Гора из черного стекла

– Стивен, – закричала Рени, – отпусти руку, ты должен отпустить руку!

Но его глаза не открывались, и он продолжал держаться за цепочку детей, даже когда земля всколыхнулась, а то, что под ней находилось, начало вылезать…

Рени села, задыхаясь и дрожа всем телом, и обнаружила, что находится в недостроенном сим-мире со слабым неизменно серым светом, а вокруг спят ее товарищи: !Ксаббу, Флоримель, Эмили 22813 из разрушающейся симуляции страны Оз, Т-четыре-Б в доспехах растянулся рядом с ними, напоминая упавший со шлема плюмаж. Движение Рени разбудило !Ксаббу, он открыл глаза, взгляд его был настороженным и умным. Как всегда, она удивилась, обнаружив этот взгляд на почти комичном лице бабуина. !Ксаббу начал было подниматься, но она покачала головой:

– Со мной все в порядке. Поспи еще.

Он взглянул на Рени с сомнением, почувствовав что-то в ее утомленном голосе, но, подумав, как-то по-обезьяньи пожал плечами и снова улегся. Рени сделала глубокий вдох, поднялась на ноги и пошла по склону холма туда, где сидела Мартина, ее слепое лицо было обращено к небу, как тарелка спутниковой антенны.

– Может, поспим по очереди, Мартина? – спросила Рени, усаживаясь. – Мне кажется, я сейчас не усну.

Полное отсутствие ветра и каких-либо звуков наводило на мысль о надвигающейся грозе, но они находились здесь уже несколько дней, а погода не менялась, и грозы не было.

Мартина повернулась к ней:

– С тобой все в порядке?

Удивительно, сколько бы Рени ни смотрела на мягкий сим-лицо своей подруги, отвернувшись, она не могла его вспомнить. В Темилюне было много похожих симов, но при этом их лица выглядели живо и индивидуально, как лицо Флоримель, и даже фальшивая Квон Ли была похожа на реального человека. А Мартина, похоже, получила свое лицо из некондиции.

– Просто плохой сон. О Стивене, – Рени дотронулась до странной на ощупь земли. – Наверное, это напоминание мне о том, как мало я для него сделала. Но сон был необычный. У меня были похожие раньше. Трудно объяснить, каждый раз у меня такое ощущение, будто я… в самом деле нахожусь там.

Мартина задумчиво кивнула:

– По-моему, у меня тоже появились такие сны с тех пор, как мы в этом сеть-пространстве, в некоторых из них я вдруг начинала видеть те вещи, которые не могла видеть до того, как ослепла. Вероятно, это вызвано изменениями в нашем сенсорном восприятии, а может, что-то менее объяснимое. Это совершенно новый мир, Рени, во многих отношениях. Немногим смертным довелось испытать такое реалистичное восприятие, но на самом деле нереальное – очень немногим, не считая сумасшедших.

Рени кисло улыбнулась:

– Что ж, значит, у нас что-то вроде длительного припадка шизофрении.

– В некотором роде да, – задумчиво произнесла Мартина. – Нечто свойственное сумасшедшим… или пророкам.

«Как !Ксаббу», – чуть не сказала Рени. Она оглянулась на своих спутников, особенно на свернувшегося калачиком !Ксаббу, тонкий хвостик которого лежал около обезьяньей морды. По его собственным критериям, он не был ни мистиком, ни ученым-теоретиком или философом, он просто действовал в соответствии с законами вселенной, как понимал их его народ.

«В конце концов, – признала Рени, – кто сказал, что они не правы, а мы правы?»

Они замолчали. Хотя странный сон никак не выходил из головы, особенно всепоглощающий ужас последнего момента, на Рени снизошел покой.

«Мы находимся в тихой заводи, – подумала она, – А что это на самом деле?»

Мартина размышляла, нахмурив лоб:

– Ты спрашиваешь, считаю ли я, что это то, на что оно похоже, – нечто незаконченное людьми из Грааля. Это наиболее правдоподобное объяснение, но… здесь я испытываю ощущения, которые невозможно описать, и я не перестаю изумляться.

– Например?

– Я же сказала, что не могу их описать. Но что бы это ни было, я впервые попала в подобное место, и поэтому мои рассуждения немногого стоят. Может быть, причина в системе, которой пользуется Братство Грааля, любой незаконченный сим-мир – некоторый… – она снова нахмурилась, – некоторый намек на энергетику места.

Мартина поднялась, прежде чем Рени спросила что-нибудь еще.

– Я ловлю тебя на слове, Рени, если предложение еще в силе. Последние дни были очень тяжелыми, и я чувствую себя совершенно разбитой. Где бы мы ни находились, мы можем позволить себе отдохнуть.

– Да, конечно, поспи. Нам еще многое предстоит решить.

– Нам нужно было больше рассказывать друг другу, чтобы мы были в курсе, – Мартина криво усмехнулась. – Я уверена, что Флоримель и Т-четыре-Б не так уж несчастны, просто мы не выслушали их истории.

– Да. Но сегодняшний день мы посвятим именно этому, хотят они того или нет.

Рени вдруг обнаружила, что она пальцами прорыла маленькую траншею в напоминающей мыло земле. Вспомнив свой сон, она вздрогнула и закопала ее.

– Они обязаны рассказать нам. Я не потерплю больше подобных секретов. Может, именно это убило Уильяма.

– Да, Рени. Но только не горячись. Мы союзники, заброшенные в этот враждебный мир, и должны друг о друге заботиться.

Рени подавила в себе нетерпение.

– Да, конечно. Но тем более нам необходимо знать, кто с нами рядом.

Последними вернулись Флоримель и Т-четыре-Б. К тому времени как они появились из-за холма и медленно побрели к костру по земле, оттенки которой беспрерывно менялись, будто на ней была пролита нефть, у Рени начали появляться подозрения относительно их отсутствия. Только они двое еще хранили тайну своего прошлого. Они были очень непохожи друг на друга, что проявилось сразу, как только они вошли в лагерь, – Т-четыре-Б тут же выложил все новости, чем явно разозлил Флоримель.

– Мы видели типа зверя, – сказал он. – Нет формы, ничего себе? Ну, просто… как свет. Но весь изгибается.

На первый взгляд, сим Флоримель мало отличался от сима Мартины, женщины из мира Темилюна Атаско: крупный нос, темный, красновато-коричневый цвет лица, как у майя. Но как одинаковая одежда по-разному выглядит на разных людях, так и сим Мартины производил впечатление незаконченности, что выдавало ее тонкое чувство юмора и умение сопереживать. Напротив, небольшой сим Флоримель был полон энергии, как Цаполсон, ее лицо не выглядело незаконченным или заурядным, как у Мартины.

«Еще одна загадка, – подумала Рени устало. – Но, пожалуй, не самая важная».

– …Это было животное в полном смысле слова, – рассказывала Флоримель. – Но мы впервые встретили подобный феномен, явно не соответствующий местности. Оно было подвижным, и Т-четыре-Б прав, оно сделано из света, или мы его видели не полностью. Оно появилось непонятно откуда и носилось вокруг, будто искало что-то…

– Потом оно просто сгинуло, как будто провалилось в воздушную яму, – закончил Т-четыре-Б.

– Куда? – Рени повернулась к Флоримель за разъяснениями.

– Он хочет сказать, что оно… ну, шагнуло в воздушную яму. Оно не просто исчезло, оно… – Флоримель замолчала и пожала плечами, – Что бы там ни произошло, оно ушло.

!Ксаббу закончил разжигать костер.

– А еще что вы видели? – спросил он.

– Я видел только множество ничто, – ответил Т-четыре-Б, с трудом усаживаясь у костра. Огонь, отражаясь от его доспехов, создавал почти осязаемые узоры.

– Мы видели много таких же существ, – продолжила Флоримель, указывая в сторону склона, где они находились. – Тысяча вариаций, но все очень похожи…

– Не прикасайся ко мне! – Эмили поднялась и отсела от Т-четыре-Б.

– И не думал. Ты задавака и воображала, – недовольно проворчал он. – Я просто хотел по-дружески. И только-то.

Если можно так сказать про робота-воина, Т-четыре-Б рассердился.

Флоримель тяжело вздохнула, как бы показывая, с чем ей приходилось мириться весь день.

– Везде одно и то же: незаконченность, беспорядок, тишина. Если честно, мне это не нравится, – она повела рукой вокруг себя. – Интересно, что мы не нашли ничего похожего на реку или ручей, даже воздушной реки, как в нашем последнем месте.

– Уильяму ужасно нравилось летать в той реке, – вдруг вмешалась Мартина, – он заливался смехом. Он заявил, что это первое место во всей Сети, которое стоило потраченных денег.

Все замолкли. Остывшее виртуальное тело Сладкого Уильяма лежало рядом, спрятанное в углублении в дальнем конце насыпи, переливающейся разными цветами. Никто не взглянул в том направлении, но все подумали об этом.

– Значит, нет рек, – сказала Рени, – Мы с !Ксаббу тоже не заметили рек. Мы, в общем, видели то же, что и вы. Мы также не встретили никаких животных, – она вздохнула, – Это означает, что простого и очевидного пути из этого сим-мира нет.

– Мы даже не знаем, куда нам идти, – добавила Флоримель. – Нет солнца, нет ни восхода, ни заката, никакого ориентира. Мы смогли вернуться только потому, что я пометила наш путь сломанными… можно, пожалуй, назвать их палочками.

«Как хлебные крошки, – подумала Рени. – Кажется, это из „Ганзель и Гретель“? Мы живем в какой-то дьявольской сказке, только наша история, как этот мир, еще не закончена… и, возможно, мы не те герои, что „жили долго и счастливо“ с тех пор».

А вслух она сказала:

– Нам помог нос и чувство направления !Ксаббу, если честно, я слегка волновалась – для меня все вокруг казалось одинаковым.

– Вы нашли еду? – спросила Эмили. – Я страшно хочу есть. Я ведь беременна.

– Как ни странно, – сказала Флоримель и тем самым избавила Рени от необходимости что-то сказать, – мы об этом догадались.

Наконец решившись, Флоримель торопилась высказаться. Не успели они рассесться вокруг костра, как она заговорила.

– Я родилась в Мюнхене, – начала Флоримель – В начале 30-х годов во времена диктатуры. Моя мама жила в городских трущобах. Мы ютились в маленьком перестроенном складе вместе с дюжиной других семей. Позднее я поняла, что это было не так уж и плохо, потому что многие семьи принадлежали к политической оппозиции, некоторых взрослых даже разыскивала полиция за то, что они совершили во время восстания иммигрантов, и я много узнала о том, как на самом деле устроен мир. Может быть, я узнала слишком много.

Она оглянулась, ожидая вопросов, но Рени и остальные слишком долго ждали ее историю, чтобы перебивать. Флоримель пожала плечами и тут же продолжила:

– Для моей мамы край настал тогда, когда ее муж был убит во время бунта, – так объявили власти. Но на самом деле это была попытка спровоцировать и посадить в тюрьму недовольных властями, и мама сбежала из Мюнхена в долину Эльзаса, в Черный лес. Возможно, вы не помните имя Мариуса Трогота – он давно умер. Он был учителем, целителем и, как мне кажется, мистиком. Он стал знаменит благодаря волне суеверий, прокатившейся в конце прошлого века. Трогот купил последний участок старого леса, приватизированного правительством Рейцлера, и основал приют, который назвал Убежищем Гармонии.

– А это не… не помню название?.. – Рени попыталась вспомнить репортажи новостей. – Это не религия Социальной Гармонии?

Флоримель отрицательно покачала головой.

– Нет, совсем нет. Один из первых учеников Трогота отошел от него и организовал Армию Социальной Гармонии в Америке, но мы от них сильно отличались, можешь мне поверить, хотя многие называли и Убежище Гармонии религиозным культом. Неважно, как это назвать: культ, коммуна, социальный эксперимент. Моя мама принадлежала к обращенным. Она примкнула к ним, когда мне было всего несколько лет, отдав то немногое, что имела, за койку в бараке и место у ног доктора Трогота.

Несмотря на диету, состоявшую только из сырых овощей и растительной пищи, Трогот прожил там только несколько лет и умер в восьмидесятилетнем возрасте. Убежище Гармонии не свернулось и не распалось. Несколько его помощников поддерживали приют. Они периодически меняли философию, иногда на очень экстремальную. Какое-то время, когда мне было лет двенадцать, жители лагеря выступили с оружием против намерения правительства начать наступление на демократию. А в другой раз наиболее мистически настроенные члены пытались передать послание звездам. Но в основном все оставалось таким же, как при докторе Троготе. Для меня это был просто дом. Мы, дети, ели, спали вместе, вместе пели песни. Наши родители тоже жили коммуной. Но дети и родители редко бывали вместе. Детей учили, особый упор делался на философию, науку о здоровье и религию. Поэтому неудивительно, что я заинтересовалась медициной. Правда, удивительно, что Фонд Убежища Гармонии на свои деньги послал меня учиться в университет во Фрайбург. Дело в том, что люди в Убежище не доверяли докторам со стороны и традиционной медицине, и в те времена только одна медсестра оказывала медицинскую помощь почти двум сотням жителей.

Я не стану утомлять вас рассказами, как изменили меня университетские годы. Я оказалась среди молодых людей, которые не называли свою маму «сестра во Христе», которые спали в собственных кроватях в собственной комнате, и они казались мне людьми из другого мира. Конечно, я стала по-другому оценивать свое воспитание, стала более критичной к тому, чему меня учили в Убежище Гармонии, и стала меньше принимать идеи доктора Мариуса Трогота. Возможно, вам покажется странным, что после окончания университета я вернулась домой. Хотя у меня не было официальной медицинской степени, моих знаний было достаточно, чтобы стать главным медицинским авторитетом в Убежище.

Я считаю, что должна вам кое-что объяснить, иначе вы можете неправильно меня понять, как иногда бывает. Нельзя не признать, что идеи Трогота, в основном, были ерундой, и люди, которых привлекла в коммуну его доктрина, в основном, были из тех, кто не имел ни сил, ни возможностей участвовать в великой коммерческой битве за пределами Убежища. Но разве это лишало их права на жизнь? Если они были неумны, доверчивы или просто устали карабкаться по лестнице, на которой они столько раз спотыкались, разве это значит, что они ничего не стоили?

Моя мама принадлежала к таким людям. Она решила уйти от социальной борьбы, но не хотела заменять ее буржуазными ценностями. Все, чего она хотела, – это иметь постель, безопасное место, где можно воспитывать дочь, и общество людей, которые не обвиняют ее в невежестве или бесхребетности за то, что она боится выйти на улицу и швырять камни в полицию.

Люди Убежища Гармонии были моей большой семьей. Они многого боялись, но если обычно страх озлобляет, то они не дошли до этой грани. Тогда еще не дошли. Итак, после университета я занялась практикой, и хотя я больше не принимала слепо основные верования Убежища Гармонии, я не испытывала угрызений совести, помогая этим людям. И я делала их жизнь лучше, к тому же быстро. Мне повезло в университете с подругой, ее отец руководил крупной медицинской компанией, по его настоянию и к моему большому удивлению, компания пожертвовала нам кое-какое современное оборудование.

– Послушайте, – хмыкнула она. – Я что-то долго добираюсь до сути. Я начала рассказывать вам всю свою жизнь в Убежище Гармонии, потому что так вы узнаете меня лучше. Я хочу только добавить, что моя мама научилась у доктора Трогота и на собственном опыте в Мюнхене бояться современных средств связи, нереальных миров, то есть Сети. В университете я стала свободно пользоваться Сетью, но страх остался. Сеть была противоположностью тому миру, который меня учили чтить: воспринимаемому, осязаемому, живому. Когда я поняла, что иду наперекор учению Мариуса Трогота, я стала бороться со страхами, я проводила в Сети столько же времени, сколько и большинство студентов, кроме самых больших энтузиастов. Когда я вернулась в Убежище, у меня была стычка с Советом: я угрожала уйти совсем, если мне не позволят иметь хотя бы одну линию с пропускной способностью, годной не только для голоса. Я заявила, что не могу их лечить без такой линии, что было только частью правды. Мой шантаж сработал.

Таким образом, я принесла в Убежище Гармонии Сеть. Никто, кроме меня, ею не пользовался, и Совет успокоился. В конце концов все забылось, хотя мне пришлось расплачиваться за удовольствие, и недешево. Когда стало проходить чувство новизны, я стала пользоваться Сетью лишь от случая к случаю. Я поддерживала связь кое с кем из моих университетских друзей. Старалась быть в курсе последних медицинских новостей. Очень редко я просто бродила по Сети – моя работа отнимала много времени. Во многом я была оторвана от современного мира, как ты, !Ксаббу на твоей Окаванго. Мою жизнь изменили мой ребенок и мужчина по имени Анико Берг.

Моя мама погибла от несчастного случая – как и твоя, Рени. Это случилось зимой, двенадцать лет назад. Обогреватель в домике, где она жила в Убежище Гармонии с несколькими другими старушками, сломался, и все задохнулись. Это не самая страшная смерть. Но после этого случая я стала чувствовать, что коммуна – не совсем семья. Когда не стало мамы, я ощутила недостаток человеческих отношений с миром, даже с самой собой, если так можно выразиться.

Сорокалетней женщине еще можно подумать о ребенке. Тем более, если женщина – врач, обслуживающий несколько сотен людей, и может устроить себе искусственное осеменение. Я остановилась на партеногенезном клонировании своей клетки, но я не хотела получить полную копию себя, поэтому смешала донорскую сперму от нескольких мужчин, предварительно разморозив ее. – Конечно, раз зачатие было искусственным, вам может показаться странным, что я выносила мою дочь, Эйрин, полный срок. Она казалась мне невероятно красивой. Возможно, вы удивитесь тому, что женщина, выросшая и прожившая всю жизнь в коммуне, старательно оберегала своего ребенка от всех.

Поскольку мы жили в Убежище, я не могла запретить дочери посещать общие занятия, а уезжать я не хотела – ведь у меня не было другого дома. Но я позаботилась о том, чтобы тоже принимать участие в ее образовании, а не оставаться в стороне, как моя родная мать, которая была мне не намного ближе и роднее, чем остальные «сестры во Христе». Я была настоящей матерью для Эйрин. Я каждый день напоминала ей об этом. И она знала это и понимала.

Четкая речь Флоримель неожиданно оборвалась. Рени не сразу догадалась, что та старается не заплакать.

– Извините, – она явно была смущена. – Мы подходим к самой тяжелой для меня части истории, даже вспоминать больно, не то что рассказывать.

Сначала я не боялась Анико Берга. Он был худым, серьезным молодым человеком, который жил в Убежище Гармонии с детства. Когда-то у нас был роман, но ничего серьезного – ни один из нас не хотел уходить из коммуны, чтобы быть вместе. Хотя коммуна не проповедовала свободную любовь, доктор Трогот не был противником секса, его гораздо больше волновало питание и пищеварение жителей. Многие из нас позволяли себе многолетние плотские утехи. Но Анико был честолюбив, ему не нравился уклад жизни в коммуне, ему не нравилось быть как все. Он начал приобретать влияние в Совете, что не было трудно, поскольку немногие в Убежище жаждали власти. Потому мы и ушли из мира, где власть так важна. Но, возможно, из-за того, что мы превратились в мирное стадо, мы стали неодолимым искушением для хитрого хищника. А Анико Берг и был таким хищником.

Я не буду затягивать эту часть рассказа, поскольку она печальна и банальна. Те из вас, кто, как Мартина, просматривал сетевые новости, возможно, слышали о безобразном конце Убежища Гармонии: перестрелка с властями, несколько погибших, включая Берга, несколько арестованных. Меня там не было: Берг и его приспешники выжили меня и Эйрин из приюта задолго до этого. Символично, что Анико использовал мое увлечение Сетью, чтобы опорочить меня: он вопрошал, что я делала в Сети по ночам, когда все остальные спали? Тратила электроэнергию, разговаривала бог знает с кем, и, конечно, не во благо – таковы были его обвинения. Как это ни печально, но в той обстановке, которую создали он и его друзья, мои товарищи по приюту поверили всему.

Я опять рассказываю слишком подробно. Наверное, это оттого, что я так долго не могла высказаться и почти забыла о той жизни, будто это была не моя жизнь. Но теперь, когда я говорю об этом, раны снова начинают болеть.

Вся моя жизнь сейчас посвящена выяснению того, что случилось с дочерью. Как и многих других детей, как вы знаете, ее неожиданно поразила страшная и загадочная болезнь. Сначала я и понятия не имела, что она связана с Сетью, потому что думала, что Эйрин редко ею пользуется и только под моим присмотром. Конечно, я была дурой, и тот факт, что многие занятые родители попадают в такую ситуацию, меня не утешил. Эйрин была очарована Сетью и использовала каждую возможность, когда я уходила на обходы в Убежище, чтобы окунуться в виртуальный мир за стенами приюта. Я узнала много позже, когда просмотрела свои счета, как далеко она зашла. Сначала я обнаружила, что с моей дочерью случилось что-то ужасное, наподобие удара, и что врачи, намного лучше меня, ничего не могли для нее сделать.

Как раз в этот период, когда мне приходилось постоянно обращаться в больницы, клиники, к невропатологам, Берг и его друзья начали культивировать у жителей приюта страх перед миром за пределами его стен. Насколько я знаю, такое случается в закрытых обществах. Даже на большие открытые общества иногда накатывают волны паранойи, но в больших сообществах эти волны неустойчивы. В то время как в маленьких сообществах, таких как Убежище Гармонии, особенно если некоторые члены раздувают огонь, паранойя тлеет и тлеет, пока не вспыхнет ярким пламенем. Берг и его ближайшие последователи, большинство их них – молодые люди, которые пришли в приют всего несколько месяцев назад, выбирали тех, кто имел влияние, и заставляли присоединиться к Бергу или молчать. При других обстоятельствах я бы, возможно, сопротивлялась, может быть, даже возглавила оппозицию, чтобы сохранить свой дом. Но я ничем не могла заниматься, кроме поиска лекарства для моей Эйрин. По нескольку часов в день и всю ночь напролет я странствовала по Сети, пока не попала в мир Атаско, невероятно правдоподобный.

Но задолго до этого я обнаружила, что мой дом превращается во что-то совсем другое. Как только я начала бояться за безопасность – не только за свою, но и за Эйрин, – я уехала из Убежища Гармонии.

На словах все выглядит просто, но на самом деле к тому времени я уже боялась Анико Берга и предприняла все, чтобы о моем намерении узнали, только когда меня уже не будет, кроме того, я постаралась замести следы. Меня тут же объявили предательницей, особенно потому, что я забрала с собой большую часть дорогостоящего медицинского оборудования. Но иначе поступить я не могла, потому что мне пришлось забрать Эйрин из больницы, и ей требовался уход в моем новом убежище. Мы переехали в Фрайбург, единственное знакомое мне место, где я надеялась не встретить никого из Убежища. Я не знала, что волна паранойи в Убежище поднялась еще выше, Анико Берг использовал мой побег, чтобы объявить меня шпионкой. Когда сам Берг был убит федеральной полицией в инциденте, начавшемся как спор из-за использования земли, а закончившемся маленькой, но яростной войной, несколько его учеников сбежали, сохранив уверенность, что я продала их правительству.

Поэтому мне пришлось прятаться и очень мало общаться с окружающим миром. Не знаю, охотятся ли еще ученики Берга за мной, убежденные, что я виновата в смерти их лидера, но я удивлюсь, если они сдались, – это люди без воображения, и им трудно менять свои взгляды, тем более, что отказ от старых взглядов будет означать, что они позволяли обманывать себя.

С этим я ничего не могу сделать, но, может быть, я смогу что-то сделать для Эйрин. А если не смогу, то мне незачем жить… но по крайней мере я смогу плюнуть в лицо тем, кто сделал это с Эйрин, прежде чем умру.

Печальный конец рассказа Флоримель поверг всех в молчание. Рени почувствовала смущение от ярости немки, у нее было ощущение, будто искренность ее собственных попыток раскрыть загадку болезни брата подверглась сомнению.

Одна вещь не давала ей покоя.

– Но если ты прячешься, – спросила Рени после раздумий, – если ты подозреваешь, что эти люди все еще ищут тебя, зачем ты сказала нам свое имя?

– Я не сказала вам свою фамилию, – ответила Флоримель, и на лице ее появилось странное выражение: одновременно сердитое и улыбающееся. – И почему вы думаете, что это мое настоящее имя? Неужели вы выходили в Сеть под своим именем? Если да, я вас перестану уважать.

– Нет, конечно нет, – ответила уязвленная Рени. Маленькая Эмили подалась вперед, глядя на них широко раскрытыми глазами. Она гораздо внимательнее слушала рассказ Флоримель, чем можно было подумать, хотя Рени было неясно, что мог понять в этой истории человек, впервые попавший в сетевую симуляцию. Но вопрос девушки свидетельствовал о ее проницательности.

– А твой ребенок? Как ты могла ее бросить?

Флоримель, которая знала о последних событиях из жизни девушки по рассказам Рени о Новом Изумрудном городе, посмотрела на Эмили с пониманием – она отгадала, чем вызван ее интерес.

– Мою дочь? – Она помедлила. А когда снова заговорила, защитный барьер пал. Горе и страдание явно проступили на лице ее сима. – Я не бросила ее, я вам говорила, что взяла с собой оборудование, когда покинула Убежище Гармонии. Это замечательное оборудование. Она подсоединена ко мне, между нами – телепатическая связь. У нас общий выход в Сеть. Так что я знаю, где она, по крайней мере, знаю, что она жива. Я могу чувствовать ее, хотя она и погружена в этот ужасный сон, и… и она всегда со мной…