Метка Судьбы

Метка судьбы.

Глава 1. «Первый свет 2099»

Капсульная квартира пахла стерильностью и едва уловимой горечью — так всегда пахло в местах, где слишком старались скрыть человеческую суть за слоем дезинфекции. Стены-экраны, занимавшие почти всё пространство, тихо мерцали, прогоняя бесконечную ленту «рекомендованных» роликов. Сейчас там крутили серию коротких зарисовок о послушании: улыбающиеся люди в идеально выглаженной униформе синхронно кивали, когда система подсказывала им, какой маршрут выбрать, какой кофе заказать, какую эмоцию показать.

В центре комнаты стояла медицинская капсула — блестящая, холодная, похожая на саркофаг из будущего, которое никто не просил. Над ней висел голографический интерфейс, пульсирующий мягким синим светом. Рядом, будто застыв в ожидании приговора, стояли родители: отец — с напряжённой спиной, будто он пытался удержать на себе тяжесть всего мира; мать — сцепив пальцы так, что костяшки побелели.

Медбот, похожий на паука из металла и оптики, плавно скользил над капсулой. Его тонкие манипуляторы замерли над шеями двух новорождённых. В воздухе висела тишина — та самая, что бывает перед ударом грома.

Сканирование заняло ровно три секунды.

На интерфейсе вспыхнули строки. У Кая — две чёткие строки пророчества, выведенные строгим шрифтом:

«Вероятность стабильной занятости: 94 %.

Вероятность социальной интеграции: 87 %.»

А у Лира — пусто. Ни цифр, ни прогнозов, ни намёка на будущее. Только мигающий курсор, будто система пыталась подобрать слова, но сдавалась.

Отец выдохнул, и этот звук прозвучал в тишине как крик.

— Пусто… Такого не бывает, — прошептал он, будто если сказать это тише, реальность передумает.

Мать шагнула вперёд, её пальцы дрогнули, словно она хотела коснуться экрана, стереть эту пустоту, сделать вид, что её нет.

— Значит, система ошиблась. Или… это знак, — сказала она, и в её голосе слышалась не надежда, а отчаянная попытка найти смысл там, где его не было.

Медбот замер, будто прислушиваясь к их словам, а затем тихо щёлкнул, подтверждая завершение процедуры. И в ту же секунду в комнату влетел дрон‑инспектор — маленький, юркий, с холодным взглядом камеры вместо глаз. Его корпус мерцал служебными огнями, а из динамиков раздался ровный, безэмоциональный голос:

— Уровень соответствия семьи: 87 %. Требуется корректировка.

Дрон завис в воздухе, сканируя комнату, фиксируя каждую деталь: сжатые кулаки отца, дрожащие пальцы матери, тишину, которая стала тяжелее любого крика.

Отец сжал кулаки, и на мгновение показалось, что он сейчас схватит этот дрон, разобьёт его о стену, закричит, что его дети — не статистика, не проценты, не строки кода. Но он не сделал этого. Вместо этого он посмотрел на жену, и в его взгляде читалось: «Мы не можем. Не сейчас».

— Мы всё делаем правильно, — тихо сказал он дрону, будто пытаясь убедить не только машину, но и себя.

— Корректировка необходима, — повторил дрон, и его голос звучал не как угроза, а как констатация факта, от которой становилось ещё холоднее.

Мать наклонилась к капсуле, осторожно коснулась лба Лира — лёгким, почти невесомым движением, будто проверяя, не исчезнет ли он, если она надавит чуть сильнее.

— Он просто… особенный, — прошептала она, и это слово прозвучало как заклинание, как попытка защитить сына от мира, который уже пытался его измерить.

Лир, казалось, не слышал ни дрона, ни родителей. Он смотрел вверх, туда, где мерцали экраны, и его глаза, ещё по-детски невинные, ловили отблески света, как будто пытались запомнить этот мир таким, какой он есть — до того, как система начнёт его менять.

Кай, лежавший рядом, тихо всхлипнул, будто почувствовал напряжение в комнате, и этот звук разорвал тишину, как трещина в стекле.

Мать тут же наклонилась к нему, прижала к себе, шепнула:

— Всё хорошо, мой хороший. Всё будет хорошо.

Но её голос дрожал, и это было самое честное, что прозвучало за всё утро.

Экраны на стенах, уловив микрореакцию — лёгкое напряжение в лице матери, едва заметное дрожание рук, — мгновенно сменили контент. Теперь там крутили «успокаивающие» ролики: мягкие пейзажи, приглушённые цвета, голоса, шепчущие о гармонии и балансе. Алгоритм работал безупречно: если ты хмуришься, если ты боишься, если ты сомневаешься — система тут же подкидывает тебе дозу «спокойствия», чтобы ты снова стал удобным, предсказуемым, управляемым.

Отец подошёл к стене, провёл рукой по экрану, будто хотел стереть этот идеальный, стерильный мир, вернуть хоть каплю хаоса, в котором можно было дышать.

— Почему они это делают? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Мать подняла глаза, в них читалась усталость, смешанная с решимостью.

— Потому что так проще. Для них. Для системы. Для всех, кто хочет, чтобы мир был понятным. Но наши дети… они не должны быть понятными. Они должны быть живыми.

Дрон‑инспектор, словно уловив эмоциональный всплеск, снова подал голос:

— Рекомендовано: консультация с психологом по вопросам адаптации к нормативам. Время визита: завтра, 10:00.

Отец резко обернулся к дрону, и в его глазах вспыхнуло что-то, похожее на гнев, но он тут же подавил это чувство, потому что знал: гнев — это нестабильность, а нестабильность — это риск.

— Мы подумаем, — сказал он, и это «подумаем» прозвучало как тихое «нет».

Мать снова посмотрела на сыновей, на их крошечные лица, на то, как Лир всё ещё тянулся взглядом к мерцающим экранам, будто искал в них что-то важное, и прошептала:

— Пусть хоть сегодня будет тихо. Пусть хоть сегодня они будут просто детьми.

И на мгновение в комнате действительно стало тихо. Экраны, будто устав от попыток «успокоить», замерли на одном кадре — спокойный закат над пустым городом. Дрон, повисев ещё несколько секунд, развернулся и вылетел в узкий коридор, оставив после себя лишь лёгкий гул, который быстро растворился в воздухе.

Отец подошёл к жене, обнял её, и они стояли так, прижавшись друг к другу, как будто только это могло удержать мир от того, чтобы рассыпаться на пиксели и строки кода.

Лир тихо вздохнул, будто во сне увидел что-то далёкое и прекрасное, и отвернулся от экранов, уткнувшись лицом в мягкую ткань. Кай снова всхлипнул, но теперь уже спокойнее, будто почувствовал тепло родителей.

А в тишине капсульной квартиры, среди мерцания экранов и холодного блеска металла, рождалось что-то, чего система не могла предсказать: любовь, которая не вписывалась в алгоритмы, страх, который не поддавался коррекции, и надежда, которая жила не в процентах, а в дрожащих пальцах матери, в сжатых кулаках отца, в невинных глазах двух мальчиков, которым предстояло узнать, что значит быть свободными в мире, который не хотел, чтобы они ими были.

Прошло несколько дней с того момента, как в капсульной квартире прозвучал холодный голос дрона и на интерфейсе у Лира не появилось ни строчки пророчества. Дни тянулись одинаково: стены-экраны крутили свои бесконечные ленты, подстраиваясь под малейшие реакции, а родители старались вести себя так, будто ничего не случилось. Но в воздухе висело напряжение — оно было почти осязаемым, как статическое электричество перед грозой.

Лир не понимал, что именно не так, но чувствовал: взрослые ходят по квартире на цыпочках, говорят тише, смотрят на него с такой осторожностью, будто он — хрупкая вещь, которую легко сломать. А Кай, хоть и был младше, казался старше: он смотрел на мир с какой-то тихой обречённостью, будто уже знал, что от него ничего не зависит.

Однажды утром, когда родители ушли на обязательную проверку соответствия (ещё одна процедура, о которой в семье не говорили вслух), Лир достал из ящика старый набор фломастеров — яркие, почти выцветшие, но всё ещё оставляющие след на любой поверхности. Он сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и начал рисовать.

Сначала это были просто линии, потом — круги, спирали, а затем его рука сама вывела то, что он видел сотни раз на голографических отчётах, мелькавших на экранах: точную копию метки Кая. Те же угловатые контуры, те же символы, которые он не умел читать, но которые отпечатались в памяти, как шрам.

Кай сидел рядом, молча наблюдал, теребя край рукава.

— Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он, когда Лир обвёл последний символ.

Лир поднял глаза, в них горела упрямая искра.

— Я тоже хочу судьбу, — твёрдо сказал он, будто это было самое простое и понятное желание на свете. — Пусть будет «стать героем». Или «спасти город». Или хоть что-то, чтобы система знала: я есть.

Кай горько усмехнулся — для мальчика его возраста это был слишком взрослый, слишком тяжёлый звук.

— Не надо, — прошептал он, и в этом «не надо» было столько боли, что Лир на мгновение замер с фломастером в руке. — Судьба — это не подарок. Это список того, что ты не можешь изменить. Ты думаешь, это здорово — знать, что с тобой будет? Это как идти по коридору, где все двери закрыты, а тебе говорят: «Твоя дверь — вот эта, не пытайся открыть другие».

Лир нахмурился, не до конца понимая, но чувствуя, что брат говорит о чём-то важном.

— А если я открою?

— Тебя остановят, — просто ответил Кай. — Система всё видит.

Словно в подтверждение его слов, Лир поднял глаза к потолку — и заметил камеру в углу. Она была маленькой, почти незаметной, встроенной в стык панелей, но сейчас она медленно, с едва слышным механическим звуком, повернулась и уставилась прямо на него. На секунду она будто «задумалась», замерла, а потом её объектив чуть сузился, фокусируясь на рисунке на полу.

У Лира похолодели пальцы. Он вдруг отчётливо понял: камера не просто смотрела. Она считывала. Анализировала. Запоминала.

Он резко наклонился и начал стирать рисунок рукавом, размазывая яркие линии, превращая чёткие символы в бесформенные пятна. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучала одна мысль: «Они узнают. Они поймут, что я хотел обмануть систему».

Кай схватил его за руку, потянул вниз, заставляя прижаться к полу, спрятаться хоть на мгновение от этого холодного взгляда объектива.

— Тише, — прошептал он, хотя Лир и не издавал ни звука. — Не беги. Не делай резких движений. Они считывают паттерны. Если ты будешь паниковать, они пришлют инспектора.

Лир замер, прижавшись к полу, чувствуя, как холод панелей пробирается сквозь одежду. Он смотрел на свои пальцы, перепачканные в чернилах, и пытался унять дрожь.

— Откуда ты всё это знаешь? — выдохнул он.

Кай пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то горькое.

— Я слушаю. В детском блоке нам показывают ролики про «правильное поведение». Там всё объясняют: как ходить, как дышать, как не выделяться. А ещё… я слышал, как мама говорила папе ночью. Про то, что «пустая метка — это риск». Что такие, как ты, могут стать «нестабильными».

Лир сжал кулаки. Слово «нестабильный» звучало как приговор. Он не хотел быть риском. Он хотел быть нормальным. Хотел, чтобы у него была судьба, как у всех.

Камера наверху снова шевельнулась, её объектив медленно вернулся в исходное положение, будто потеряв интерес. Или сделав свою работу.

Лир осторожно сел, подтянув колени к груди.

— Значит, если у меня нет судьбы, я — ошибка? — спросил он, и голос его прозвучал неожиданно тихо, почти беззащитно.

Кай посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались жалость и что-то похожее на зависть.

— Может, ты не ошибка, — медленно произнёс он. — Может, ты — лазейка.

— Лазейка?

— Да. Если система не знает, что с тобой делать… значит, она не может тобой управлять.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и пугающие. Лир обдумывал их, чувствуя, как внутри разгорается странное чувство — не страх, а что-то вроде гордости, смешанной с ужасом. Быть неуправляемым в мире, который ценил только предсказуемость, значило быть опасным. Для себя. Для семьи. Для всех.

В коридоре послышались шаги — лёгкие, но уверенные. Дверь открылась, и в комнату вошла мать. На её лице была привычная маска спокойствия, но Лир заметил, как дрогнули её пальцы, когда она увидела их, прижавшихся друг к другу на полу, перепачканных в чернилах.

— Что тут происходит? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Лир хотел было что-то сказать, но Кай опередил его:

— Мы играли. Я учил Лира рисовать символы. Он хотел сделать мне подарок.

Мать посмотрела на размазанное пятно на полу, на перепачканные руки сыновей, и на мгновение маска треснула — в её глазах мелькнули облегчение и благодарность. Она опустилась на колени рядом с ними, обняла обоих, прижимая к себе так крепко, будто хотела защитить от всего мира.

— Больше не рисуйте метки, — тихо сказала она, гладя Лира по волосам. — Даже в шутку. Даже для игры. Система не понимает шуток.

Лир уткнулся ей в плечо, вдыхая запах дома — тёплый, живой, не похожий на стерильную прохладу капсул и экранов. Он хотел спросить: «А что мне тогда делать? Как мне стать кем-то, если у меня нет судьбы?» — но не решился. Вместо этого он прошептал:

— Прости.

Мать поцеловала его в макушку.

— Ты ни в чём не виноват, — сказала она, но в её голосе слышалось что-то ещё — усталость, смешанная с решимостью. — Просто… давайте сегодня будем обычными. Будем есть кашу, смотреть глупые ролики, смеяться над чем-нибудь. Хорошо?

Кай кивнул, уткнувшись в её плечо. Лир тоже кивнул, хотя внутри у него всё ещё гудело от напряжения, от мыслей, от ощущения, что мир вокруг — это огромная, холодная машина, которая смотрит на него и ждёт, когда он сделает неверный шаг.

Они сели за стол, ели кашу, которая на вкус была как ничего — ни сладкая, ни солёная, ни горькая, просто тёплая масса, которую нужно проглотить. Экраны на стенах, уловив их спокойное, почти механическое поведение, переключились на нейтральные ролики: пейзажи, где ветер гнул траву, птицы кружили над морем, а небо было таким огромным, что в нём можно было потеряться.

Лир смотрел на эти кадры и думал: «А вдруг где-то есть место, где нет камер? Где никто не следит за тем, как ты дышишь? Где можно просто быть, без судьбы и без меток?»

И впервые в жизни он понял: возможно, именно это и значит быть героем. Не спасать города и не побеждать злодеев. А просто оставаться собой в мире, который хочет сделать всех одинаковыми.

Глава 2. «Что значит „должен“?»

Детский адаптационный блок № 7 напоминал аквариум: прозрачные перегородки, стерильный свет, камеры в каждом углу и воспитатели в одинаковых серых костюмах, чьи улыбки были слишком ровными, чтобы казаться настоящими. Здесь не говорили «ты можешь» — здесь говорили «ты должен». И это «должен» звучало как закон природы, такой же неизбежный, как гравитация или рассвет.

Лир стоял у стены, стараясь слиться с фоном, но его выдавали глаза — они метались от одной камеры к другой, будто он искал в них лазейку. Рядом, чуть впереди, стоял Кай — он уже знал правила этого места. Он не смотрел в камеры, не спорил, не выделялся. Он просто был «удобным».

Сегодня занятие вела воспитательница Элара — её голос звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась сталь. На стене вспыхнул экран, и комната мгновенно наполнилась холодом, который шёл не от кондиционера, а от того, что сейчас покажут.

— Сегодня мы поговорим о важности соответствия, — произнесла Элара, и её улыбка стала чуть шире, будто она сама верила в то, что говорит. — О том, как система помогает нам не совершать ошибок. Как она бережёт нас от хаоса.

Дети молча кивнули. Кто‑то — потому что верил. Кто‑то — потому что боялся. Лир — потому что не знал, что ещё сделать.

На экране появился ролик. Обычный мужчина, ничем не примечательный: в простой одежде, с усталым лицом и взглядом человека, который слишком долго пытался быть хорошим. Он шёл по коридору, потом вдруг резко остановился, обернулся, будто услышал что-то, чего не слышали другие. И побежал.

Он мчался по переходам, сбивая с полок контейнеры, опрокидывая тележки, оставляя за собой хаос — единственное, что у него ещё оставалось. Камеры следовали за ним, дроны висели над головой, а он всё бежал, будто хотел вырваться не из здания, а из самой судьбы.

И вот — тупик. Стена. Никаких дверей. Только гладкая поверхность и надпись: «Доступ запрещён».

Мужчина прижался к ней лбом, закрыл глаза, а потом вдруг поднял голову и закричал. Его голос был хриплым, сорванным, но в нём звучала такая сила, что даже Лир почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Я сам решаю! — выкрикнул мужчина, и этот крик отозвался где-то внутри Лира, как эхо, которое не хотело затихать. — Я сам выбираю, куда идти! Я не ваша статистика!

Экран погас. В комнате повисла тишина — тяжёлая, густая, словно воздух стал плотнее. Дети не шевелились. Кто-то опустил глаза. Кто-то замер, будто боялся, что любое движение выдаст его мысли. Лир сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Элара медленно обвела взглядом группу, её улыбка чуть дрогнула, но тут же вернулась на место — идеальная, безупречная.

— Видите, к чему приводит отказ от соответствия? — спокойно сказала она, будто только что не показывали человека, который кричал от отчаяния. — Хаос. Боль. Саморазрушение. Система не враг. Она — опора. Она говорит нам: «Ты нужен. Ты важен. Но только если ты на своём месте».

Лир не выдержал. Слова вырвались сами, как воздух из лёгких, когда долго задерживаешь дыхание.

— А что значит «должен»? — спросил он, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. — Почему я должен быть на «своём месте»? Кто сказал, что это моё место?

В комнате стало ещё тише. Даже камеры, казалось, замерли, прислушиваясь. Элара посмотрела на Лира не с гневом, а с чем-то похожим на жалость — и от этого ему стало ещё хуже.

— «Должен» значит «для твоего же блага», — мягко ответила она, но в её голосе не было тепла. — Система знает лучше. Она видит картину целиком. Ты — только часть её.

Кай тихо коснулся локтя Лира, будто пытался удержать его от следующего шага.

— Не надо, — прошептал он одними губами.

Но Лир уже не мог остановиться.

— А если я не хочу быть частью картины? — упрямо сказал он. — Если я хочу сам решать, что делать?

Элара вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, будто она слышала этот вопрос тысячу раз и знала, что ни один ответ не поможет.

— Тогда ты станешь угрозой, — просто сказала она. — Не для системы. Для себя. Для тех, кто рядом. Потому что, когда один элемент выходит из строя, страдают все.

Лир посмотрел на брата, и в его глазах читался вопрос, который он не решался задать вслух: «А если я уже сломан?»

Кай чуть заметно покачал головой, будто говоря: «Не надо. Не сейчас».

Один из детей, мальчик по имени Тоби, вдруг тихо всхлипнул. Он был из тех, кто всегда старался быть идеальным, кто первым поднимал руку, кто никогда не спорил. И сейчас его глаза наполнились слезами.

— Я не хочу быть угрозой, — прошептал он, и голос его дрожал. — Я хочу быть хорошим.

Элара тут же повернулась к нему, её лицо снова стало мягким, заботливым.

— Ты и есть хороший, — сказала она, опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. — Ты просто немного испугался. Это нормально. Система поможет тебе успокоиться.

Она коснулась панели на стене, и экраны тут же сменили контент: теперь там крутили мягкие, успокаивающие кадры — медленно падающие листья, тихий дождь, волны, накатывающие на берег. Алгоритм работал мгновенно: страх ребёнка был зафиксирован, проанализирован, и ему тут же выдали «лекарство» — дозу визуального спокойствия.

Тоби смотрел на экран, и его плечи постепенно опускались, дыхание становилось ровнее. Он верил, что это поможет. Что всё будет хорошо.

Лир отвернулся. Ему не хотелось видеть, как страх стирают, как эмоции превращают в статистику.

— Можно выйти? — вдруг спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Элара на секунду замерла, будто проверяя, не является ли это попыткой бунта. Потом кивнула.

— Конечно. В коридоре есть зона релаксации. Посиди там, пока не почувствуешь себя лучше.

Лир вышел, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим шипением, и на мгновение он почувствовал себя свободным — пока не увидел, что в коридоре тоже есть камеры. Они смотрели на него, как молчаливые стражи, напоминая: ты никуда не ушёл. Ты всё ещё здесь.

Он прижался спиной к стене, закрыл глаза и попытался унять дрожь в руках. Но перед глазами всё ещё стоял тот мужчина из ролика. Его крик: «Я сам решаю!»

— Ты в порядке?

Лир вздрогнул. Рядом стоял Кай. Он вышел следом, не спрашивая разрешения, просто потому что знал: брат сейчас не должен быть один.

— Нет, — честно признался Лир. — Я не в порядке. Я не понимаю… Почему они хотят, чтобы мы просто соглашались? Почему нельзя хотеть большего?

Кай сел на пол, подтянув колени к груди, и посмотрел на брата так, будто видел в нём что-то, чего не видели другие.

— Потому что, если все начнут хотеть большего, — тихо сказал он, — система сломается. А они боятся этого больше всего.

— А ты? — спросил Лир. — Ты боишься?

Кай помолчал, подбирая слова.

— Я боюсь другого, — наконец произнёс он. — Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что у меня вообще не было выбора. Что все мои «решения» были просто вариантами, которые система мне подбросила.

Лир сел рядом, и они сидели так, плечом к плечу, в коридоре, где стены шептали о послушании, а камеры следили за каждым вздохом.

— Значит, мы должны сами создавать варианты, — твёрдо сказал Лир, и в его голосе звучала решимость, которая ещё вчера казалась невозможной. — Даже если их не будет в списке.

Кай посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся — не той вымученной улыбкой, которой учили в блоке, а настоящей, искренней.

— Тогда начнём с малого, — прошептал он. — С того, что никто не сможет у нас забрать.

— С чего?

— С памяти. С историй. С того, что мы расскажем друг другу, когда экраны погаснут.

Лир кивнул. И в этот момент он понял: возможно, свобода начинается не с побега. Возможно, она начинается с одного-единственного вопроса: «А что, если я сам решу?»

И пусть система считала, что знает всё наперёд. Пусть метки предсказывали судьбы, а алгоритмы подстраивали мир под нужные реакции. Где-то в глубине души Лир знал: есть вещи, которые нельзя просчитать. Нельзя предсказать. Нельзя контролировать.

Такие, как упрямство. Как верность. Как желание быть не просто частью системы — а человеком, который сам выбирает, кем ему быть.

Ночь в капсульной квартире пахла иначе, чем днём. Днём здесь витал запах стерильности и синтетики, будто мир старательно пытался убедить всех, что в нём нет места ни боли, ни страху, ни настоящей жизни. А ночью проступало другое: запах старого текстиля, едва уловимый аромат маминых духов, который она почти не носила, и та самая тишина, в которой слова становились громче крика.

Лир лежал на узкой кровати, укрывшись до подбородка, и смотрел в потолок, где мерцали слабые отсветы уличных экранов — они проникали сквозь светофильтры, рисуя на стенах призрачные узоры. Он старался не шевелиться, чтобы не выдать, что не спит. Родители думали, что дети видят спокойные, рекомендованные системой сны. Но Лир не спал. И, кажется, не спал Кай.

Из родительской комнаты доносился шёпот — такой тихий, что разобрать слова можно было только если лежать, затаив дыхание, и ловить каждую паузу.

— Если он не выполнит пророчество, система может забрать его, — прошептал отец, и в этом «забрать» звучало что-то гораздо страшнее, чем просто «увезти».

— Мы не позволим, — тихо, но твёрдо ответила мама, и Лир почувствовал, как внутри всё сжимается от страха за брата.

Кай лежал рядом, его дыхание было почти неслышным, но Лир знал: он тоже всё слышал.

Когда родители наконец затихли, Кай медленно сел, спустил ноги на пол и бесшумно подошёл к шкафу. Он достал маленькую аптечку, которую мама держала для бытовых мелочей: пластыри, антисептик, бинт. Но Кай искал не это. Он вытащил пузырёк с жидкостью, на этикетке которой было написано «раствор для очистки контактов», но на деле

это была слабая кислота — её использовали, чтобы снимать окисление с разъёмов старых устройств, которые ещё хранились в дальних ящиках, как напоминание о времени, когда мир не был таким идеальным.

Лир приподнялся на локте.

— Что ты делаешь? — прошептал он, чувствуя, как страх сковывает горло.

Кай не ответил. Он сел на пол, поднёс пузырёк к шее, туда, где под кожей прятался микро имплант — его метка. Лир вдруг понял, что собирается сделать брат, и сердце заколотилось так сильно, что, казалось, его услышат даже камеры в коридоре.

— Нет! — выдохнул он, сползая с кровати и хватая Кая за руку. — Не надо!