Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография

«Не знаю, чем ее утешало это крошечное перекошенное лицо, – говорил Терри, – но сейчас я вижу лицо скромного плотника, который всего-то хотел сказать людям, чтобы они были добрее друг к другу, – золотое правило столь многих мудрецов, – а его за все старания замучил до смерти тиран с подначки фанатиков. Возможно, мораль здесь – не слушать тиранов и свергать фанатиков».

Еще Терри любил отмечать, что послание Христа не так уж сильно отличается от послания Билла и Теда из фильма «Невероятные приключения Билла и Теда»: будьте невероятны друг к другу. И, говорил Терри, кому придет в голову спорить с таким советом?

Впрочем, в церковь Терри не ходил, да и местный священник – преподобный Оскар Маспратт, англиканец из церкви Святой Троицы в Пенне – семью не впечатлил. Высокий и тощий, из-за детского недопонимания он навсегда запомнился Терри как преподобный Маскрат («мускусная крыса»), а Дэвида и Айлин с ходу возмутил своей привычкой обращаться к прихожанам – «по крайней мере, если они из рабочего класса», мрачно предположил Терри, – по фамилиям.

Викарий лишился остатков уважения семьи, когда, зайдя однажды на чай, назвал маленькую медную статуэтку Будды в гостиной (ее привез из Индии отец Терри) «языческим идолом». Судя по всему, из-за такого оскорбления Айлин тут же показала преподобному Маспратту на дверь – даже «скинула его с крыльца»[5] в более красочных версиях этой истории. Насколько именно невежливо выставили викария, мы уже не узнаем, но новых чаепитий точно не последовало. Когда тем вечером с работы вернулся отец и узнал о подробностях встречи, он лихо окрестил викария «вонючим старым ханжой». «Я тогда не знал слова “ханжа”, – сказал Терри, – и запомнил его на будущее».

Наверное, жаль, что все так кончилось. Терри и его родители с их врожденным подозрением к институциональной власти, похоже, несколько недооценили преподобного Оскара Маспратта. Во всяком случае, газета Bucks Free Press, где в свое время будет работать Терри, нашла в его жизни достаточно удивительного, чтобы в 1988 году посвятить ему трехчастную статью из серии «Примечательные викарии Пенна». Будучи военным капелланом, он участвовал в боях при Эль-Аламейне, в обороне Мальты и высадке в Нормандии в день «Д»; в 1962 году его пригласили в Вашингтон провести англиканскую службу во время Карибского кризиса; в 1983 году он провел тайные похороны шпиона Дональда Маклейна. В общем и целом, создается впечатление, что с таким викарием Терри было бы интересно поболтать. Увы, он называл Дэвида Пратчетта «Пратчеттом», а не «Дэйвом» и (предположительно) некорректно отозвался об их буддистской статуэтке, поэтому не срослось.

В 1957 году, когда Терри было девять, семья перебралась из съемного коттеджа на милю южнее – в дом 25 по Аппер-Райдинг в Холтспуре, в новой террасе[6] на девять домов на западной окраине Беконсфилда, недалеко от начальной школы Терри. Что важно, теперь у Пратчеттов появилась роскошь в виде водопровода (и с холодной, и с горячей водой), настоящая кухня вместо судомойни, крыша с прочной черепицей и (чудо из чудес) ванная комната с унитазом.

Находясь на краю застройки, дом предлагал и открытый вид на сельскую местность. Терри мог выглянуть из кухни и увидеть не только всю дорогу до школы, но и все, что лежало за ней, до самого Пенна. Был в этой панораме и дом презренного преподобного Маспратта, на который в светлый день падали солнечные лучи, давая отцу Терри повод пошутить подобающе зловещим тоном: «Солнце светит праведникам». Терри чувствовал, что поначалу родителям было грустно расставаться с прежним жилищем, даже несмотря на смертоносную черепицу. «Но после пары приемов ванны они передумали». В этом доме он прожил до самой женитьбы.

К этому времени интересы Терри начали распространяться дальше висения на деревьях. Быть может, школа его и не увлекала, но многое вне школы увлекало с легкостью. Как-то раз отец предложил Терри вместе собрать ламповый радиоприемник без батареек, чтобы он слушал его у себя в спальне. Вместе они обшарили пыльные ящики в садовом сарае и нашли старые наушники и все необходимое для антенны. «В тот вечер, – отметил Терри, – я, сам того не зная, стал нёрдом».

На катушке того первого приемника была надпись: «Что несут дикие волны?» Терри, в принципе не умевший расставаться с приборами, хранил его в коробке до конца жизни. Учитывая, что тогда первой среди помех проступала BBC Radio 3 с ее взрослым репертуаром серьезных дискуссий и классической музыки, обычно дикие волны полнились лекциями доктора Леона Рота «Миф, наука и религия» или музыкой Бузони в исполнении Альфреда Бренделя. Но Терри все равно сидел и слушал завороженный, потому что звуковые волны, попадающие из внешнего мира прямиком в спальню безо всяких батареек – это, как ни посмотри, волшебство. Чтобы позвать его за стол, родители вынуждены были ходить за ним в спальню и силком оттаскивать от наушников.

Под отцовским влиянием он стал тянуться к страницам журнала Practical Wireless («Практическое беспроводное радио», или «Практически беспроводное радио», как они его переименовали) – ежемесячной библии (цена – 1 шиллинг, 3 трехпенсовика) для апостолов, ищущих судьбоносного просветления в сложных монтажных схемах для создания, скажем, помехозащитных антенн или приемников средних волн.

Ограниченный бюджет научил его бережливости в отношении драгоценных компонентов. Терри помнил, как пришел с отцом в мастерскую по починке телевизоров в Беконсфилде, передал через стойку мелочь и гордо покинул помещение с бумажным кульком, где лежал один-единственный транзистор размером с наперсток. В дальнейшем он купил транзисторный соединитель, чтобы было проще переставлять этот незаменимый драгоценный транзистор в разные самоделки, не поломав его тонкие хрупкие «ножки». Узнал он и о том, что электричество – это весело, особенно если умеешь подвести провода от магнето к рукоятке двери сарая, чтобы папу ударило током. Когда в онемевшие пальцы вернулась чувствительность, отец даже якобы им гордился.

А еще был космос. Чтобы интересоваться ночным небом, лучше времени не придумаешь: шла вторая половина пятидесятых, когда Америка и Советский Союз наращивали свои конкурирующие исследовательские программы, а новости полнились разговорами о ракетах невообразимой мощности, спутниках и перспективе (когда же уже?) пилотируемого полета в космос. Терри, конечно же, был заворожен – а укрепляла эту завороженность чайная компания «Брук Бонд».

В 1956 году, когда ему было восемь, все его родственники и прочие знакомые получили требование, если их не затруднит, увеличить потребление чая, чтобы Терри собрал всю коллекцию карточек «Брук Бонд» из серии «В космос». У альбома для карточек (6 пенсов) была синяя обложка с внушительной надписью: «Серия из 50 карточек на тему астрономии, одобренная доктором наук Э. Хантером, секретарем Королевского астрономического общества». Терри любовался цветными рисунками планет, впитывал информацию с обратных сторон карточек, собрал их все. Так в нем пробудилась неугасимая любовь к астрономии.

Много лет спустя, когда его собственная коллекция уже давно пропала, Терри овладело внезапное желание снова заполучить альбом от «Брук Бонд» – просто проверить, сохранил ли он прежнее очарование. Работа в Часовне встала – мы зашли на eBay.

Как оказалось, серию выпускали дважды – в 1956‐м и в 1958‐м. Издание 1956 года было редким, на тыльной стороне этих карточек значилось: «Выпускается с чаем “Брук Бонд” “Чойсест” и “Эджлетс”», а на карточках издания 1958‐го – «Выпускается в пачках чая “Брук Бонд” “Чойсест”, “ПГ Типс” и “Эджлетс”». Для пуриста – разница немалая. Искомая версия 1956 года, когда-то принадлежавшая Терри, шла за 300 фунтов, а версия 1958‐го – за 60, и я знаю, какую бы требовал мой внутренний увлеченный коллекционер на месте Терри. Но он – не разбрасывавшийся деньгами, даже когда вполне мог себе это позволить, – купил версию за 60 фунтов. И правильно сделал – ее хватило. Когда пришла посылка, он аккуратно ее развернул и нерешительно листал страницы. Картинка «Планеты и их луны» на девятой карточке в серии, которую он в детстве увидел первой, вновь продемонстрировала свое гравитационное притяжение – и прошедших лет как не бывало. «Прямо как у того парня, Пруста, – произнес Терри с мечтательной улыбкой. – Он ест печеньку – и возвращается назад во времени». Ну, как-то так, да10.

Увидев зарождение нового интереса и, как обычно, стремясь лелеять все, что поможет сыну проложить путь к первопроходческой, внушительной и в потенциале даже переворачивающей мир работе, мать возила его на световое шоу в Лондонском планетарии со знаменитым бледно-зеленым куполом на Марилебон-роуд. Видимо, это произошло вскоре после открытия планетария в марте 1958 года, и та поездка стала для Терри очередным ошеломительным и формирующим опытом. Даже больше пятидесяти лет спустя он еще вспоминал, «как опустилась бархатная тишина, пролился свет, зарокотал оживший проектор и небеса раскрылись на земле». Потом мать предложила ему зайти в знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо по соседству – практически обязательный ритуал для большинства детей второй половины двадцатого века. Но Терри ответил, что лучше бы еще раз посмотрел световое шоу в планетарии, – что они и сделали.

Так с помощью маркетингового отдела «Брук Бонд» и специалистов по спецэффектам планетария Терри быстро стал юным знатоком астрономии. Однажды утром он – этот малец в шортах – даже заметил за завтраком ошибку в описании Марса на задней стороне пачки кукурузных хлопьев «Келлогг» и (неизвестно, по совету матери или исключительно по собственному не по-детски ответственному решению) прилежно известил об этом производителей.

Увы, ошибся на самом деле Терри: масса Марса оказалась именно такой, как указали в «Келлогг». Но все равно он получил от них вежливый ответ, а что еще лучше – несколько бесплатных пачек хлопьев, чем заслужил восхищение отца, чьи вечные старания найти дармовщинку Терри переплюнул с такой легкостью. Однажды Дэвид Пратчетт написал в компанию по производству бритв, что протянул на одном их лезвии целый год, – он был абсолютно уверен, что такая горячая похвала обязательно окупится. Спустя несколько дней пришел разочаровывающе маленький конверт с единственным новым лезвием и посланием в том ключе, что компания рада слышать добрые слова о долговечности своего продукта – «и, пожалуйста, примите от нас новый годовой запас».

В рамках тех же поощрений к знанию родители купили Терри телескоп. Не то чтобы хороший – Юпитер в его туманном оке представал «трясущимся шариком из радуг». Но для чего еще нужно воображение, как не для исправления таких недостатков? Терри стоял в ночном саду на окраине Беконсфилда и исследовал Луну.

А потом в мире Терри вдруг появилась книга про барсука, и водяную крысу, и жабу, которая умела водить.

«Будь у вселенной тяга к театральности, – писал Терри, – в этот момент раздалось бы слышимое “дзинь!” – вполне возможно, исполненное на арфе».

Это-то и стало для него переломным моментом, озарением, минутой, когда с глаз спала пелена, двигатель с щелчком сменил передачу – и жизнь на полной скорости понеслась в совершенно новом направлении. Он вместе с родителями был в Лондоне, в гостях у друга семьи Дональда Гиббонса. Позже Терри как минимум рассматривал возможность, что мать договорилась с Дональдом заранее, – все это с самого начала могло оказаться очередной побудительной затеей Айлин. Пусть так. Главное – эффект. В тот день перед отъездом Терри и его родителей Дональд Гиббонс достал с полки «Ветер в ивах» Кеннета Грэма и протянул мальчику.

До сих пор, как мы видели, Терри не брал в руки книг без откровенной взятки от матери. Возможно, все это время его сопротивление потихоньку подтачивалось. Во всяком случае, он по своей воле покупал комиксы – и в одном из них познакомился с Суперменом, после чего начался период, когда он шагу не ступал без завязанного на шее красного полотенца вместо столь важного супергеройского плаща. И ему нравилось, когда в школе учитель читал вслух классику рабочего класса тридцатых – «Семью с тупиковой улицы» (The Family from One End Street) Евы Гарнетт. В той книге он слышал немало знакомого.

Но это? Это же совершенно другой мир.

«Там был крот, – писал Терри, – но он занимался весенней уборкой! Кроты, крысы и лягушки расхаживают в одежде, как люди? Да это же Эльдорадо – хоть тогда я еще не знал, что такое Эльдорадо11. Пока мы ехали домой по Вестерн-авеню в очередной машине отца, я читал; читал в свете уличных фонарей, не предназначенных для того, чтобы освещать литературное прозрение маленького мальчика на заднем сиденье, поэтому, когда под колесами захрустела наша кремниевая подъездная дорожка, у меня уже все плыло перед глазами.

Будь тогда рядом сторонний наблюдатель, он бы увидел в окне выходящей на юг спальни очень слабый свет. Слабый, потому что из-под одеяла».

Дочитал Терри на следующий же день. И началось. Он читал – бесплатно. Читал – ради удовольствия. «Это странно проникало в голову; со временем, пока ты не замечал. Какого же размера жаба? Жабы из нашего сада умещались в руке, а эта водила машину, все еще оставаясь жабой! И никого в книге это не изумляло. Поэтому, чтобы получать удовольствие, надо было притвориться, что мир немного не такой. И мне этого хватало».

«Ветер в ивах» запустил процесс. И, как мы увидим, преображение будет по меньшей мере ошеломительным. Терри, до сих пор сторонившийся чтения, теперь приступил к задаче прочитать абсолютно все.

А между тем, опровергая мрачные предсказания Генри Тейма и полностью оправдывая бурную закулисную деятельность Айлин Пратчетт, Терри сдал экзамен – предположительно единственный из класса козлищ. В следующий раз мы увидим его уже не в шортах, а в штанах. И, разумеется, за чтением.

1 В пятидесятых «Гемеджес» на Хау-Холборн, закрытый в 1972 году, не жалел расходов на Рождество: «СМЕХ, ВИЗГ и ВОСТОРГИ целый день напролет», – сулили флаеры, имея в виду не только модель самолета, но и поставленную на праздники 800‐футовую игрушечную железную дорогу с целым поминутно продуманным дневным и ночным сценарием. Еще там, судя по всему, был неплохой отдел хозтоваров, хотя Терри об этом никогда не говорил.

2 Здесь и далее, если не обозначено иное, цитаты Терри взяты из его незаконченной автобиографии.

3 Который часто называют «скетчем “Монти Пайтона” о четырех йоркширцах» – и Пайтоны в самом деле ставили его версию на живых представлениях, но изначально скетч написали и исполнили Джон Клиз, Тим Брук-Тейлор, Грэм Чепмен и Марти Фельдман для передачи-ревю 1967 года At Last the 1948 Show.

4 Терри жил в жутком страхе перед опозданиями. Он их просто терпеть не мог – и свои гораздо больше, чем чужие. Будь его воля, он бы приезжал в аэропорт на свой рейс так рано, что технически мог бы улететь предыдущим. Не будет ли натяжкой связать эти страхи с его опозданием на этот свет и семейной легендой, в которую оно превратилось? Возможно, будет, но самого Терри это не останавливало.

5 «Чхота» – не только неплохое подражание звукам попугайчиков, но и индийское слово, которое переводится как «маленький».

6 И здесь можно найти явно более правдоподобный психологический источник присущей Терри боязни опозданий (если кто-то станет искать), чем его промедление в роддоме, но лично он всегда предпочитал второе.

7 Это со временем прошло само собой, и Терри полностью стал правшой. Однако даже во взрослом возрасте, если на столе «неправильно» раскладывали приборы, он брал нож и вилку, даже не замечая этого, и спокойно начинал есть.

8 В шестидесятых Тейм написал два ключевых текста в этой области образования: «Время взрослеть» (Time to Grow Up) и «Питер и Памела взрослеют» (Peter and Pamela Grow Up). Пример из последнего: «Если мальчик здоров и принимает участие в играх и других физических упражнениях, его организм впитает сперматозоиды и число поллюций сократится». Пожалуй, ничто не стареет быстрее радикального полового образования.

9 Источники: «Религия в Великобритании», 1939–1999: сборник опросов «Гэллапа»» (Religion in Great Britain, 1939–1999: A Compendium of Gallup Poll Data) Клайва Д. Филда и прекрасный исторический труд «Британия времен послевоенной экономии, 1945–1951» (Austerity Britain, 1945–1951; 2007) Дэвида Кинастона.

10 Марселю Прусту сенсорным порталом служило печенье мадлен, о чем Терри, разумеется, знал прекрасно, но смешнее говорить «печенька» – сразу звучишь не так претенциозно.

11 Не та обреченная британская мыльная опера (Eldorado, 1992–1993), а южноамериканская легенда о золотом городе.