Путешествие в 2000 год туда и обратно; или Полет во времени

- Я иду к своей цели, - заявил Ламли.

- Не сомневайтесь, и ваш пункт назначения - тюрьма. Ты идешь?

- Нет!

Снова началась борьба, Кинч пытался поднять Ламли на ноги и протащить его в дверь.

Ламли сопротивлялся изо всех сил. Он не собирался останавливаться и перед двадцатью сотнями; там его место и туда он попадет.

Борьба становилась все ожесточеннее и ожесточеннее, и наконец потрепанный плащ Ламли поддался под хваткой детектива. Кинч кувыркнулся назад через открытую дверь купе, пронзительно вскрикнув и дико хватаясь за нее, чтобы спастись.

Тщетно. Он был поглощен нахлынувшим потоком событий, и Ламли не успел оглянуться, как понял, что его враг выбыл из игры.

"Прошло не более пяти минут, - подумал Ламли, - Кинч, вероятно, где-то в районе тысяча девятьсот пятидесятого года. Моя добрая звезда восходит - я чувствую это всеми своими фибрами".

Не следует думать, что купе времени продвигалось каким-либо образом, кроме как вперед и сквозь годы. Оно все еще находилось на стенах дома доктора Келпи, поскольку для того, чтобы совершить движение вперед во времени, машине не нужно было перемещаться в пространстве.

Из этого следует, что несчастный случай, постигший детектива, не обязательно был фатальным по своим последствиям.

Падение с поезда, мчащегося со скоростью сто миль за десять минут, закончилось бы гибелью; но падение с купе времени, проходящего через сто лет за тот же промежуток времени, означало лишь столкновение с событиями - толчок против времени - и было более тревожным для нервов, чем для физического организма.

Будучи философом, Ламли был достаточно умен, чтобы довести этот вопрос до истинного конца.

Кинч не умер; он был жив, но на несколько поколений позже. Так что ничто в этой ситуации не могло навести уныние на ликующего Ламли или сделать его грандиозный поход в "Блаженное время" чем-то иным, кроме как экскурсией в праздник.

Через минуту-другую он снова погрузился в водоворот событий. История проносилась мимо него во всех своих фазах, и только одна вещь не могла не произвести на него впечатления.

Кровь и гром первых пяти минут становились все менее заметными. Атмосфера прояснялась, затишья повторялись все чаще, и, наконец, не осталось ничего, кроме безмятежности.

Сквозь безмятежные вспышки дня и ночи проносились диковинные вещи, которые кружили над землей, словно могучие птицы. Ах! Летательные аппараты; не дирижабли, а настоящие воздушные корабли.

Тогда Ламли понял, что он должен быть близок к двадцатому столетию. Разве не все мечтательные грошовые литераторы его эпохи объединились, провозгласив летающую машину визитной карточкой 2000 года?

Едва он успел додумать эту мысль, как жужжание купе времени резко стихло, сияние экваториального кольца потухло, разноцветные огни померкли, и купе времени со своим пассажиром выбросило на блестящий пляж двадцать первого века. Ламли тяжело вздохнул и посмотрел в окно.

Было светло, и он увидел, что дом доктора Келпи сильно разрушился и теперь представлял собой не более чем руины.

Купе, разумеется, все еще стояло на крыше. В нескольких ярдах справа от машины сидел молодой человек во фланелевой рубашке и брюках, в велосипедной кепке и курил трубку из кукурузного початка.

Этот человек, до боли похожий на тех, кого Ламли оставил позади, держал на колене блокнот и что-то быстро писал огрызком карандаша. Ламли протер глаза, и холодок разочарования охватил его с головы до ног.

Неужели все же произошла ошибка? Неужели он все еще в 1900 году, а пережитое за последние десять минут - иллюзия и не более того?

Он посмотрел вниз, на крышу, под дверь, через которую пять минут назад вывалился Кинч. Нет, Кинча там не было.

Он посмотрел вверх. В воздухе кружились стремительные корабли, а город - то, что он мог разглядеть, - казался сильно изменившимся. Не оставалось сомнений, что он перенесся во времени. Но какое отношение к картине имел этот молодой человек, несомненно относящийся к 1900 году?

Очевидно, что выяснить это можно было только наведя справки. Встав с сиденья, Ламли вышел на крышу.

Шум, который он произвел, заставил вздрогнуть молодого человека во фланелевом костюме. Вскочив на ноги, тот крутанулся на месте и с улыбкой и протянутой рукой направился к Ламли.

- Добро пожаловать, мистер Эверсон Ламли! - воскликнул он. - Добро пожаловать в благодатный двухтысячный год нашей эры.

Не только теплота, но и фамильярность приветствия несколько обескуражили Ламли. Он с достоинством пожал руку и с немым недоумением посмотрел на молодого человека.

- Как прошла ваша поездка? - продолжал другой с искренним интересом. - Надеюсь, приятно.

- Очень приятно, - ответил Ламли. - Думаю, у вас есть некоторое преимущество передо мной.

- Возможно. Последние шесть месяцев наша колония ждала, что вы выберетесь из этой штуковины, и один из нас денно и нощно находился под рукой, готовый встретить вас и помочь вам почувствовать себя как дома...

С каждым словом молодого человека таинственность росла.

- Скажите мне еще раз, пожалуйста, - сказал Ламли, - сейчас двухтысячный год?

Молодой человек рассмеялся.

- О, вы не ошиблись! Это утро прекрасного июньского дня в двухтысячном году. Я хотел попасть сюда не раньше середины лета, но что-то не так с порошком, который я взял, и я приземлился в январе. Бр-р-р, как холодно было.

- Это ведь Нью-Йорк, не так ли?

- Конечно. А город, скажу я вам, Ламли, тот еще.

- Наверное, да.

Ламли потер голову и некоторое время разглядывал молодого человека.

- Вас зовут...

Джим Мортимер, или просто Морт, как меня обычно называют в нашей компании. Раньше, в 1900 году, я был газетным репортером, но все эти газетчики раздували из этих историй "дальние перспективы", и я тоже решил попробовать свои силы. И вот нарвался на старого профессора с порошком... Кстати, а тот человек, который помог вам совершить полет во времени, был профессором?

- Н - н - нет, - ответил смущенный Ламли, - он был доктором.

- Вот оно что! - защебетал восхищенный Морт, засовывая планшет и карандаш в карман. - А если не доктор, то уж точно профессор. Человек Гига Линдли был доктором. Гиг - еще один из племени тысяча девятисотого года - житель Чикаго, знаете ли, но ему пришлось приехать в Нью-Йорк, когда он совершил свое маленькое погружение в Неизвестность. Но скажите, Ламли, у вашего доктора были очки, а?

- Да.

- И крючковатый нос и подбородок - как клюв ястреба?

- Что-то в этом роде.

- Так со всеми: неважно, каким путем они приходят, билет выписывает профессор или доктор. Какая у вас специальность?

- Я не понимаю.

- Не бойтесь, я не украду идею. Ваши фантазии утопичны или практичны? Пессимистичные, оптимистичные, единый налог, социальное равенство или что? Я сам утопист.

- Я приверженец идеи подсознательного эго, - сказал Ламли, постепенно приходя в себя.

- Это что-то новенькое, черт возьми! Вы намерены проснуться в тысяча девятисотом и понять, что это был сон, или как вы собираетесь взломать дверь?

- Я не собираюсь возвращаться.

- Боже, Боже!

Глаза Джима Мортимера широко распахнулись:

- Намерен остаться здесь?

- Это мое намерение.

- Вы передумаете, я думаю, после того как напишете книгу и окажетесь по соседству с тем цветущим состоянием, в котором они сейчас находятся.

- Как вы узнали, что меня зовут Ламли, мистер Мортимер?

- Не надо "мистер", Ламли, - ответил Морт, - у нас в колонии все не формально. Вот ваша инструкция - мы ее прочитали и знали, кто приедет.

Морт указал на боковую стенку купе, Ламли проследил за его пальцем и увидел карточку с такой надписью:

"Мистер Эверсон Ламли,

Должен прибыть в 2000 год

Где-то в июне."

- Должно быть, это доктор! - воскликнул Ламли. - Но я не заметил, как он это сделал.

- О, эти доктора и профессора! - пробормотал Морт. - Они замечательные парни. Они придумывают теории, а мы их доказываем. Но, Ламли, скажи мне вот что: эти великие американские люди по твоему так и скупают многочисленные вещи в 2000 году, как и на момент твоего отъезда, как и до того, как я появился здесь?

- Я не знаю, Мортимер. Этот вопрос меня никогда не интересовал.

- Тени Беллами! Разве ты не собираешься написать книгу?

- Не знаю, но думаю, что нет.

- Зачем вы сюда пришли?

- Ну, чтобы... - Ламли заколебался. Он хотел сказать: "Чтобы сбежать от Кинча", но подумал, что так не пойдет.

- Я опередил свое время, - добавил он наконец, - и решил, что попаду в свое окружение.

- Ты прям глоток свежего воздуха, Ламли, - усмехнулся Морт, - в моей душе ты такой и есть. Поистине редкая птица; ребята в колонии оценят тебя по достоинству.

- Колония? Какая колония?

- Естественно, вам ничего об этом неизвестно. Мне придется кое-что объяснить вам по ходу дела, хотя я буду вмешиваться в дела старого Тибуроса Най Двадцать Шесть, который является главным объяснителем для всех новоприбывших и который...

- Какое необычное имя!

- Оно многое значит, но вы скоро все узнаете. В свое время Тибурос придет к вам с охотой; он всех нас уже изрядно поднатаскал. Ты же будешь вынужден по-честному все рассказать ему и влюбишься в его дочь.

Ламли подпрыгнул.

- Влюблюсь в его дочь? - выдавил он из себя.

- Конечно. Как можно писать книгу и не испытывать к ней сердечного интереса, а? Ах да, я забыл! Ты не собираешься писать книгу. Ты нарушаешь все традиции, Ламли, и я боюсь, что ты нарушишь порядок вещей.

- Каждый парень в колонии общался со стариной Тибом, и каждый из нас влюбился в одну из прекрасных дочерей Тиба. Это придает чувства многим сухим статистическим данным, и, черт возьми, девушки не возражают.

- Вы собирались рассказать мне о колонии, - предположил Ламли.

- Да, собирался, собирался. Ламли, как ты думаешь, сколько парней покинули тысяча девятисотый и перебрались сюда ради удовольствия и пользы?

- Понятия не имею.

- Девятнадцать, сэр. С учетом того, что сегодня днем должен прибыть еще один человек, у нас будет круглый счет.

- Еще один прибудет?

- Полагаю, да. На этом событии будет много народу. Оно начнется в четыре часа, и я позабочусь о том, чтобы у вас был входной билет.

- Я девятнадцатый по счету, верно?

- Именно так. Мы - великий и растущий орден тысячадевятисотников, Погонщиков радуги, Рыцарей Дубль-Х и так далее. Ты должен познакомиться с нами, чтобы оценить нас, Ламли.

- Я сделаю все возможное, чтобы стать знатоком.

- Правильно, мой мальчик! - Морт сердечно похлопал Ламли по спине. - Давай-ка мы слетаем в колонию, перекусим с нашей компанией, а потом, все вместе, спустимся в Перистилум и пойдем на пробуждение?

- Пробуждение?

Морт рассмеялся.

- Это Рип так выразился, Ламли - Том Рипли, понимаешь, но мы зовем его Рипом, потому что он еще один из тех, кто остался здесь навсегда. Когда парень приезжает сюда из тысяча девятисотого, он обычно просыпается, понимаешь? Отсюда и название. О, боже!

- В чем дело?

- Я просто вспомнил, что сказал муглюгу, чтобы он не шел за мной, поскольку я намерен вернуться пешком, и положил свой железный зонтик внутрь. Может, лучше пешком, Ламли?

- С превеликим удовольствием, Мортимер. Что такое муглюг?

- Старина Тиб тебе расскажет. Сюда.

Джим Мортимер выбил пепел из своей трубки и положил ее в карман, а затем провел Ламли через дверь в кабинет доктора. В кабинете было пусто, и нигде не было видно ничего, что хотя бы отдаленно напоминало о докторе Келпи и его временах.

- Чудовищная старая развалина, - ворчал Морт, - ее оставили здесь только из-за тебя, Ламли.

- Из-за меня?

- Именно. Последующее поколение не могло снести ее, пока ты прибывал в июнь двухтысячного года.

Ламли осенила внезапная мысль.

- Как вовремя! - воскликнул он, остановившись. - Будет ли она в безопасности?

- Вы имеете в виду машину, которая доставила вас сюда?

- Да.

- Не волнуйтесь. Домашний муглюг присмотрит за ней.

Как странно отдавались их шаги в голых комнатах и на лестнице без коврового покрытия! Ламли вспомнил, как совсем недавно его преследовали у парадной двери, и он сидел, обессиленный и нервный, в кабинете доктора, а Кинч требовал впустить его.

Так быстро! Для него это были десять минут, а для всех остальных за пределами колонии 1900 года - сто лет.

Когда они подошли к парадной двери, в комнате справа раздался тяжелый металлический стук. В следующее мгновение дверь распахнулась, и на пороге возникло существо семи футов ростом, явно стальное и обильно украшенное латунью, и протянуло Морту железный зонтик.

- Хорошо, мугги, - сказал Морт, взяв зонт, - не позволяй никому возиться со штуковиной на крыше.

Существо кивнуло, и Ламли вздрогнул, встретившись глазами с неподвижным взглядом, обращенным в его сторону.

- Что это такое? - вскрикнул Ламли, когда они с Мортом вышли из дома.

- Это домашний муглюг, о котором я тебе рассказывал, - ответил Морт.

- Что заставляет его двигаться?

- Старый Тиб тебе объяснит; я бы и сам рассказал, если бы мог, мой мальчик, но Тибурос Най Двадцать Шесть - старый ревнивец, и неизвестно, что он сделает, если я лишу его возможности заниматься объяснениями с его любимцами. Теперь о колонии.

Не успели они уйти, как позади раздался грохот, и Ламли почувствовал, что его схватили, как в тиски, и подняли высоко в воздух. Ламли вскрикнул от страха. Муглюг схватил его и держал в подвешенном состоянии над головой. Лицо металлического монстра было лишено всякого выражения - до ужаса безразличное, - и он держал Ламли на высоте с легкостью и откровенно убийственным намерением, столь же механическими. Он извивался и боролся, но руки, прижатые к его бокам, не выпускались.

- Эй, Эй! - яростно закричал Морт, встав перед муглюгом и размахивая железным зонтиком. - Отпусти его, или я запомню твой номер и сообщу об этом в Главный центр. Да что с тобой такое? Похоже, ремонтная мастерская по тебе плачет, раз ты так себя ведешь. Полегче с ним!

Ламли, охваченный паникой, прекратил свои попытки сопротивляться. Автомат не обладал ни одним из пяти чувств, но, казалось, он все же слышал и понимал; возможно, он также мог видеть, и его сковала агрессивная манера Джима Мортимера.

Ламли медленно опустили, и он тут же отлетел к стене, упираясь в нее и глядя на муглюга бешеными глазами. Размеренным шагом демоническая фигура приблизилась к Морту и постучала металлическим пальцем по пуговице на лацкане его пальто.

- Ах, так вот в чем ваша забава? - прорычал Морт. - Вы, крутые, никогда не упускаете случая приглядывать за Воздушным трестом, не так ли? Он только что прибыл, и у нас не было возможности экипировать его как следует. Этот вопрос будет решен. А теперь займись своими делами, или я разберу тебя на части, чтобы понять, что заставляет тебя так себя вести.

Муглюг с военной четкостью повернулся и зашагал по залу, как часовой.

- Это одна из тех прелестей, которые мы все можем испытать, Ламли, в наш прогрессивный век, - заметил Морт. - Если в Головном центре мысль идет не так, как надо, муглюг может соскочить с шестеренки.

По мере того как Ламли оправлялся от шока, его недоумение росло.

- Мысль? - пробормотал Ламли; - Головной центр?

- Именно, - ответил Морт, - но я не могу сейчас углубляться в этот вопрос. Скоро вы обо всем услышите. Это замечательная индустриальная эпоха, эти времена 2000 года. Чем дольше вы здесь пробудете, тем больше будете жалеть, что не уехали.

Они спустились по старым ступеням и уже собирались двинуться по проезжей части, как вдруг со всех сторон на них набросились какие-то личности.

- У него нет пуговицы? - раздался крик. - У него нет пуговицы! Схватить его!

В мгновение ока Ламли снова оказался в плену, но на этот раз его схватили не муглюги.

- Черт побери! - воскликнул Ламли, - эти люди из Воздушного треста меня утомляют.