрасной Драупади, дочери царя Панчалы, клана, который обитал на востоке[28].

Драупади описана «темнолицей, с глазами, как лепестки лотоса»[29] – эти физические детали в совокупности с восточным расположением ее родины предполагают, что она была дочерью местного царя. Так как Вьяса также описан темнокожим, это означает, что «темный» клан Панчала имел какие-то отношения с ариями. Ясно, что арии и местные кланы десятилетиями заключали смешанные браки [30].

Похоже, что восточные кланы имели больше местной и меньше арийской крови. Арии имели отдельное название для речи людей, которые жили в восточной части долины Ганга, –мелекча, искаженный язык [31]. Клан Панчала был одним из этих местных кланов. Братья Кауравы связали себя с другими кланами ариев, а братья Пандавы заключали стратегические альянсы с местным населением.

Через несколько лет после заключения альянса с Панчалами Пандавы выстроили дворец в Индрапрасте, на южном краю земли, принадлежащей Кауравам. Они также короновали царем своего старшего брата Юдхиштру, бросив явный вызов авторитету царя Кауравов, который правил в Хастинапутре.

Это, конечно же, взбесило Кауравов, в особенности учитывая великолепие этого дворца: он был заставлен золотыми колоннами, которые сияли, как луна, а зал собраний представлял собой как бы огромный аквариум, «украшенный лотосами… и заполненный различными птицами, а также черепахами и рыбами»[32]. Царь Кауравов Дурьодхана посетил дворец своего кузена, сравнил со своим и был смущен его великолепием; когда он попал в зал с зеркальным полом, то решил, что это вода, и задрал одежду до пояса, прежде чем понял свою ошибку. А затем, подойдя к пруду, он подумал, что тот исполнен из стекла, – и упал в него. «Слуги смеялись над ним», – сообщает «Махабхарата». Смеялись и все братья Пандавы, их двоюродный дед Бхисма и «все, все, все… И Дурьодхана не смог простить их насмешек»[33].

Но открытая война между кузенами еще не разразилась, и Дурьодхана решился на более тонкий вызов: он пригласил Пандавов посмотреть его дворец, а затем поиграть в кости. Юдхиштра согласился сыграть от имени всех братьев – и потерял сначала свои драгоценности, потом все свои богатства, затем армию и затем свою царицу Драупади. Наконец он проиграл территорию, согласившись, что – если он окончательно проиграется – он и его братья оставят Индрапрасту и уедут в ссылку на двадцать лет.

Судя по текстам «Ригведы»(«Покинутая жена игрока рыдает! В долгах, в страхе, нуждаясь в деньгах, мечется игрок всю ночь!..»), игорная лихорадка не была чем-то неизвестным для индийцев первого тысячелетия до нашей эры [34]. И вот сейчас она оказалась фатальной для короны Юдхиштры. Не найдя в себе силы прекратить игру, когда от него отвернулась удача, Юдхиштра потерял все. Его братья неохотно последовали за ним в ссылку, а Дурьодхана с остальными Кауравами забрали себе их дворец и земли.