Как колдунами становятся

1.Как колдунами становятся.

Это был уже второй год, когда Огньяр не успевал приготовиться к осенинам. С тех пор как наставник его, знатко́й Волемир, ушёл к лучшим людям в бою с упырями, что на не по правилам захороненного младенца подтянулись, у него всё валилось из рук. Руны обережные на бортях выходили такими кривыми, что отдавать было совестно, да и Огньяр даже не был уверен, что работать они будут как надо; сено торчало из обережных кукол так, что они щетинились, словно ежи, а травы, которые Огньяр собирал и под проливным дождём, и в полнолуние у русальей реки, не сворачивались, а гнили и чернели. Ругал себя Огньяр не переставая. Почему не был он прозорливее да повнимательнее, когда Волемир его уму-разуму учил? Всё надеялся, на то, что наставник подскажет, приглядит, поможет, да так без собственных знаний и остался. Понимал же, что колдуны своей смертью не помирают, и происходит это всегда неожиданно – почему не был поусерднее?

Может, был бы он не один, работа бы лучше двигалась. Знаткой из деревни за лесом, Филипп Егорович, вон, двух учеников себе взял – Дара, дальнего родственника старосты деревни Дарьяны, да девчонку какую-то городскую, молоденьку, говорят, совсем. С Даром Огньяр был знаком – видались на ярмарках, когда все деревни уезда товарами обменивались. Да от того хуже – Дар был на несколько лет младше Огньяра, а смышлёный – на зависть. И травы с ним как будто сами разговоры вели. Недо-знаткой вздохнул, щелчком отправил в глиняную миску очередную ягоду клюквы – погрызла её какая-то падаль, хорошо хоть проверил, а то и продал бы такую, полусъеденную. Да и Волемир не был к нему так же ласков, как дед Филипп к своим ученикам: те сердечно называли его “дедко”. А ведь Огньяр жил у Волемира с самого детства, ровно с тех самых пор, как мамка с батькой померли от оспы. Оголодавший и почти одичавший Огньяр тогда пробрался в лавку, в которой Волемир обереги продавал, хотел стащить парочку, чтобы сбыть да монетами разжиться – тут-то его ведун и сцапал. Хворостиной мокрой сначала отходил так, что ни сидеть, ни спины согнуть несколько дней подряд не выходило, а потом смягчил сердце и взял мальчишку к себе помощником.

Отвлёк от дум невесёлых его стук в дверь да гомон на крыльце. «Опять жаловаться пришли, что столбушка жениха не привела», – в сердцах подумалось Огньяру. Дверь, открываясь, натужно скрипнула. К дому знаткого стянулась почти вся деревня: бабы с босоногими детьми, мужики да совет деревенский, во главе которого шёл староста Ефрем Порфирьевич.

– Бог в помощь, Огньяр Богданович, – староста сдвинул на затылок побитую молью шапку.

– Помогай господь, – эхом отозвался Огньяр, разглядывая гостей. Без факелов вроде пожаловали, значит, жечь за помощь неудавшуюся не собираются…

– Мы к тебе вот по какому делу, – Ефрем замялся, пригладил сначала бороду, затем начал рассеянно разглаживать на груди рубаху. – Слыхал? Лихо у нас на болотах завелось, детей уводит…

– Так это черти болотные, – пожал плечами Огньяр. – За огнями, небось, сами идут. Поучать надо сызмальства, мамаши, – он перевёл глаза на ближайшую из баб, за чьей юбкой пряталась девчонка с косичками, торчавшими из-под грязного зелёного платка.

– Нет, не то, – сочным басом прогудел охотник Назар – детина ростом не менее пяти локтей. – Болотники мирные. Бывает – барагозят, да не задавили ещё никого. А тут недавно вот совсем ходили мы с моей Аксинькой по ягоды – всё как обычно было. А тут раз – и идёт она в самую трясину, тихонько так, а глазищи пустые-пустые, будто ведёт её кто-то. Я за ней, схватил – а она не отвечает, лишь вперёд тянется. Ну я её на плечо закинул, с болот припустил, как только не увязли… А тут как не то завоет, не то заплачет – не разберёшь, да страшно так – небось не понравилось ему, что я Аксиньку спас. Да только спас ли? Как вернулась, она сама не своя: не ест, не разговаривает, в одну точку смотрит, благо хоть слюни не пускает…

Огньяр действительно слышал о пропавших детях и раньше. То пацанёнок Настасьи с пекарни ушёл в болота за единственной козой и не вернулся. А коза вернулась. То дети бортника – брат с сестрой – утопли, когда заигрались тайком и сошли с протоптанной дорожки. Слыхал Огньяр также, что собирались деревенские мужики с вилами выяснять, что за тварь лихая детей их таскает, но проплутали до ночи, продрогли в болотном тумане, да так никого и не нашли. Но Огньяр не придавал этому значения: откуда на болоте лихо? Свои там хозяева есть – болотники, которые играючи заманивают несознательных селян блуждающими огоньками к себе. Люди постарше посметливее, а дети – топнут, ничего в этом странного нет. Но рассказ Назара насторожил знаткого.

– А мастера почему не пригласили? – поинтересовался он у старосты.

– Ишь чего удумал! – визгливо выкрикнула из толпы какая-то баба.

Огньяр приподнял брови. Ефрем Порфирьевич шикнул через плечо, стянул шапку и начал тискать её в руках.

– Так знаете ж, каковы те мастера, – крякнул он наконец. – Цену запросят неподъёмную, а вдруг и ещё чего – корову последнюю, девку, да чё да1… Да и ежели даже соберём по сусекам монет, а мастера того потом тварь болотная схарчит, кто нам их потом вернёт? Так что мы эти рубли лучше тебе отдадим, а ты нам оберегов от лиха того наделаешь.

Это звучало заманчиво, но даже не потому, что за глиняные бусины с рунами Огньяр мог заработать целое состояние. Конечно, шанс, что всё пойдет наперекосяк, был огромный, но если ему удастся выяснить, что за лихо завелось на болоте – а уж тем более, если ему удастся его извести, – не только деньги – почёт ему на всю жизнь будет обеспечен.

– Погляжу я, что за тварь детей под воду тягает, – решился Огньяр. – Заодно решу, какие обереги мастерить. А может, и ясно станет, как её одолеть.

Крестьяне одобрительно загудели, бабы запричитали, вскидывая руки в крёстном знамении. Народ потихоньку начал расходиться.

Огньяр вернулся в горницу, кинул взгляд на чашки с клюквой и от души выругался: отвлёкшись на жалость к себе, он перепутал чашки – целая клюква смешалась с порченой, и теперь надо было потратить столько же времени, чтобы всё исправить.

***

Следующий вечер подходил для ритуала знакомства с нечистью как нельзя лучше: в первый день новолуния лихо было почти бессильно. Почти – на малые пакости, типа напугать потусторонним смехом старуху в бане, или молодую девку на речке за ягодицу холодной рукой схватить, его хватало.

Готовился Огньяр тщательно, очень уж не хотелось ударить в грязь лицом. Да и мало ли какая тварь его на той стороне поджидала. Он несколько раз подкрутил фитиль у свечей, достал сразу четыре мелка на случай, если один сломается. Весь день Огньяр только и делал, что бормотал заговоры, чтобы они от зубов отлетали, а когда солнце окончательно спряталось за горизонтом и лес за окном избушки почернел, он начал готовиться к ритуалу.

Из печки раздалось шуршание, и из устья выполз домовой в красной дымящейся рубахе. Оставив своё занятие, Огньяр подошёл к берестяному коробу, где хранился хлеб, отломил добрый кусок от вчерашней краюхи и положил на самое маленькое блюдце. В другое такое же он налил немного шишкового варенья, принесённого одной из деревенских тёток в благодарность за то, что корове помереть от сглазу не дал. Домовой (Огньяр звал его Митяем) огляделся, принял угощение молчаливо; усевшись у блюдец, он покрутил их, раскрошил хлеб и начал есть, причмокивая и макая крошки в варенье. Митяя Огньяр любил. Хотя, “любил” – не совсем то слово. Он ему сочувствовал. Не только он натерпелся от Волемира зуботычин, домовому тоже досталось. Сам знаткой никогда об этом не рассказывал – Огньяр узнал об этой истории от вазилы2. Она ходила между навьими, как страшная сказка, какими люди пугают детей. Огньяр бы не удивился, если бы узнал, что нечистики и свою малышню стращали деревенским колдуном.

Волемир был человеком жёстким, не терпящим неповиновения. Как он оказался в Крутом Яре, никто не знал. Говаривали лишь, что появился он в конце осени, а за ним пришли жгучие морозы, от которых деревья в лесу трещали. Митяй достался ему “по наследству”, вместе с хатой, в которую и поселили знаткого.

Волемир дело своё знал и брался за любую работу: по просьбе селянина на соседскую жену килу3 накидывал за то, что на сеновал с ним отправиться не захотела, а потом сам же её и лечил – уже за деньги её мужа.

И пришла как-то к Волемиру девица одна, из соседней деревни. А идти было, почитай, вёрст тридцать, и всё это по болотам да снежным лесным перемётам. Просила она знаткого, чтобы глянул он на судьбу их с суженым её. Что делал в тот момент Митяй – каждый говорит разное. Кто-то – что хлеб пёк, да тот пригорел, кто-то – что пол мёл, а Волемир от пыли расчихался, отвлёкся да заговор неверно произнёс, да всё одно: вышло так, что знаткой проклял своего домового – непонятно, то ли в сердцах, то ли умышленно, – хлопнул в ладоши – и Митяй оказался в лесу, далеко-далеко от дома. А домовым вдали от своей избы, как известно, долго не протянуть. Блуждал Митяй по заснеженному лесу, почитай, весь день. Силы его иссякали стремительно, утекали, как вода сквозь пальцы . Собрался он уже помирать, осенил себя ведьминским знаком – но подхватили его лесные черти, что по приказу хозяина за домовым наблюдали. Хоть и недолюбливали друг друга домашние духи и духи лесные, не мог Ворса4 собрата на погибель оставить. Принесли черти Митяя в дом, что стоял поодаль от остальных: заходить глубже в деревню им не хотелось – мало ли, вдруг колдун, что Митяя выгнал, и их изведёт. Начали тамошнего домового кликать и поняли, что нет его там. Исчезли черти в вихре, появились на пороге второй избы, уже ближе к деревне. Открыла им бабища в три обхвата.

– Не надо нам нечисти в доме! – рявкнула она неожиданно тоненьким, девичьим, голосом на робкие просьбы оставить домового у печи хоть ненадолго – пока за хозяином сбегают. – Идите в свои топи болотные да там и грейтесь!

– Попробуй только кого за ягодами летом послать, – в сердцах пообещал один из чертей, – не вернутся!

Таскали лешаки Митяя от дома к дому, но им то не открывали вовсе, то мигом захлопывали дверь, едва услышав имя Волемира.

– Так это ейвойный, чё ли? – таращили глаза деревенские. – Не пущу! Ещё потом самим, как душегубам, ответ держать, ежели помрёт!

Так оказались лешаки у дома, где совсем малой тогда Огньяр со своими родителями да бабкой Авдотьей жил. Она-то и приняла Митяя, не побоявшись ни его хозяина-колдуна, ни отца Огньяра, который нечисть не жаловал. Обогрела, накормила бедного домового, и даже когда Волемир, поостыв, сам за ним пожаловал, отдавать не хотела. Но пришлось: негоже домовому не в своей избе жить.

А потом пришла на деревню снежная буря. Длилась она несколько дней, выдувала тепло из изб, не давала шагу ступить на порог, чтобы за дровами сходить. А вот дом Авдотьи стихия словно пощадила: Огньяр помнил, как по-странному неспешно прогорали тогда дрова, а снег не замёл тропки в их дворе.

Варенье в блюдечке Митяя кончилось. Он облизал пальцы, залез в корзину с бельём и принялся за штопку. Подвинув ему свечу поближе, Огньяр вернулся к ритуалу.

Первым делом он очертил на полу избы два меловых круга, наполнил знаками-глифами, вливая в них силу через заговоры. За кругом плотно друг к другу поставил свечи и зажёг. Воздух наполнился сладковатым запахом жира, от свечей потянуло тоненькими струйками чёрного дыма… В середину круга Огньяр подтащил стол, водрузил на него зеркало. Поставил ещё свечи: одну – за зеркалом, одну – перед. Достал из-под подушки ещё одно зеркало, завёрнутое в тряпицу, бережно развернул и сел за стол. Осенив себя крёстным знамением, знаткой бегло прочёл “Отче наш” – и заговор на удачу. Лишним не будет.

Уныло потекли слова заговора. Парень старался вспомнить слова наперёд, чтобы не было запинок. Направив маленькое зеркало на большое, он вгляделся в мерцание свечи в отражении. Сначала ничего не происходило. В какой-то момент Огньяру показалось, что он опять что-то напутал, и уже начал было в голове прокручивать заговор, что произносил, но заметил, как пламя в зеркальной глади потускнело, размылось. Рефлекторно моргнув, знаткой глянул на саму свечу: та трепетала, вторя его шёпоту. Он снова перевёл взгляд на отражение. Огонёк терял очертания всё сильнее, вытягивался и принимал очертания далёких деревьев. Огньяр определённо видел лес – немного размытый, но вполне различимый. Такой же вокруг деревни стоял – низкий, чахлый, тянущий силу из зыбких болотных топей. К лесу вела тропка, на который отпечатались следы – чёткие и тёмные, будто золой присыпанные. Огньяр склонился ниже, потянулся духом к следам, приказывая им вести его за собой. Картинка качнулась, поплыла навстречу. Из углов избы поползли холод и мрак – липкие, противно шевелящиеся – точно живые. Силой воли Огньяр заставил себя не сводить взгляд с призрачной тропы – и прямо под окном раздался оглушительный кошачий мяв – противный и гундосый. Подпрыгнув от неожиданности и едва не выронив зеркало, которое держал в руках, Огньяр в сердцах сплюнул.

– Митяй! Прогони-ка гостя, – кликнул он домового и прижал руку к груди, придерживая норовившее выпрыгнуть сердце. Митяй отложил шитьё, выполз из корзины, ухватил кочергу, которая была в несколько раз больше и тяжелее его, и с грохотом поволок её к выходу.

Когда всё снова стихло, Огньяр вернулся к ритуалу. Тени, расползшиеся было по своим углам, снова потянулись к знаткому, что напряжённо вглядывался в чёрные вмятины следов в зеркальном мире. Вот он уже у кромки леса. Голые деревья переплетались, словно могильная ограда. Откуда-то донёсся звук барабанов. Сердце снова зашлось, заметалось, как перепуганный до полусмерти заяц. К ритму барабанов вплелась флейта – пустая и воистину потусторонняя, она напевала медленную мелодию, погружая в транс и заставляя всё ниже склоняться к зеркалу. Мелодия то ускорялась, то снова кружилась неспешно, разрасталась и захлёбывалась. Силясь стряхнуть морок, Огньяр протёр глаза одной рукой – и столкнулся взглядом с алыми всполохами глаз чёрной фигуры с раскидистыми рогами, на которых поблёскивали золотые нити. Ужас ледяными каплями покатился по спине – навья тварь смотрела прямиком на него сквозь твердь зеркала. В воздухе потянуло запахом гниющей плоти. Огньяр ринулся вперёд, чтобы разглядеть того, кто был темнее самой ночи – и стук в дверь, прервавший ритуал, с такой силой дёрнул его в явь, что аж челюсть клацнула. Флейта тут же перестала играть. Вдохнув, Огньяр растерянно огляделся. Тени, нависшие над ним, поспешно разбежались. Встав, знаткой почувствовал, что ноги замёрзли так сильно, будто он на самом деле босиком шёл по лесной тропке.

За дверью оказался охотник Назар с миской пельменей в руках.

– Бог в помощь, – он неловко качнул головой – не то поклонился, не то просто поздоровался.

– Помогай Господь, – откликнулся Огньяр и, бросив взгляд в ночную темень, внутренне содрогнулся. Казалось, тьма смотрит на него в ответ.

– Жена вот вам гостинец собрала, – Назар сунул в руки знаткому миску. – Мы о чём попросить хотели… Не глянешь ли дочурку нашу, Аксиньку? От сердце не на месте, – Назар красноречиво и гулко ударил себя кулаком по груди. Огньяр вздрогнул: от такой силы сердцу и впрямь немудрено было куда-нибудь сместиться. – Мы её в церковь отвели – ей там полегше становится, хоть говорить начинает. Так и сидят там и день и ночь с женой, Дунькой.

– Гляну, – кивнул знаткой. Смысл в этом был: вдруг бы Аксинька рассказала, кто ее в лес звал? Может, фигура с алым взглядом? Или бесова флейта?

Назар, кажется, выдохнул.

– Ну да и ладненько, – он нахлобучил на голову шапку. – Ну, тады пойду я. Только ты это… – Назар окинул Огньяра нехорошим взглядом. – Ты ежели над Аксинькой награяться5 будешь, я тебе ноги вырву и обратным концом на место приделаю, – охотник погрозил парню пальцем и отправился восвояси, напоследок напустив в избу морозного воздуха.

Огньяр ринулся обратно к зеркалам, сменил свечу, торопливо зашептал заговор. Он не знал, чего хотел увидеть. И может, именно поэтому зеркало на этот раз отражало лишь солнечно-яркое пламя свечи.

Несколько опечалившись, Огньяр задул свечи, перекрестился, стёр с пола ритуальные круги. Из сундука он вытащил книги Волемира, в которых тот чудищ всяческих описывал – и тех, кто по земле ходит, и тех, кто по воздуху летает, и тех, кто под водой прячется. Почти до полуночи он просматривал записи и картинки, но среди них не было никого настолько страшного и рогатого. Рогатые, конечно, были – лесовые, шишиги пакостные, но со многими Огньяр встречался. Шишиги разбегались с воплями, едва завидев колдуна, а лешаки без особых причин не барагозили. Слова нечистые не любили – это да. А так…

Огньяр закрыл последнюю книгу, сложил обратно в сундук да спать лёг – утро вечера мудренее. Но бо́льшую часть ночи он так и провертелся с боку на бок на печи, прислушиваясь то к возне Митяя, то к порывам внезапно поднявшегося ветра.

А наутро, едва солнце позолотило верхушки елей далёкого леса, отправился в церковь.

Молчаливо возвышалась над Огньяром церковь. Он окинул взглядом деревянные купола. В этих стенах прошло много столетий и поколений, наполнив их мудростью и величием. У крыльца над маленькими грядками, где до поздней осени выращивали лекарственные травы, трудилась женщина – пышная, в теле, в подвёрнутом переднике и платке, завязанном под горлом. Это и была Дуня, жена охотника Назара.

– Бог в помощь, – Огньяр приблизился.

– Помогай Господь, – разогнула спину Дуня. – Я тебя, колдун, кажись, не звала… – она окинула Огньяра цепким взглядом.

– Меня супружник твой, Назар, позвал. Просил с дочкой вашей поговорить. Может, помогу чем…

– А-а-а, – с сомнением протянула Дуня. – А не ты ли в прошлом годе пытался суховеи утихомирить? Дак че-то не вышло у тебя, всю пшеницу повыветрило. А теперь Аксютке помогать собрался? С чего бы это выйти должно?

– Думаю, я найду способ, – если раньше недоверие и насмешки царапали больно, как ветви малинника, то сейчас стало уже почти всё равно. – С прошлого года времени много прошло.

– Ладно, хуже не будет. Некуда! – Дуня поджала губы. – В церкву иди. Там она, – бросила женщина и вернулась к своему занятию.

Перекрестившись, Огньяр вошёл в церковь, окрашенную алым рассветом. В нос затёк сладковатый запах ладана, от которого по обыкновению чуть помутилось в голове. По коже пробежал мороз – верный признак злой волшбы.

В церкви было тихо, как будто внутри и не было никого. Иконостас стоял разрушенным, словно у притвора разгулялся буран. Некоторые иконы были разбиты, некоторые – перевёрнуты ликами к стене. Царские ворота покосились и больше не препятствовали входу в алтарную часть. Огньяр заглянул внутрь: там, на лавке, закутавшись в большой платок, спала Аксинья. Пробравшись к девочке, знаткой бережно тронул её за плечо. Она проснулась тут же; бледное личико скривилось – не то от страха, не то от заблестевших в глазах слёз.

– Ты Аксинья? – Огньяр постарался говорить как можно ласковее. Девочка кивнула. – А меня Огньяр зовут. Тебя, говорят, лес пытался забрать?

– Не лес, – тихо заговорила Аксинья. Голос у неё был тихий и тоненький – что твои колокольца. – Бисяк прокля́тый… И сейчас всё ходит и ходит вокруг, забрать пытается. Иконы все побил. Ненавидит, говорит, иконы…

– А что за бес? – Огньяр огляделся. Бесовый дух хоть и чувствовался, но не так явно, как при присутствии чертей. – Ты можешь его позвать?

– Не, – Аксинья замотала головой, светлая тонюсенькая косичка закачалась из стороны в сторону. – Прошка сам приходит, когда ему вздумается. Маменька мне крест дала. Он его отгоняет, – девочка вытянула из-под рубахи верёвочку с маленьким деревянным крестиком. Распятие выглядело старым и гнилым: видимо, влияние нечисти не прошло бесследно.

– А когда приходит, что делает?

– Да ничего, – девочка всхлипнула. – Когда креста не было, мороку наводил, за собой звал. А сейчас… да ничего, – повторила она, – кругами ходит да шипит только.

– Давай так, – знаткой присел рядом. – Мы сейчас его позовём и спросим, почто мучает тебя.

– А если он меня совсем задавит? – кажется, Аксинька побледнела ещё больше.

– Не задавит. Я рядом буду, – Огньяр постарался, чтобы голос его звучал бодро, но уверенности в нём было не то чтобы много. А никак та лесная тварь явится, что рогами звенит? Хотя такую вряд ли Прошкой звали бы. – Давай прогоним беса твоего.

– Правда можешь? – Аксинья оживилась, но едва-едва. – Но он сам не вылезет, пока ты тут…

– Ничего я слова знаю волшебные. Давай мне руки и повторяй за мной.

Маленькие, чуть подрагивающие пальчики легли в его ладонь. Огньяр поправил иконы, усадил Аксинью перед иконостасом. Понизив голос, он начал читать заговор, который учил очень-очень давно. Память, на удивление, не подвела; Аксинька повторяла справно, и вскоре по ногам потянуло холодом – настолько сильным, что впору было надевать валенки, а не лапти. Пальцы Аксиньки в ладонях Огньяра напряглись, и тот сжал их чуть крепче. Гулким эхом отбивались от деревянных крутых сводов величественные слова заклинания. Краем глаза Огньяр заметил движение: за иконостасом бродил кот. Обычный вроде, чёрный, пушистый. “Откуда ему в церкви взяться?” – закралась в голову робкая мысль, но Огньяр не обратил на неё внимания, боясь потерять концентрацию. Кот сел неподалёку, обвил передние лапы хвостом.

– Тоже мне – бесогон, – чуть растягивая слова, но вполне внятно произнёс он. – Зачин уже не тот все используют. Старомодный ты колдун. Тьфу!

От неожиданности Огньяр вытаращил глаза. Аксинька тут же схватилась за крест.

– Царство Исусово… – протянул знаткой, нащупывая под рубахой свой.

– Вообще-то, невежливо такие царства при нечисти поминать, – кот выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом.

– Так ты и есть Прошка? – Огньяр присмотрелся к зверю.

– Ну я, и что? – бисяк поднялся, покрутился вокруг себя, махнул хвостом по полу. – А вы кого ждали-то? Лягуху?

– Ты почто девку мучаешь? – строго перебил его знаткой.

– А не твоё дело! – Прошка снова подскочил, выгнулся ещё сильнее, но затем окинул Огньяра оценивающим, как тому показалось, взором. – Память у вас, у людей короткая. Тех, кто вас от смерти спасал, из леса помогал выйти и не заплутать – позабыли совсем. А ведь был раньше среди вас колдун – не то, что ты, – Прошка презрительно дёрнул ухом. Огньяр цыкнул языком. – Он верой и правдой нам служил. Жертвы приносил. Как только в деревне появился, клятву дал: каждые пять лет по пять человек из деревни да приводить.

Огньяр нахмурился.

– Что, тоже думаешь, что мало? – кот сощурил оранжевые глаза. – Так сколько пальцев на руке было, столько и обещал. Сначала справно всё шло. Каждые пять лет по пятеро и уходило: то старики, то дите недоношенное – и в том ничего странного нет. Были и те, кто добровольно к нам приходил. Но как ведун почил, перестали и жертвы поступать в нужном количестве. А это не дело. Вот мы теперь сами забираем, кого нужным сочтём.

Огньяр с трудом сглотнул.

– А ты вообще что за бес? – спросил он. Вышло хрипло. Знаткой прочистил горло. Прошка лизнул переднюю лапу, потом почесал за ухом задней.

– Не помню я, – нехотя признался. – Кажись, суседил где-то. Может и здесь.

– Откуда ж в церкви суседко6? – усмехнулся Огньяр.

– А чё бы и не быть! – возразил чёрт. – В заброшенных – так и похлеще водятся!

Огньяр промолчал. Позабытые хозяевами домовые и овинники чахли и со временем становились зловредными духами-шишигами, озлобленными на людской род.

– И к кому ты людей ведёшь? – снова спросил знаткой. – Уж не к рогатому ли чудищу, что в лесу обитает?

– Может, и к нему, – Огньяру показалось, что Прошка совершенно по-человечески пожал плечом. – Моё дело нехитрое – до леса проводить, а потом их там уже другие забирают. Лесовые, русалки.

– И что с ними происходит? – вдруг встряла в разговор Аксинька. Голос её прозвучал так, будто она и хотела услышать ответ, и одновременно боялась его. Казалось, это понял и Прошка, потому как какое-то время он молчал и лишь колотил хвостом по полу.

– Дак ясно чё, – наконец проговорил он. – Силу они свою лесу отдают.

Аксинька снова спала с лица.

– А может, ты и колдуна знаешь, что напасть такую наслал? – Огньяр спрашивал не из любопытства. Найти ниточки колдуна означало распутать проклятье. А может, и найти пропавших. Ведь передача силы не всегда означала неминуемую смерть. Хотя да – всегда, но – не сразу.

– Напасть? – насмешливо переспросил Прошка. – Вас лес и кормит, и защищает. Думаете, за простое “спасибо”? А колдуна дак что не знать. Волемир его звали.

***

– Чего бездельничаешь? – Огньяр воткнул топор в пень, на котором рубил дрова и утёр пот со лба. День выдался удивительно тёплым, словно перед осенинами лето решило ещё раз навестить Крутой Яр.