Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография

Rob Wilkins

TERRY PRATCHETT: A LIFE WITH FOOTNOTES

Copyright © Rob Wilkins, 2021 First published as Terry Pratchett, A Life in Footnotes in 2021 by Bantam Press, an imprint of Transworld. Transworld is part of the Penguin Random House group of companies

© С. Карпов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

За пять месяцев до смерти Терри Пратчетт написал пять писем, запечатал в конверты и запер в сейфе в своем кабинете, чтобы их открыли после его смерти. Это письмо он адресовал мне:

Уилтшир 4 октября 2014 года

Дорогой Роб!

Итак. Я умер. Уже бывали дни, когда я думал, что умер, поэтому теперь мечтаю только о прохладной тихой комнате и покое, чтобы собрать разбежавшиеся мысли. Думаю, я был хорош, хотя мог быть лучше, но Терри Пратчетт мертв – и довольно об этом.

Пожалуйста, позаботься о Лин. Закажи ей украшения по моим эскизам и подари вместе с моей любовью. Покупай ей подарки на каждое Рождество и день рождения. Присылай цветы. Устраивайте большой ужин каждый год – чаще, если понадобится или будет повод, – и поднимайте рюмочку бренди за меня и за счастливые времена.

Присмотри за делами – и они присмотрят за тобой. За всё, что ты сделал, за всё малое, за всё очень-очень большое и за все закопанные тела… благодарю тебя.

Научись летать. Не откладывай.

И береги себя.

Дерзай!

Сразу проясню: за все годы работы с Терри Пратчеттом мне не пришлось закапывать ни одного тела. Иногда Терри срывался на людей и уж точно не терпел дураков (как людям часто приходилось признавать). Но все-таки не настолько. Так что, фанаты эксгумаций и расследований глухарей, – моя книга не об этом.

Но все-таки не поспорить, что в жизни Терри хватало того, что я в своем уникальном положении видел и в чем участвовал – «всё малое и всё очень-очень большое», цитируя его письмо, – и по задумке книга как раз об этом.

И проясню еще кое-что: на этих страницах я стараюсь охватить всю историю жизни Терри, а не только ту часть, где я присутствовал лично. И точно не собираюсь рассказывать историю своей жизни. Но, наверное, для начала все-таки придется объяснить, кто я, как познакомился с Терри и почему вообще написал его биографию.

Итак, предыстория: меня зовут Роб Уилкинс, и я должен был быть старушкой из деревни. По крайней мере, кого-то в этом роде представлял себе Терри, когда решил, что ему пришло время обзавестись личным помощником.

Она была бы из тех, кто ответит на объявление в витрине деревенского магазина, – скорее всего, дама на пенсии, которая сможет приезжать несколько раз в неделю, чтобы помогать с ведением дел, документооборотом и заполнением налоговой декларации, а если повезет, то заодно проследит, чтобы в офисном холодильнике всегда хватало молока для чая и вечно забывающему об этой мелочи Терри не приходилось вставать из-за стола и идти за ним в дом.

Она не была бы (и это важно) читательницей Терри Пратчетта, чтобы не подкидывать вопросов или того хуже – предложений. Или еще хуже – мнений. Ему бы не хотелось показаться неблагодарным, но это может отвлекать, а помощника берут для полностью противоположного.

Почему Терри вообще задумался о личном помощнике… Ну, пожалуй, можно смело предположить, что в первую очередь в этом виновата Джилли Купер. Эти два звездных британских писателя, Джилли и Терри, встретились как-то раз за канапе на издательском мероприятии в Лондоне, как это порой случается со звездными писателями. И во время беседы Терри навострил уши, когда Джилли походя упомянула «свою помощницу» – кажется, некую Аманду, которую Джилли с любовью назвала «ангельской» и «невероятно доброй» и без сомнений провозгласила «лучшей в своем деле».

А у Терри – человека, по большей части к мирскому безразличного, – все-таки, как и у большинства писателей, имелась незаметная, но железная соревновательная жилка, натянутая, как струна пианино; и порой ее нет-нет да задевали. Похоже, это как раз был один из таких случаев. Раз уж автору таких бестселлеров, как Riders, Rivals и Score! официально нужна помощь, то чем хуже Терри, на тот момент продавший около 50 миллионов книг на 29 языках?1

Так или иначе, восхваления Аманды срезонировали с Терри – и продолжали резонировать, когда тем вечером он поехал домой в Уилтшир безо всякой личной помощи.

Шел 2000 год. Терри было 52. Он жил, как он это называл, в «особнячке Судного дня» под Солсбери. Уже десять лет он считался самым продающимся писателем в Британии – и только недавно нехотя уступил это звание некой Джоан Роулинг. Цикл «Плоский мир» уже насчитывал двадцать пять романов, на всех парах мчась к сорока одному, и еще Терри написал ряд книг вне его, в том числе потрясающе успешные вещи для читателей младшего возраста. Этот выдающийся писатель, как будто ни разу не испытавший и двухминутного творческого кризиса (и довольно презрительно относившийся к самой его идее и к тем, кто на него жаловался), выпускал по две книги в год, а иногда находил время втиснуть и третью. Популярность его творчества была неизмерима, а вездесущесть – легендарна: частенько говорили, что в Британии ни одному поезду не давали отойти от платформы, пока не убеждались, что хотя бы один пассажир читает Терри Пратчетта2.

Столь головокружительный успех неизбежно требовал от него времени на дела помимо написания новых романов. В первую очередь из-за того, что, как саркастически говорил Терри, он стал «антивтором». Антивторы, объяснял Терри, очень отличаются от авторов. Антивторство – это, по сути, все те обязанности, которые не дают писателю писать: в случае Терри – два длинных и феноменально успешных книжных тура в год в Британии и еще несколько – за границей, для чего он всегда облачался в черную федору, черную кожаную куртку «Левайс» и черные джинсы «Хуго Босс» («поехал турить с альбомом», называл это он), а также выступления при аншлагах – в том же костюме – на лекциях, конвентах и фестивалях, – и это пожирало все больше его времени и сил.

Но бремя антивторства не оставляло Терри и дома. Здесь оно обретало вид писем – целых мешков писем. Читатели книг Терри отличались не только многочисленностью, но и силой привязанности к его творчеству, и многих из них тянуло ему написать. Вдобавок были и более формальные просьбы – совета, денег или, в случае самых дерзких корреспондентов, и совета, и денег. Дошло до того, что само чтение почты и ответы в том объеме, в котором Терри чувствовал себя обязанным отвечать, превратились в отдельную работу, не оставив в рабочем дне часов на что бы то ни было еще – например, на собственно написание книги. Или, в случае Терри, сразу нескольких. Он любил работать одновременно над двумя, а то и тремя, и частенько где-то на заднем плане уже обретала форму четвертая.

Затем без конца трезвонящий телефон – звонили в связи с книгами, гастролями, фестивалями, интервью или комментариями, просили написать для газетных приложений тексты в жанре, который Терри называл «Моя любимая ложка». А он, сам бывший журналист – сперва работавший в газетах, а потом по другую сторону колючей проволоки, пресс-секретарем, – был физически неспособен не взять трубку. Ведь пропустишь звонок – пропустишь сюжет. (Как мы еще увидим, опыт, полученный Терри в газетах, во многом сформировал его подход к творчеству.)

А вдобавок ко всему этому – еще и мерчандайзинг. Он уже стал значительным бизнесом, но Терри настаивал на праве последнего слова относительно любого продукта по Плоскому миру, от фигурок до свечей, от полотенец до дверных табличек, от открыток до кулонов. Терри смотрел на это так: все эти вещи – продолжение мира, который он создал в книгах, и ему не хотелось, чтобы кто-то что-то перевирал или искажал этот мир недопустимыми вольностями, тем самым разочаровывая или, того хуже, обманывая читателей. Благородная точка зрения, особенно если знать, какими деньгами – «умопомрачительно большими суммами», по выражению Терри, – потрясали различные компании, чтобы убедить его разжать железную хватку на франшизе. Но те же высокие принципы неизбежно требовали серьезного внимания к делам. Как сказал Терри в интервью 1996 года для Science Fiction Book Club: «Если у вашего Микки-Мауса отвалятся уши, доброго мистера Диснея никто не потревожит. Если кто-то купит футболку Плоского мира и она полиняет после стирки, то письма посыплются на меня»3.

И вот мало-помалу Терри достиг той переломной точки, где дела Терри Пратчетта грозили помешать тому, что, собственно, и сделало его Терри Пратчеттом. А то, что начиналось буквально с домашнего производства – в боковой комнате маленького дома Терри и Лин в Сомерсете, где он устроил кабинет и ежевечерне после работы решительно набивал по 400 слов на компьютере Amstrad CPC 464, – разрослось в многомиллионный международный бизнес, о чем его основатель не смел и мечтать. Причем многомиллионный международный бизнес, где по-прежнему царил слегка сумбурный дух домашнего производства.

Например, у Терри в те дни была привычка записывать файлы на дискеты, а в конце рабочего дня, перед тем как вернуться домой на ужин, извлекать их из компьютера и класть в карман рубашки для сохранности. Но, как оно и бывает, рубашка затем могла оказаться в бельевой корзине. А из бельевой корзины вполне естественным образом попасть в стиральную машину. Соответственно, не было чем-то неслыханным, чтобы незаконченный роман на миллион фунтов рискованно проходил полный цикл стирки и отжима при 60 градусах.

А однажды по почте пришел чек на роялти чуть меньше четверти миллиона фунтов, куда-то задевался и растворился без следа раньше, чем его успели обналичить. Но до этой истории мы еще дойдем в свое время.

Пока достаточно будет сказать, что Терри знал, что ему нужно. Старушка из деревни.

А достался ему я. Я не был из деревни (я тогда жил в Челтнеме, милях в семидесяти от Солсбери) и не определял себя как женщину. Я даже ни разу не заполнял налоговую декларацию – не приходилось на прошлых работах. И к тому же не был на пенсии – мне было 29. А главное, вдобавок ко всем прочим нарушениям ключевых критериев – и это уж точно должно было его насторожить, – я совершенно точно был читателем Терри Пратчетта. Вообще-то, даже обожателем – из тех, чье постоянное присутствие в очередях за автографами Пратчетта с 1993 года (магазин WHSmith, Оксфорд, «Джонни и мертвецы») стало настолько заметным, что у него на полке все еще стоит роман «Патриот» 1997 года, подписанный «одному из несчастных».

Также я уже работал, можно сказать, на внешних внутренних краях пратчеттовского бизнеса. Я познакомился с Колином Смайтом – агентом Терри и тем самым человеком, которому он в 1968 году впервые вручил рукопись в надежде на реакцию. (Реакцией Колина стала публикация, о чем он с тех пор ни разу не пожалел.) Из-за моего технического бэкграунда Колин пригласил меня в 1998 году на должность технического директора в Colin Smythe Publishing, где моей главной работой стала оцифровка до сих пор категорически аналогового бизнеса, который Колин вел из своего дома в Джеррардс-Кроссе.

На этой должности мне иногда приходилось отвечать на звонки самого успешного клиента Колина. А когда Терри приобрел свой первый дисковод и не смог его запустить, старшего – и, собственно, единственного – технаря организации отправили в командировку.

Я припарковался, спустился по склону к особняку и нашел на кухонной двери записку: «Роб – в Часовню». Я последовал по любезно приложенной нарисованной карте, тихо постучался и так оказался впервые допущен в святая святых, эпицентр Плоского мира в нашем Круглом: специально обустроенный для писательства кабинет – с большим окном с каменным переплетом, с большой дровяной печью, длинной стеной книжных шкафов и мощным ароматом воскового лака, – где за широким столом с кожаной столешницей, почти невидимый за горой книг, журналов, листочков и в целом всякого, восседал автор.

Я был на двадцать лет моложе Терри. А еще из-за любви к романам о Плоском мире испытывал перед ним трепет – что, как я заметил, ему даже нравилось. Но у нас все-таки оказалось много общего. Мы оба в подростковые времена познали радость катания на скутерах; нам обоим повезло иметь отцов, с готовностью учивших нас по вечерам и выходным эти скутеры чинить. Мы оба увлекались любительской электроникой – читали одни и те же журналы, покупали одни и те же детали у одних и тех же почтовых поставщиков, корпели над одними и теми же самоделками.

– А, – сказал Терри. – Так, значит, ты знаешь и уникальную боль от раскаленного припоя, капающего на нейлоновые носки.

Я знал.

Более того, мы оба были из тех людей, которые, получив новое электронное устройство, первым делом выбрасывают инструкцию, срывают боковую панель, вглядываются во внутренности машины и думают, какие бы внести модификации, которых, скорее всего, не хотел бы производитель. В восьмидесятых мы оба научили свои первые компьютеры Sinclair ZX81 говорить – правда, Терри научил свой желать доброго утра и сообщать самую низкую и высокую температуру в теплице, а я научил свой ругаться на потеху моим друзьям. Но, что ни говори, связь есть связь. На Терри явно произвело впечатление то, что я знаю, что такое интегральная микросхема SPO256 от «Дженерал Инструмент»4. И не меньше – то, как легко и быстро я разобрался с его новым дисководом. Теперь я удостоился прозвища Капитан Конденсатор – первого из целой череды тех, которыми Терри меня еще наградит. Последовали новые технические командировки в Уилтшир. В декабре 2000 года, узнав, что я собираюсь уходить из Colin Smythe Publishing, Терри позвонил и спросил, не хочу ли я пойти к нему в личные помощники.

Я подумал, что это может быть интересно в качестве временной работы, тем более учитывая мою любовь к его книгам. Но долгосрочную карьеру я представлял себе совершенно иначе. Решил, задержусь там на годик, чтобы было о чем рассказать внукам. «Знаете такого Терри Пратчетта? Так вот…»

Я все еще работал на него полтора десятилетия спустя, в 2015 году, когда он скончался, и все еще работаю на него сейчас.

Я и не представлял, насколько будет интересно. К примеру, не воображал, что в какой-либо мере стану свидетелем творческого процесса Терри. Думал, работа над книгами будет проходить в тишине и уединении за закрытыми дверями, пока я сижу где-нибудь в другом месте и занимаюсь всем остальным – почтой, налогами, молоком. И да, всем этим я занимался. Но этим планы Терри на меня не ограничивались, что стало ясно, когда однажды, после утреннего писательства, он встал из-за стола и надел куртку.

– Мне надо ненадолго выскочить, – сказал он. – Подчисть тут пока, ладно?

Первый черновик Терри Пратчетта – как я обнаружил, нервно опускаясь на его кресло, – был документом весьма и весьма эксцентричным, со случайным образом меняющимся размером шрифта и даже случайным образом меняющимся цветом. Но только представьте себе восторг от этого задания для того, кто нетерпеливо барабанил пальцами по столу между публикациями в ожидании новых слов от Терри Пратчетта. Я проглатывал его книжки, и оказаться теперь в комнате – даже за клавиатурой, – где эти книжки обретали форму, причем не просто выравнивать в них шрифт, но и со временем читать их вслух автору, чтобы он оценил их свежим взглядом, а в конце концов и записывать под диктовку напрямую из его мозга (Терри эта тактика пришлась по душе еще до последних лет, когда он уже не мог работать за клавиатурой)… что ж, это редкая честь.

А Терри, думаю, очень быстро свыкся с тем, что теперь он человек с «личным штатом», хоть сам бы он никогда этого не признал. Однажды он говорил по телефону с газетой – в тот раз им нужна была не статья «Моя любимая ложка», но близкий родственник этого жанра, блицопрос. И вдруг он опустил трубку и окликнул меня:

– Роб, какое мое самое большое излишество?

Не успел я задуматься и на секунду, как Терри ответил сам:

– Не отвлекайся. Это ты.

В мои первые робкие недели на работе довольно часто поминались Джилли Купер и ее «лучшая в своем деле» помощница. Не раз звучали угрозы (уверен, что риторические, – или все-таки нет?) сослать меня на недельку в Глостершир, на практику под началом Джилли и Аманды. Еще меня то и дело увольняли, хотя я быстро усвоил, что Терри как писателю присущ экспериментаторский интерес произнести что-нибудь вслух, только чтобы понять, как оно звучит, и если самому применить тот же экспериментаторский подход и просто рискнуть прийти на рабочее место на следующий день, то, скорее всего, окажется, что ты вовсе и не уволен.

В своем предисловии к «Опечаткам» (A Slip of the Keyboard)5 Нил Гейман, возможно, навсегда изменил пратчеттологию, возмутившись из-за того, что публика воспринимала Терри как «старого веселого эльфа» – наверное, в основном из-за его бороды и роста. (Пять футов восемь дюймов в удачный день.) Такая благодушная сентиментализация, заметил Нил, среди многого прочего упускает его гнев. «Гнев – это его топливо»[1], – писал Нил.

Что ж, как мы еще увидим, я узнал этот гнев во всех его 57 обличиях. Но еще я узнал (как и Нил), каким Терри бывал великодушным, каким он бывал сногсшибательно веселым, каким бывал блестящим собеседником. За среднюю рабочую неделю в Часовне писались огромные объемы текста, но удивительным образом, пока в голове у Терри продолжала идти работа, времени хватало и на занятия, которые можно занести только под литеру «Д» – «Дуракаваляние». Например, он целые дни тратил на изобретение все более хитроумных и избыточных способов автоматизации офиса. Целыми часами кормил черепашек или приценивался в местном садовом центре. Иногда мы уходили на обед к реке, в пастушью кибитку, которую отреставрировал Терри, и оставались работать там до конца дня6. Были вечера, когда мы сидели в обсерватории с медной крышей, которую построил себе Терри, пили пиво и смотрели на звезды, после чего он частенько возвращался через лужок в Часовню и дописывал последние слова за день.

Первые недели миновали, угрозы муштры у Джилли Купер сошли на нет. Я даже помню последний раз, когда поднималась эта тема. После какого-то моего греха упущения, подробности которого уже изгладились из памяти, снова начался разговор о ссылке на потеху Джилли. Усердно поработав пару дней, чтобы искупить свои грехи, и отчаянно нуждаясь в подтверждении, что теперь-то его все устраивает, я поинтересовался вслух, не пора ли мне собирать вещи в Глостершир.

Терри даже не оторвался от экрана.

– Теперь тебе туда не надо, – бросил он походя. – У нее только второй лучший в своем деле помощник.

Стоило заслужить доверие Терри, как мое рабочее время стало увеличиваться. Звонок мог раздаться хоть вечером, хоть на выходных: «Не хочешь заехать и немножко поработать?» Я присоединялся к нему в турах и следовал за ним всюду, куда его заносила работа. Наши отношения укреплялись и росли, и скоро это, очевидно, была уже не просто работа, а дружба.

Когда в 2007 году Терри в прискорбно раннем возрасте 59 лет поставили диагноз «задняя кортикальная атрофия» – редкая форма болезни Альцгеймера, – обязанности личного помощника неизбежно расширились вновь. Болезнь день ото дня бесчувственно разъедала его способности, теперь ему требовалась такая помощь, какой до того ни он, ни я предвидеть не могли. Я сопровождал его на общественных выступлениях, читал за него вслух, когда он не мог читать сам, помогал во время публичных интервью, исполняя роль «хранителя историй». Из необходимости мы стали чем-то вроде дуэта. Старски и Хатч? Лорел и Харди? Это решать вам. Но если целью моей работы всегда было освобождать пространство вокруг него, чтобы он мог без помех заниматься тем, что делает его Терри Пратчеттом, то теперь, с началом обратного отсчета, это требовалось как никогда.

В те годы мы неизбежно сталкивались с тяжелыми испытаниями, и мне иногда было трудно возвращаться к ним ради этой книги. Оглядываясь назад, теперь я осознаю, что долгое время отказывался признавать всю тяжесть происходящего, – для меня это был самый простой (и самый английский) способ справиться. Ну а Терри, разумеется, делал ровно противоположное: он ответил на известие о своей скорой кончине отвагой, безжалостным самоанализом, решимостью встретиться с болезнью лицом к лицу, не прячась от публики, новой смелой миссией – поднять тему эвтаназии в национальном дискурсе, а самое главное (это же все-таки был Терри) – своим творчеством: тремя документальными телефильмами и еще семью бестселлерами.

И конечно же юмором – и юмором неизменно пратчеттовским. Ближе к концу он мне сказал:

– Похоже, теперь у нас один мозг на двоих.

Я был очень польщен. Но, конечно, у Терри почти никогда не обходилось без глубинной бомбы замедленного действия.

– И если сложить нас с тобой вместе, – продолжил он, – может получиться хотя бы половина приличного человека.

Терри часто заговаривал о том, чтобы «написать» автобиографию. В годы до болезни – практически только для того, чтобы отмахнуться от этой затеи. Что может быть интересного для читателя, заявлял он, в истории о человеке, который проснулся, позавтракал, написал пару слов, пообедал, написал еще пару слов, поужинал, посмотрел с женой кино или телик и лег спать (возможно, чуть-чуть засидевшись, чтобы написать еще пару слов?).

Его было не убедить, что найдется хоть что-то особенное в пути, который прошел мальчишка из соцжилья в Беконсфилде до рыцарского звания и собственного особняка под Солсбери благодаря одной только силе воображения; или в истории о том, как паренек с, по выражению Терри, «полным ртом речевых дефектов» стал одним из самых популярных мастеров слова своего поколения; или о том, как человек, окончивший школу с оценкой «удовлетворительно» по пяти экзаменам, стал почетным профессором дублинского Тринити-колледжа и потерял счет своим почетным докторским степеням.

К тому же ему всегда было что написать – истории помасштабнее, где свободно происходили и куда более невероятные и захватывающие события.

В начале 2007‐го Жаклин Уилсон – писательница, которую Терри очень уважал, – выпустила мемуары «Джекки-Мечта» (Jacky Daydream) о своем детстве, и это решение заинтриговало Терри. Жаклин на тот момент было 62 – на пару лет больше, чем Терри. Почему сейчас, спросил он у нее, и почему именно об этом периоде жизни? Жаклин лукаво ответила: «Потому что все, кто мог что-то опровергнуть, уже умерли». Тогда Терри тоже сделал вывод, что сможет комфортно писать мемуары тогда, и только тогда, когда ни одного их участника не останется в живых. А это, разумеется, очередной повод отложить проект в настолько долгий ящик, что потом поди его еще найди.

Но теперь, когда память Терри оказалась под открытой угрозой, идея мемуаров предстала в ином свете. Уже в машине по дороге из больницы Адденбрука в Кембридже в тот жуткий декабрьский день, когда ему объявили опустошительный диагноз, Терри заговорил об автобиографии – о том, что пора к ней приступать, что часики тикают.

И все же мы не знали наверняка, сколько у нас осталось времени. Год? Два? Как этим распорядиться? На чем сосредоточиться? В действительности времени оказалось больше, чем мы думали; до последнего рабочего дня Терри в Часовне пройдет еще семь лет. И все же приоритет всегда отдавался романам – сперва «Народу» (Nation, 2008), над которым Терри уже работал в то время, когда поставили диагноз, а затем пошли «Незримые академики» (Unseen Academicals, 2009), «Платье цвета полуночи» (I Shall Wear Midnight, 2010), «Дело табак» (Snuff, 2011), «Финт» (Dodger, 2012), «Поддай пару!» (Raising Steam, 2013), «Пастушья корона» (The Shepherd’s Crown, 2015)… Все то время он старался закончить эти истории.

Однако бывали дни, когда находило настроение, когда Терри говорил мне закрыть файл романа, над которым мы работали, и открыть файл мемуаров, и вторую половину дня мы писали автобиографию: он – диктовал, я – печатал. Начал он традиционно, с воспоминаний о детстве, и пошел дальше, и иногда ему было просто, а иногда – нет. Наше время вышло на 1979‐м – Терри как раз надевал костюм (редкое событие в его жизни) на собеседование в Бристоле в государственной компании «Централ Электрисити Борд», юго-западный филиал. Файл разросся на более чем 24 тысячи слов – неотесанных, разрозненных, дожидающихся критической доработки, которую Терри уже не сможет провести. Он намеревался назвать книгу «Жизнь со сносками» (Life with Footnotes)7.

Само собой разумеется, эти слова стали неоценимым источником для следующих глав, и вы увидите обильные цитаты из них. Конечно, встает вопрос: был ли Терри образца 2014 года надежным хроникером собственной жизни? Наверное нет. А в любом другом возрасте? Хоть Терри твердо держался честности и открытости в повседневной жизни, еще он верил, что правда не должна мешать хорошей истории – и особенно хорошей веселой истории. Здесь можно заметить влияние его матери – она, говорил Терри, «была склонна подчистить факт, чтобы тот сиял ярче». Еще он приписывал привычку подчищать истории своему дедушке со стороны отца. А один его дядя выдумал целый рассказ в стиле журнала Boy’s Own о своем неколебимом героизме во время Второй мировой войны, которую на самом деле провел за упаковкой фруктов в Кенте. Из-за этого Терри им бесконечно восхищался.