Сбежавшая жена короля севера

(три с половиной года назад).

Ветер завыл сильнее, дым лёг низко, и мне показалось, будто всё стойбище слушает нашу ссору.

Я чувствовала на себе взгляды. Это неудивительно: мы с ним слишком часто становились предметом сплетен.

Сначала люди пытались нас разнимать. Старики хмурились, женщины хватали меня за плечи, мужчины сдерживали Туро. Но потом… потом перестали. Поняли, что в этом нет смысла.

Мы дрались слишком часто. Он называл меня дурой — я его болваном. И начиналось.

Я прыгала ему на спину и колотила кулаками, как сумасшедшая. Он хрипел от смеха и пытался сбросить меня, крутился по снегу, падал, поднимался. Мы вырывали друг другу клочья волос, кусались, катались по земле. А потом неделями щеголяли в синяках и ссадинах — и даже не думали извиняться.

Иногда я слышала, как женщины перешёптывались:

— Эти двое будто бесов в стойбище впустили.

— Да они когда-нибудь друг друга и прикончат.

— Или поженятся, — хихикала третья.

Я делала вид, что не слышу. Туро фыркал и уходил.

Затем, в одно привычное зимнее утро, он ушёл с мужчинами на охоту. Почти на полгода. Я не ждала его — ну вернётся и вернётся. Но когда он появился снова, я вышла из своего шатра после недельной болезни. Чуть не утонула среди толщи льда.

Он изменился. Вытянулся, стал выше, крепче, плечи развернулись. Долговязый, жилистый, уже не мальчишка, а почти юноша.

И, конечно, первая же наша встреча снова закончилась дракой. Даже вспомнить не могу, из-за чего.

Я бросилась на него, как всегда, и он, как всегда, ухмыльнулся. Но на этот раз не стал кружить, отмахиваться, падать в снег.

Он просто схватил меня одной рукой за горло и припечатал к дереву. Не больно — но так, что я не могла сдвинуться.

— Пусти! — зашипела я, колотя его кулаками по груди. — Туро, пусти, гад!

Он стоял, не напрягаясь, и смотрел сверху вниз.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь меня победить?

— Я тебе рёбра переломаю! — я изо всех сил мотопила воздух кулаками, но он даже не дёрнулся.

Усмехнулся, отпустил, и я с грохотом сползла по дереву. Щёки пылали — от злости, но и от того, что он уже смотрел на меня сверху вниз.

С тех пор всё изменилось. Мне просто рассказали, что это он вытащил меня из воды.

— Ты бы видела себя, — кусая губы, рассказывала Мира. — Белая, как снег, с губами синими-пресиними.

— Ага, — поддержала её Кайла. — Туро вбежал с криком. Звал на помощь. Ругался со старейшиной, который уже готов был признать тебя мёртвой. «Делай своё дело и лечи», — сказал он. Чуть не раздел тебя прямо там, утверждая, что тебя срочно надо согреть. Женщины вовремя вмешались, отобрав тебя у него.

С тех пор наши перебранки начинались и заканчивались исключительно на словах.

Он по-прежнему называл меня дурой. Я его — болваном. Мы кидались словами, как камнями, и иногда эти камни били больнее, чем кулаки.

Я должна быть ему благодарна, но каждый раз, когда он говорил «дура», во мне просыпался бес.

(два с половиной года назад)

Я шла к костру, где обычно сидел Туро. У него был свой порядок: нож — всегда слева от ладони, миска — чуть ближе к огню, чтобы не застыла кровь, а справа — пучок веток для поддува. Он терпеть не мог суеты и чужих советов; я тоже. Наверное, поэтому мы и могли говорить по душам, когда не ругались, конечно же. Правда, с тех пор как он вытащил меня из воды, драка была всего один раз. И лишь потому, что я не знала, кто именно меня спас.

Сегодня он разделывал молодого оленя. Шкура уже снята и лежала рядом мягким, тяжёлым валом; под ней — тугая красная поверхность, где белели прожилки жира, словно крошечные реки под прозрачным льдом. Пар поднимался тонкими столбиками, и казалось, будто туша дышит сама — медленно и тяжело. Туро работал не спеша: лезвие шло по мышцам почти ласково, как рука по шерсти.

Я остановилась рядом, чуть сдвинув сапогом снег. Всегда любила наблюдать за тем, как орудуют мужчины. Туро же был в этом безумно хорош. И это несмотря на тот факт, что мясо он всё так же не ел.

— Опять уставилась, как на чудо, — сказал он, не поднимая глаз. Голос у него был уже не мальчишеский, но и не взрослый — тот странный, смешанный тембр, где упрямство цепляется за заботу, а забота прячется за насмешкой.

— Я смотрю, как ты нож держишь, — ответила я. — У тебя рука не дрожит даже на холоде. Это хорошо.

— Хорошо — это когда голова не дрожит, — он поддел жилу и, подцепив её, снял длинной тонкой лентой. — А у тебя, похоже, она пляшет от одной мысли.

— От какой же? — я наклонила голову, будто заранее знала ответ.

— Выйти замуж за Гора, — произнёс он без всякой выразительности, словно говорил: снег белый, дым горчит, Эль опять во сне бредит.

Я пожала плечами, как будто разговор о моей будущей судьбе — пустяк.

— Ты считаешь меня глупой?

— Я считаю тебя смелой не там, где нужно, — он перехватил клинок, прижал большим пальцем хребет лезвия, чтобы рез был глубже.

— О, смотри-ка, заговорил как старейшина, — я фыркнула. — Сколько тебе вчера стукнуло? Двенадцать?

Он усмехнулся уголком губ: у Туро получались взрослые усмешки — короткие, как ножевой взмах.

— Мне было четырнадцать, когда я смотрел, как догорают наши шатры, — сказал он, не глядя. — И когда вытащил из снега младшего брата своего друга — на руках, а руки уже не чувствуют пальцев… Вот тогда я тоже думал, что смелый. Только смелостью огонь не тушится.

Я замерла. Его слова, как ледяная вода, пробежали по спине. Он никогда не рассказывал, что с ними произошло.

Нет, я знала, что они были одним из тех стойбищ, на которых развернулась война с одной из соседних стран, и их уничтожили. Дети по старой традиции переходили в стойбище победивших или, как в случае Туро, защитивших. Так он попал к нам. Но что было до этого?..

— Но ты выжил, — тихо сказала я, не подобрав слова сострадания. — Значит, всё-таки смелость была.

Он взглянул на меня быстро, остро, и снова уткнулся в тушу.

— Это не смелость, Эль. Это просто жизнь.

Я стиснула губы.

— А если бы тогда рядом был Гор? — спросила я упрямо. — Он бы легко справился. У него меч сильнее твоей смелости.

Туро резко поднял голову.

— Ты дура, — сказал он тихо, но в голосе дрогнула ярость. — Ты не понимаешь, что сила меча — ничто, если у тебя забрали всё.

Я вспыхнула.

— А ты не понимаешь, что значит быть выбранной им! Все девочки стойбища будут завидовать мне!

Он вытер клинок о снег и отбросил тушу в сторону.

— Пусть завидуют. Только это зависть к петле, которая затянется у тебя на шее.

Я хотела крикнуть, но слова застряли. Он отвернулся, словно разговор окончен. Но стоило мне встать, как он добавил:

— И ты понимаешь это. Иначе не скрывала бы, что уже давно не девочка.

Моё сердце замерло в груди. d7tYxwQp промокод "Крылья мести"

(Два года назад)

(Два года назад)

Балка под ногами скрипнула, когда я перенесла вес тела. Шириной она была всего в ладонь, и каждый шаг требовал осторожности. Внизу мерцал лёд, чуть выше которого зависала вся наша странная конструкция — сплетённые бревна, связанные верёвками и разлинованные квадраты, словно шахматное поле. В прорубях внизу плескалась рыба, а мы с женщинами и подростками закидывали снасти, вытягивая серебристых пленниц.

Идея оказалась удачной — стойбище больше не голодало. А теперь ещё и шли разговоры о том, чтобы обменивать излишки улова с соседями. Мы строили не только ловушки для рыбы, но и будущее.

Я выпрямилась, прислушиваясь к лёгкому свисту ветра над замёрзшей рекой, и заметила, как по балке, нелепо размахивая руками, ко мне направляется знакомая фигура. Улыбка сама тронула губы. Туро. Конечно.

— Нелепая конструкция, — бурчал он, стараясь сохранить равновесие. — Надо ж было до такого додуматься.

— Ты сам говорил, что я бесполезная, — парировала я, опускаясь на балку и свесив ногу вниз. — Вот, решила стать полезной.

— Лучше бы одежду шила.

Я фыркнула. Знала, что он не серьёзен. Мира уже рассказывала, как Туро хвастался нашим уловом перед соседским стойбищем, выдавая его за предмет гордости.

Он уселся рядом. Его длинные ноги почти касались воды, мои же болтались выше.

— Вечно ты ругаешься, — сказала я, покосившись на него. — А сам-то с удовольствием ешь рыбу.

— Конечно с удовольствием. В отличие от вас, живодёров, я выбираю еду без мозгов.

Я расхохоталась, чуть не свалившись в прорубь. Туро всегда умел повернуть всё наоборот, будто видел мир под странным углом. Иногда казалось, что в детстве его действительно часто били по голове.

— Туро, животные не умеют думать.

Он прищурился и бросил в воду кусочек хлеба, привлекая стайку рыбы.

— Откуда ты знаешь?

Вопрос оказался на удивление серьёзным. Я на миг задумалась, подбирая слова.

— Лошади спасали седаков. Собаки находят дорогу домой. Птицы строят гнёзда, волки живут по правилам. А слоны — и вовсе одни из умнейших существ. Так что… умеют.

Он молча протянул мне кусок хлеба. Я взяла, а он продолжил крошить свой.

— А с чего ты решил, что рыбы не думают?

Туро замер, поджал губы и отвернулся.

— Просто знаю.

Раньше я стала бы допытывать, но теперь научилась отпускать. Мы ссорились куда реже, чем прежде.

Некоторое время мы молчали, слушая, как вода плещется под балками. Вдруг он спросил, словно невзначай:

— Кто рассказал?

Я напряглась. Вопрос касался вовсе не рыбы, а моего «великого вклада» в жизнь стойбища.

Вчера мать объявила всей общине радостную весть: я наконец-то стала девушкой. В семнадцать с половиной лет. Она уже теряла надежду и готовилась к позору, который мог бы пасть на её дом. А теперь она сияла, будто я принесла победу в войне.

— Кайла, — ответила я с грустью. Не знаю, почему скрывала это, но определённо не хотела, чтобы об этом узнали именно так — из уст подруги. Да, Кайла сделала это из лучших побуждений. Ведь я — будущая жена короля Севера.

— Ты готова? — Туро посмотрел прямо в глаза.

Я отвела взгляд к чёрной воде внизу. Как и когда он стал моим лучшим другом, я так и не поняла. Но именно с ним не нужно было играть роль сильной и счастливой. Даже если я пыталась.

— Конечно, нет, — прошептала я. — Но я буду женой Великого Гора.

На губах Туро появилась тень усмешки, но голос прозвучал горько:

— Что-то твой «Великий Гор» не спас моё поселение.

Слова ударили, будто холодный ветер пробрался под мех. Я не знала Гора лично, лишь слышала бесконечные истории о завоевателе и герое. И всё же спорить было неизбежно — такова была моя роль.

Я сжала хлеб в ладони, наблюдая, как внизу рыба рвётся к крошкам Туро. Мир был голоден. Люди — тоже. А впереди ждала меня дорога, где не хватит ни рыбы, ни слов, чтобы насытить всех голодающих.

— Ты говоришь о том, что было четыре года назад, как будто это объясняет, что будет дальше, — я прищурилась, не давая голосу дрогнуть. — Тогда у вас не было человека, который мог бы одним приказом заставить врага отступить. Великая сила — это не слово. Это настоящее железо, голоса, что слушаются, шкура медведя у порога, чтоб каждый, кто войдёт, знал: хозяин не тихо шепчет, а рвёт.

— Великая сила, — передразнил он без злобы, но с усталостью, что резала сильнее насмешки. — Слова, Эль. Ты ими греешься. Но от слов снег не тает.

— От силы — тает, — парировала я. — Сила меняет реки и стены. И людей — тоже.

Он поднял глаза. Тёмные, будто промороженная земля, где корни цепенеют от холода. Его взгляд обжёг сильнее мороза.

— Люди, которых меняет сила, часто перестают быть людьми, — сказал он тихо, и это прозвучало почти как молитва.

Я резко вдохнула. Воздух ударил в горло ледяным ножом. Вскочив на перекладину, я качнулась, и под ногами дерево заходило ходуном. Туро вскинул руки, будто мог удержать меня одним своим упрямством.

— Эль, сядь!

— Это ты про себя? Или про Гора? — я усмехнулась, провоцируя. Слишком легко толкать Туро в огонь.

— Про каждого, кто верит, что чужая воля сильнее его собственной, — он повернулся боком и схватил мою руку. Его пальцы сжали крепко, будто боялись отпустить. Достаточно сильно, чтобы сердце ухнуло вниз, но не настолько, чтобы мы оба рухнули в ледяную воду. — Я не хочу, чтобы ты стала чьей-то тенью.

— Я не тень, — отрезала я. — Я — огонь. И с таким, как он, мой огонь поднимется выше шатра.

— Сгорит, — сказал Туро, и в его голосе не было усмешки. — И не только твой.

Тишина легла между нами, словно снег, поглощающий шаги. Мы были друзьями — странными, несогласными, но всё же способными делиться тем, что боялись сказать другим.

— Ты ведь понимаешь, — заговорила я осторожнее, медленно подбирая слова, — если бы тогда с вами был Гор, никто бы не посмел…

— Мне было пятнадцать, — оборвал он резко. — И я видел, что посмеют сделать люди, когда им страшно и когда им жадно. Власть всегда жрёт больше, чем ей нужно. Ей мало границ. Мало крови. Мало криков. Она не различает: свой или чужой. Мужчина или женщина. Даже ребёнок не спасается. — Он сжал кулак. — Гор может оказаться не тем, кем ты его рисуешь. Тебе стоило бы бояться неизвестности и готовиться к худшему.

Я вскинула голову, словно принимая вызов.

— А я не боюсь, — голос мой дрогнул, но я заглушила это силой. — Я справлюсь. Я стану женой Великого Гора. Хорошей женой. Матерью его наследников.

Он вскинулся на ноги. Снег скрипнул под его сапогом, дерево застонало под тяжестью.

— Конечно, — сказал Туро и усмехнулся так, что мне стало холоднее, чем от ветра. — Ещё не женщина, а уже воображаешь себя хозяйкой судьбы.

Он посмотрел сверху вниз, и в его голосе прозвенел металл:

— Тебя защищаю я. И пока мне удаётся держать тебя подальше от того, что жрёт людей изнутри. Ты даже себя не можешь защитить, Эль.

— Я не просила тебя о защите! — выкрикнула я. — И не просила твоих уроков.

— А я не спрашивал, — его голос стал ниже и тише, будто с каждым словом старел. — Я просто…

Он замолчал. В его глазах сверкнуло что-то слишком яркое для синевы — словно пламя, от которого трудно отвернуться.

— Ты не должна соглашаться на брак с ним, — сказал он, как приговор. — Не должна. Даже если кажется, что вся сила мира в его руках. Если ты не хочешь…

— Ты просто не понимаешь, насколько он сильный мужчина, — слова мои вышли упрямыми, как шаги по льду. — Ты — мальчишка, Туро. А он — мужчина. От него пахнет зверем и железом. На такого не смотришь сверху вниз. Перед ним склоняют голову.

— За огнём тоже идут, — сказал Туро, и в его голосе холодно звякнула сталь. — Пока тот не обжигает глаза и не выжигает кожу.

Я рассмеялась — звонко, резко, будто треснула тонкая корка льда. Но смех мой дрогнул и хрипло оборвался. Туро стоял секунду, дыша тяжело и часто, а затем резко развернулся. Деревянный настил застонал под его шагами.

Он даже не оглянулся. Только бросил через плечо, зло и резко:

— Дура!

Повзрослевшие герои

Эль - семнадцать с половиной лет.

Туро - девятнадцать лет.

ИИИИИИ

Промокодик - obP02knS

( Не)случайная наследница чайной

https://litnet.com/shrt/h5zH

1 год и 9 месяцев назад.

1 год и 9 месяцев назад.

Я пошла по тропе между шатрами, и мне навстречу попались двое старших мальчишек. Один подмигнул, другой ухмыльнулся, провожая взглядом мой плащ. Я подняла подбородок ещё выше — пусть привыкнут смотреть снизу вверх. Пусть знают: я не стану отводить глаза. Если я когда-нибудь окажусь рядом с Гором — я тоже не отведу.

У Иги — старухи с пальцами, как сучья, — в шатре пахло сушёной рыбой и тёплой шерстью. Она сидела, согнувшись, и заправляла нитку в иглу, смачивая кончик губами.

— Тесьма у тебя? — спросила я без приветствия.

— У меня, — буркнула она, не поднимая взгляда. — Тебе какого цвета — чтоб мужчин веселить или чтоб глаз не мозолить?

— Чтоб не порвалась, — сказала я. — Цвет у прочности один.

Она хмыкнула, оторвала зубами кусок тесьмы и протянула мне. Старуха знала о традиции нашего рода.

— Глаза у тебя спорные, девка, — заметила она. — Одним видишь далеко, другим — совсем рядом. Выбери, каким смотреть на мужа будешь.

— А если у меня их будет два? — в шутку спросила я.

— Тогда хуже, — сказала Ига. — Тогда не знать тебе покоя, пока один не убьёт другого.

Примерно час меня крутили, вертели, обмеряли. Отец и мать решили, что у меня будет дорогое красивое платье. Обязательным условием было, чтобы к наряду подходила красная тесьма, которую носили все девушки нашего рода, когда выходили замуж.

Я вышла, прижимая тесьму к ладони, будто она могла остудить горячие мысли. Ветер перелистнул полог, и я на секунду снова увидела Туро у костра — как он работает и как, злясь, всё равно делает ровно, аккуратно. Он не умел бросать на полпути.

Мы с ним ещё поговорим. Он снова скажет «дура», я — «мальчишка». Мы оба будем держаться за свои слова, как за вёсла на стремнине. Но с дня нашего последнего скандала мы продолжали хранить тишину. И он, и я были слишком упрямы, чтобы сделать первый шаг.

Меж тем прошло уже три месяца. День моей свадьбы всё ближе и ближе. А мне даже не с кем было обсудить свои переживания. Кайла потеряла моё доверие. Мира пыталась стать прилежной дочерью, чтобы привлечь к себе внимание мужчин. Ей уже почти девятнадцать, а замуж так никто и не позвал. Туро же… Туро считает, что я стану тенью своего мужа. Что я обожгусь о его пламя власти.

Я знала: однажды я дойду до Гора. И он посмотрит на меня так, как смотрят на пламя — прищурясь, осторожно, жадно. И я выдержу этот взгляд. А потом… потом мы увидим, кто кого обожжёт. И Туро пожалеет о своих словах.

Меня распирало от злости. Безумно хотелось высказать всё упрямому мальчишке, но нарушить молчание первой я не могла. Поэтому просто выжидала. Рано или поздно он заговорит со мной. Тем более, именно я заведую рыбной фермой. А он только ей и питается.

Удачливому направляется O53eYnnw

Промокод к книге "Цветочная лавка с подвоход"

https://litnet.com/shrt/fnMA

1 год и 8 месяцев назад.

1 год и 8 месяцев назад.

Подготовка к свадьбе шла, как метель: везде сразу. Женщины спорили, мужчины молчали и тащили брёвна, мальчишки гоняли собак к реке, а старики сидели ближе к жару, будто хотят прогреть воспоминания. Я шла меж шатров и думала, что никогда ещё стойбище не казалось таким тесным.

— Стой! — Кайла выскочила мне навстречу с охапкой ткани, как будто поймала добычу. — Смотри, что притащила!

За ней — Мира, аккуратная, сосредоточенная, как всегда. Вместо слов просто развязала ремень на свёртке, и снег у наших ног вдруг расцвёл узорами: тёмно-синий сукно с вышивкой по краю, тонкая светлая шерсть, словно освежённый иней, и тяжёлый мех с серебристым переливом.

— Выбирай, королева, — фыркнула Кайла. — Нам надо, чтобы они рты пооткрывали. Вот этот — чтобы он думал о грехе, а не о войне, — она встряхнула мех так, что ворс мягко пошёл волной. — А этот — чтобы все забыли, как дышать, — она показала на сукно с вышивкой, где по краю бежали маленькие белые олени, вплетённые в узор снежинок.

— Или этот, — тихо сказала Мира и провела ладонью по светлой ткани. — Чисто. Просто. Как снег. Для королевы — то, что надо: не кричать, а смотреть.

— Королева не должна «просто смотреть», — отмахнулась Кайла. — Королева должна входить — и всем становится жарко.

Я взяла светлую ткань и прижала к плечу. Она была холодная, как нож у горла, но ладони под ней мгновенно потеплели.

У нас тут с обрядами просто. Браки заключают под серебряной аркой — её ставят в центре стойбища, прямо в снег. Металлические прутья гнут мастера так, чтобы из них получились ветви, и на них вешают колокольчики — маленькие, как зубы ребёнка. Когда ветер идёт с реки, арка звенит, как лёд. Девушку выводят верхом на белом олене, и поводья вручают жениху. Он подводит её к алтарю — невысокой доске на двух рогах — и даёт обещания: тёплый кров, полные котлы, много детей. Слова каждый год одни и те же, но всё равно у женщин дрожат губы, а у мужчин — руки. Когда обряд завершается, мужчина снимает уже свою жену с оленя и увозит из стойбища на коне. Наша зима любит зрелища — и не терпит, когда кто-то возвращается пешком.

— Слышали? — заговорщицки шепнула Кайла. — Мужчины ушли искать белого оленя. Говорят, видели след возле каменного кармана. Если повезёт — сегодня к ночи приведут.

— Туро ушёл с ними, — добавила Мира, и сердце у меня трепыхнулось, как рыба в сетке.

Я сделала вид, что не услышала. Наша игра в молчанку затянулась так сильно, что нарушить ее без драки, казалось невозможным.

— Белый олень сам выбирает невесту, — продолжила Кайла, склонившись ко мне слишком близко. — Если не подойдет — будет бодать, пока не уйдёшь с его спины. Слышала такие истории?

— Слышала, — буркнула я. — И знаешь, что ещё я слышала? Что если ты будешь нести чепуху, я попрошу Игу пришить твоему языку тесьму.

Обе прыснули, и напряжение отступило на шаг.

Мы потащили свёртки в мой шатёр. Там уже было тесно от подарков: шкура медведя, тяжелая, как плохой сон; два меха соболя — гладкие, послушные, как вода; связки сушёной рыбы, аккуратно перевязанные красными нитками; ножи — узкие, как улыбки; котлы; крюки; ложки — кость и дерево; два мотка хорошей шерсти; уздечка с тиснёным ремнём; коробка с иглами; бляхи на пояс — белый металл, холодный, как полночь. Каждый приносил то, что считал важным. Каждый — по возможности. Вещей было так много, что я нашла в этом странное: как будто меня собирались не замуж выдавать, а упаковать в новый мир, чтобы там не было пустых углов.

— Вот это да, — Кайла села на корточки перед медвежьей шкурой и провела по ней ладонью. — Смотри, как переливается… Такое у нас только на праздники мелькает.

— Это Гор, — сказала Мира тихо. — Его люди прислали. Видела клеймо у края? — она подняла угол шкуры: на вывороте было выжжено клеймо — рог и меч. — Значит, гонец уже близко.

Я подумала о то, что совсем скоро стану женой. И еще, что я зла на Туро, который не заговорил со мной даже сегодня. В день, когда мне исполняется восемнадцать.

— Пойдём к Иге, — решительно сказала Мира, забирая у меня светлую ткань. — Надо снимать мерки.

Ига встретила нас тем же запахом сушёной рыбы и тёплой шерсти. Пальцы у неё — тонкие, жёсткие, как сучья. Она смотрела на ткань не глазами, а подушечками пальцев. И если ей не нравилось, как что-то лежит, ткань сама это понимала и ложилась иначе.

— Сначала — тесьма, — заявила Кайла, зная, что может спорить с кем угодно, только не с Игой.

— Сначала — посадка, — отрезала Ига.

Она крутила меня, вертела, обмеряла. Ладонь у неё горячая, слова короткие: «подними», «опусти», «стой», «дыши». Я держалась, как на льду: ровно, не дёргаясь. И всё равно внутри всё было, как каша — горячо и липко.