Лица, скрытые шёлковыми рукавами

Лица, скрытые шёлковыми рукавами

Юки-но Окуримоно

Часть I

I

Холод погасил яркие огни листьев клёнов. В доме правителя провинции Сануки расторопные слуги уже оклеили перегородки новой бумагой и постелили свежие циновки. Семь приятных лицом нестарых дам в широких шелковых светло-коричневых накидках на зеленой подкладке (сочетание называлось «хризантема») и с огромными рукавами сидели у тонкой, но крепкой деревянной колонны. Чёрные волосы красавиц спускались до пола и то прятались в складках длинных одежд, то выныривали к свету будто в полсилы сиявшему солнцу. Жена правителя провинции Сануки устроилась поодаль, и сосуд с песком и углями – «хибати» – касался одного из жёлтых в зелёную клетку рукавов на подкладке цвета молодой травы. Наряд в цветах «девичья краса» шёл госпоже, сидевшей перед бамбуковыми занавесями, обшитыми по краям шёлком, но ни платье и волосы, ни густо набелённое лицо с круглыми щеками, маленьким носом и тонкими линиями бровей не мог увидеть гость – брат мужа. Зная о скором намерении деверя уехать, Каэдэ1 негромко, но горько сетовала:

– Как вы жестоки! Вы дольше добирались из столицы, чем прожили под крышей нашего дома после стольких лет разлуки!

– Ваши упреки вдвойне горько слушать, ведь они несправедливы! – ответил юноша, который был заметно моложе собеседницы. – Я ведь отправился в Сануки только потому, что отчаялся найти в Ямасиро свою невесту! Ещё до болезни я объездил всю эту провинцию – не один, ведь даже государь не остался безучастным к нашему горю. Из столицы пропала дочь знатного человека! Из усадьбы на четвёртой линии на восточном берегу реки Тэндзин!

– Ни к чему вспоминать – вам станет худо, – испугалась Каэдэ.

– Мне уже три раза так худо было. Сначала – когда узнал о пропаже Каийо2. Потом – когда последнее её письмо от слез моих размокло и развалилось. В последний раз – после того, как даже родители моей госпожи надели серое платье скорби по ушедшей, поверив, что порядочная дочь обманула служанок и дам, одна выбралась из дома на улицу и прыгнула в реку!

– Как Укифунэ…

– А я считал часть «Повести о Гэндзи» с этой девушкой небылицей.

– Укифунэ оказалась живой, её нашли добрые люди.

– Вот брат и посоветовал мне вместо монашеского пострига отправиться на поиски. Каийо может быть здесь, или в Оми, или в Садо, или в Муцу!

– Так далеко!

– Вот и не просите меня задержаться. Брат помог собрать список странных случаев появления на острове Сикоку женщин, другим жителям незнакомых. Не только в Сануки, госпожа – тут и из Иё, из Ава, из Тоса…

За занавеской раздался вздох столь сильный и тоскливый, что гость услышал шелест одежд поспешивших на помощь хозяйке дам. Каэдэ заплакала. Перегородка отодвинулась, и одна из прежде подобных статуям женщин велела служанке, ждавшей в другой комнате, принести воду для умывания. Где-то настойчивый голос поучал подругу: «Я убрала новые благовония в сундук в нашей спальне. Тот, что в углу. Под оранжевый шёлк. Беги скорее!»

Гость уже подумывал, не покинуть ли ему хозяйку, чтобы не стеснять её и дам своим присутствием, но Каэдэ, торопясь, почти задыхаясь, взмолилась:

– Погодите немного, Аринори3! Я должна объясниться и попросить о великой милости!

Хоть юноша никогда не беседовал с женщинами из хороших семей иначе, чем через занавесы или ширмы, ему стало не по себе от того, сколько невидимого глазу случается одновременно с мужской жизнью, такой простой, честной, светлой. Не зря Аринори до знакомства с Каийо вовсе не хотел жениться!

– Аринори, я бы никогда не рассказала вам такое, но вы не зря же говорили, что я как сестра?

– Госпожа… госпожа Каэдэ, – собираясь поддержать доверительную обстановку, юноша тоже назвал невестку по имени, – мое несчастье сделало меня нечутким и забывчивым. Мир непостоянен, покой зыбок. Что заставило вас встревожиться? Помнится, ваш отец был правителем земель Тоса?

– Да, и привез туда свою жену и сыновей. Супруга была из такого знатного рода, что через близких без стыда отобрала у мужа волю во многих делах. А моя мать выросла в семье куда менее богатой, чем правитель. Случайно встретившись во время паломничества в храм Конгофукудзи, родители мои не смогли уже жить спокойно вдали друг от друга. Отец поселил мать в отдельной усадьбе у реки Ниёдо и часто приезжал туда. Увы, любимая женщина правителя скончалась после моего рождения. Меня забрали бабушка и дедушка, а дом остался пустым.

Когда семью отца пригласили вернуться в столицу, все быстро собрались и отправились в дорогу. Судьба оставленной дочери недолго была туманной. При переправе через пролив лодка с госпожой перевернулась – а, говорят, на небе было ни облачка и гладь водная точно застыла. Тяжелые одежды утянули хозяйку и многих дам ее на дно…

Аринори слушал, разглядывая роспись на бежевой стене. Жёлтые пятна виделись облаками, темные штрихи – горами, реками и соснами. Не хватало только людей, которые бы любили и мучились на этой земле. Приятный голос госпожи Каэдэ продолжал:

– … Отец послал за мной еще до того, как справили все положенные похоронные обряды. Я стала расти в столице. Но в городе Хэйан столько красавиц, что господин не долго жил один. Он вскоре женился на сироте, взятой из милости в дом родственников между рекой Камо и большой восточной дорогой у столичного предела, на девятой линии. Новая госпожа не понравилась многим, особенно пяти сыновьям от прошлой супруги. Воспитывались они то у отца, то у бабушки и дедушки по покойной матери, где, должно быть, родня часто бранила худородную мачеху. Своих детей у новой жены не было, но муж уже успел обзавестись шестью чадами и новых не требовал. Так мы и жили. Двое старших братьев моих уже сами служили государю и считались завидными женихами, когда вторая госпожа родила девочку.

Шло время. Я сама уже стала невестой. Как дозволяет обычай, письма ко мне писали многие знатные юноши. Только строки от вашего брата заставляли сердце гореть. Мачеха же пыталась склонить меня к браку с одним из сыновей родственников, некогда приютивших ее, и даже мужу говорила о необходимости этой свадьбы. Братья долго ничего не знали, пока я случайно не проговорилась. Они встали на мою сторону, расстроив планы мачехи. Когда я счастливо вышла замуж за вашего брата, вся родня отвергнутого поклонника совсем отвернулась от госпожи и даже перестала принимать её подарки на праздники и отправлять свои. Я с мужем уехала в Сануки. Вы тогда были ребенком и немного проводили нас.

Отец заболел и умер. Вдова с дочкой остались на попечении у пасынков, увы, не желавших, чтобы госпожа Хосокава провела остаток жизни без новых бед. Я мельком слышала, что госпожу унижали, не позволяли ей даже уйти в монастырь, а после решили сослать в маленькую усадьбу в провинции Тоса, успевшую обветшать. Содержание им, должно быть, выделяется самое скудное. Не знаю, есть ли у них дамы и слуги.

Хотя бы в память о моем отце я не могу остаться безучастной. У меня имеются сбережения. Я не могу просить мужа узнать что-нибудь о судьбе госпожи Хосокавы, ведь он помнит, как та противилась нашему браку, и обещал при встрече сделать с ней нечто страшное… Я могу помочь без ущерба для семьи, но не знаю, как связаться – должно быть, мачеха считает, что мы с братьями одинаково её ненавидим! Женщина не может свободно покинуть дом – мужчина волен ехать хоть на край света. Если получится, Аринори, найдите госпожу Хосокаву и её дочь и пришлите мне весточку!

Каэдэ держалась, чтобы хорошо рассказать историю, но, закончив, снова принялась плакать и утирать рукавами слёзы.

– Вы очень добры и чутки, милосердие ваше будет заслугой в следующем перерождении. Я сделаю все, чтобы помочь бедным женщинам, и подробно вам напишу! – дал обещание Аринори.

Гость должен был еще проститься с братом. Пока он шёл по галерее из флигеля хозяйки в главный дом усадьбы, то через раздвинутые в одном месте легкие стены увидел двух шедших по двору слуг. Ожидая важного известия, юноша помахал рукой с закрытым веером. Люди, заметив знак хозяина, еще быстрее зашагали к лестнице, ведущей на галерею.

Аринори носил платье, называемое охотничьим – «каригину». Шаровары были не лишком широкими. Верхнее одеяние шилось коротким спереди, а объёмные рукава господин еще утром велел подвязать. На голове чернела, венчая серый наряд, высокая шапка «эбоси».

Шедший без поклажи слуга – сын кормилицы Аринори – владел платьем подобным. Некогда сам господин из собственных сундуков подарил молочному брату шаровары и кафтан особого цвета: сначала те были выкрашены в синий, а потом – в красный. Шапка казалась ниже, чем у брата главы провинции. Кисо4 для не слишком сведущих людей мог сам сойти за господина! Второй слуга нёс несколько тяжелых корзин. Оба приветствовали господина поклоном, но первый поднялся по ступеням в галерею, велев перед этим другому: «Убери в повозку!»

– Кисо, что сказал гадатель? – от волнения на лице юноши выступили пятна.

Сняв шапку, слуга доложил:

– Надо быстро ехать в провинцию Тоса.

– Пусть так и будет. Приготовь все к скорому отъезду, чтобы в час Лошади5 мы уже далеко позади оставили эту усадьбу.

– Да, господин… Господин, с нами едут трое слуг отсюда. Они хорошо знают провинции и остров. Однако, если с нами будет много людей, мы окажемся слишком заметными, и у злодеев будет повод навредить госпоже – ведь вдруг она похищена? Не оставить ли мне трёх слуг, отправившихся с нами из столицы, здесь помогать по хозяйству и ждать от вас распоряжений?

– Как хочешь, делай. Все тебе поручаю, – отмахнулся Аринори.

Слуга, нёсший прежде корзины, оказался среди тех, кому временно определили жить в усадьбе. Вечером он вёл беседу с новыми товарищами у белых двустворчатых ворот на красных столбах под черепичной крышей:

– … а я и рад, что здесь остался. Не жалею. Как пошли мы к гадателю – долго Кисо у него пробыл. Я не утерпел, глазом к щели в заборе припал. Смотрю – бежит старик худенький за этим дурнем. Просит-просит: «Тоса! Костьми ляжь, а хозяина туда не пускай!» Начнись заваруха – меня бы первого туда сунули. Никто у нас лучше меня не дерётся…

– Эх, – один из привратников головой покачал.

– Что за гадатель? У кого морда слоновья на воротах намалёвана? – спросил мальчик, принёсший от кухарки узелок с ужином.

– Ага. Страшная такая, зубастая, – пошутил беззлобно над ребенком, у которого во рту новые резцы не успели пока отрасти, оставленный слуга.

– Тот точно не врёт, – присвистнул еще один привратник. – Может, вовсе хозяин твой не воротится…

II

Управляющий приехал в усадьбу, и никому старый сторож не обрадовался бы больше. Сад так зарос, что местами из-за кустов и деревьев, даже потерявших листву, не видно было крыш основного дома и флигелей. Под павильоном для рыбной ловли вода уже не текла. После одной бури почти половина постройки обрушилась так, что русло ручья изменилось. Мост к острову посередине сада сгнил, только яркие перилла могли еще радовать глаз. Сминая высокие волны мокрой от дождей противной серой травы, двое мужчин шли к главному дому.

– Господин, как же хорошо, что вы здесь, – тараторил сторож. – Как сюда понаехали – мне житья не стало! Как же они шумят! Я даже возненавидел музыку. А в саду постоянно скачут девчонки…

– Сколько же тебе лет, если три дамы госпожи Хосокавы кажутся девчонками? – удивлённо спросил управляющий, тряся широким рукавом – пытаясь отряхнуться.

– Сюда и люди молодые пролезают! Я стар, всех не поймаю. Редко. Но могу поклясться, что я видел их, и они починили крышу над восточным флигелем!

– У них нашлась плата работникам?! – управляющий сделался недовольным.

– Они еще подарили мне халат на вате. Теплый. Я его не ношу, потому что не люблю эту противную госпожу. И мне приносят хорошую еду! Тут уж ем, не могу удержаться. Я слаб! – сетовал дальше на обитательниц усадьбы сторож.

Низкий, худой, сгорбленный, он был похож на паука. Носил старик свободные недлинные штаны и короткий халат с узкими рукавами. Голени закрыл обмотками ткани, ступни защитил обувью из соломы. Вся одежда была из ткани грубой, по полотну вразнобой, а не по хитрому умыслу, шли то коричневые, то зеленые полосы разной яркости. На многих местах стояли заплатки. Управляющий имел тело крупное, носил платье, похожее на наряды господ, одеваемые в путь или на охоту, но расцветку мог выбрать скромную – синюю.

Поправляя высокую черную шапку, он поднялся по лестнице к главному дому. У открытой площадки лежала драная циновка, на которую любой бы побрезговал опуститься. Там же возилась служанка. На ней было кимоно цвета персика, подвязанное вокруг тонкой талии бледно-желтой юбкой длинной до колен. Волосы густые, блестящие, здоровые девушка собрала в высокий хвост, но часть прядей обрамляло лицо – как будто слишком смуглое, с очень приплюснутым носом. Чужестранка? Но откуда ей взяться в глуши? Служанка возилась с «ките» – переносным занавесом. На некогда добротной, но теперь потрескавшейся и покосившейся высокой подставке с горизонтальными перекладинами на ветру покачивалась та же ткань, из которой сшили когда-то платье сторожа.

– Ты откуда? – рявкнул яростно, точно хотел напугать врага на поле боя, мужчина.

– Господин не знает, откуда берутся слуги? – хитро спросила девушка.

– Прикажу побить!

– Но меня нанимали не вы.

– Прикажу – все отсюда в реку скатятся.

– Не мне вас учить, но имейте хоть немного уважения к вдове покойного хозяина! – воскликнула служанка и отошла за занавес.

Вскоре зашуршали одежды. По тому, как скрипнули старые половицы, ясно стало, что кто-то сел и приготовился слушать гостя. Служанка, теперь невидимая, подсовывала что-то у стены дамам – спутницам госпожи Хосокавы.

– Будет мягче и теплее…

– Спасибо! – дребезжал древний голос.

– Я ехал сюда привезти вам средства, – важно начал управляющий, – но теперь, узнав, что вы как-то иным путем нажили добро, не намерен ничего передавать. Более того, сообщу господам, что вы живете нечестно и заслуживаете наказания. Объяснитесь, откуда у вас новые слуги? Еда хорошая? Платье для сторожа? Возможность крышу починить? И почему меня не пустили в дом? Сразу видно, что вы прячете там шелка, благовония, бумагу, вазы, золото…

– Что вы! Как можно пустить в дом чужого мужчину? – со сдерживаемым гневом спросили из-за занавески.

– Чего вам бояться? В вашем положении не надо думать о приличиях. Там только старухи, которым замуж выходить уже в следующей жизни, и девка-урод, которой только слепой нищий не побрезгует.

– Ты привез сюда пять женщин, Такэсато. И вывалил их из повозки со скудными домашними пожитками. Ранней весной, когда солнце ещё не прогрело землю. Уехал, а нам самим пришлось искать сторожа, просить впустить нас, открыть ворота, потом двери в дом. Старик из жалости поделился с нами огнем, но не было ни пищи, ни постелей. Только грязь и гнилые доски, которые, увы, разрушились под моей матушкой, когда она шла по галерее, – уже обиженно ответили.

– Так с кем я говорю? – засмеялся сторож.

– Я по отцу тоже госпожа Хосокава.

– И чего я трачу на тебя время?

– Матушка болеет. Я веду хозяйство.

– Да на тебя недавно надели «мо».

– Такэсато, этот шлейф надевают на девочек в двенадцать лет. Во-первых, на восьмую луну6 мне исполнилось восемнадцать. Во-вторых, на меня не успели. Отец уже умер, братьям было не до обрядов для меня. И зубы я не черню. С такой роднёй взрослеть пришлось иначе.

– Нашлась тут взрослая! Где бы ты была, если бы не милосердные твои братья?

– В этом доме, вдали от милосердных братьев моих, вспомнили мы, что такое счастье. И лучше бы они и ты позабыли сюда дорогу.

– Это их усадьба, гадкая побирушка и воровка!

– Они в день в столице могут столько потратить, сколько мы в год не придумаем, как. Ни за что не поверю, что кто-то из них в усадьбу нашу заедет.

– Считай, считай деньги. Знаешь, какие женщины еще считают?

– Я бы хотела, чтобы мужчина добрый и благоразумный заботился о всех наших нуждах. У меня нет ни твердости, ни решительности. Я хочу, чтобы над теми, кем я дорожу, не текла крыша. Чтобы рядом были огонь и рис. А тебя я больше слушать не хочу! Поезжай в Хэйан. Не передаю ничего братьям, потому что беды мои – их забава. Да и такой бесстыжий человек, как ты, переврал бы мои слова, до небес раздув мои пороки.

Управляющий встал, собираясь откинуть занавес и стукнуть об пол дрянную в его глазах девку, но рядом возник юноша. Он был в простой, как у сторожа, одежде, но новой. Волосы, собранные в пучок на затылке, казались длинноватыми. В крепких белых руках незнакомец держал топор.

– А я думал, чей это конь привязан у бывшей каретной? – глаза у юноши сверкали безумием, а низкий голос заставлял глубоко спрятанную в полном теле сердце господина Такэсато душу уйти в пятки. Сторож был рядом, но разве старик одолеет странного молодого дровосека?

III

– Хорошо, что вы уже уезжаете, – чуть не выронил на ноги управляющего лезвием вниз свой топор юноша. – Или останетесь на обед? Мы состряпали суп – ободрали верхний слой древесины с одной балки. Не той ли, что над вами? Проводить вас отдохнуть во флигель? Мы пойдем садом…

Один глаз у незнакомца точно увеличился вдвое, а второй сжался. Голова тряслась.

Управляющий кубарем слетел со ступеней в заросли и с невиданной прытью побежал через дремучий сад к выходу из усадьбы. Господин не заметил даже, как лицо опасного юноши сделалось мягким и приятным глазу, а из-за занавеса выглянули еще две головки: знакомая уже служанка с высоким хвостом и сама молодая госпожа Хосокава – слишком бледная даже без белил.

Хлоп!

Перекладина на высокой подставке сломалась напополам. Занавес упал, показывая скрытых прежде женщин.

Та, кто прежде ругалась с управляющим, отпрыгнула в сторону служанки, схватив ту за руку. На ней было темно-серое верхнее платье. Когда девушка стояла, видны были широкие красные штаны-хакама, куда заправила хозяйка нижние платья. Еще три дамы сидели на свернутых покрывалах очень близко к стене дома, но довольно-таки далеко от занавеса – точно ушли глубоко под крышу с тянувшимися к небу углами. Волосы этих спутниц прежней госпожи давно поседели. Сквозь глубокие морщины утекла прелесть лиц. Одежда, как и следует по обычаю, была белой, как снежная вершина горы.

– Попрошу Сигэёси сделать новую перекладину! – воскликнул дровосек тонким девичьим голосом.

– И скажи, чтобы он рот сторожу заколотил, – по-хозяйски распорядилась служанка, и после грубых слов молодая госпожа Хосокава оттолкнула чужую руку.

– Фын-цзе7, ты успела! Что же говорят в Муроцу8?

– Пф, там же почти город. Людей – что семян в тыкве9.

– Расскажи самое необычное, – продолжала беседу девушка в одежде дровосека.

– Нашли мужчину. Он пролежал в одном пруду несколько дней.

– Крестьянин или торговец? Или… разбойник?

– Не поймёшь. Голый был.

– Так вот зачем ты отправилась в Муроцу! – неожиданно воскликнула бледная девушка в темно-сером кимоно, прежде молчавшая.

– Я там была по делу. Где же ещё искать…

– Поищи себе дело от меня подальше, – чуть не плача попросила госпожа Хосокава.

– Переоденусь, – развернулась к входу в комнаты внутри дома Фын-цзе. – Сэндзю10, я уберу занавески, а ты отнеси перекладину Сигэёси. Наоки11, не плачь. Я правда уже ушла.

Госпожа Хосокава никак не показала, что услышала обидчицу. Опустив левую руку, девушка придерживала одну из трех старух, помогая той встать.

Перед тем, как отдать шест на починку, Сэндзю сменила простое платье на наряд в сочетании «керрия» – темно-жёлтое на светло-жёлтой подкладке. Она быстро покрыла лицо и шею белой пудрой и нарисовала высоко на лбу брови в виде двух темных кружков. Губы сделала красными. Когда она плавно шла вдоль западного флигеля, то казалось, что, замени палки в ее руках на веер, подвяжи на пояс шлейф под названием «мо» и удлини свои волосы с помощью накладок до земли – и можно отправить Сэндзю во дворец к императору.

За углом здания кипела работа. Слышался стук по дереву и довольный молодой голос. Народная песня12 звучала в полудиком саду.

… На самой высокой вершине

Стоит драгоценная ива.

Как бы её получить?..

Сэндзю вдруг стало стыдно за свое раскрашенное лицо. К счастью девушки, совсем рядом было кухонное помещение, и дверь туда оказалась открытой. Красавица решила умыться. Волнение, скрипучие ступеньки и полы, а также шорох тяжелого платья не дали Сэндзю дослушать следующую часть песни:

…Ах, но как же,

Ах, но что же это?

Слишком поспешило сердце моё.

Лилия в саду…

Аккуратно, не намочив широкие рукава, девушка очистила лицо водой из глубокой темной лакированной миски. Вытираясь полотенцем, Сэндзю поняла, что и на кухне поют. Фын-цзе, все ещё в одежде служанки, месила тесто для лапши и мурлыкала:

… Ты меня полюбил, когда я при тебе

Не взяла у другого в трех связках монеты.

Как же мне повезло то, что ты позабыл:

Я привыкла к оплате побольше, чем эта…13

Перестав, девушка повернула голову и прищурилась:

– Хорошо ли у меня выходит?

– Петь или готовить? – улыбнулась Сэндзю.

– В первом ты больше смыслишь.

– Если б это был театр, я бы подумала, что дева веселья притворяется, что она хуже, чем на самом деле есть.

Фын-цзе фыркнула и принялась с двойным усердием месить тесто.

– А почему готовишь ты? Где Укон14?

– Стирать ушла. Она сейчас одна у нас. Сигэёси приведет в дом жену – я больше всех обрадуюсь.

– Невеста его из дома, где служанка есть. Едва ли сама работать будет, – пожала плечами равнодушная Сэндзю, будто не её недавно огорчила песня, лившаяся из-за угла флигеля.

– Ничего слушать не буду! – возмутилась шутливо Фын-цзе. – Ах, как хорошо жилось, когда здесь три служанки хозяйство вели! И случилось же мужьям двух из них найти работу в провинции Сануки!..

… А управляющий, недовольный и озлобленный, сидел в общей комнате на бедном постоялом дворе – других в деревне недалеко от покинутой им усадьбы не было – и ужинал, то вспоминая недавнее унижение и подбирая слова, чтобы представить покинутых дам в самом дурном свете перед своими господами, то прислушиваясь к разговорам. За соседними низкими столами сидели благородного вида юноша в светло-сером охотничьем платье и высокой шапке и молодой монах в широких черных одеждах. Сначала Такэсато подумал, что оба мужчины едут с чьих-то похорон, но, судя по их беседе, путники познакомились не так уж давно. Управляющему очень понравился юноша тем, что он не выражал никакой досады, будучи в месте захудалом и сидя за столом, за который, должно быть, где-то в усадьбе не опустятся даже слуги этого спокойного господина.

– … Мне очень тоскливо было до пострига. Сейчас куда легче, – объяснял монах, отложив палочки для приёма пищи. – А вы! Вы в прошлой жизни верно следовали заветам Будды и в награду в этой жизни богаты и свободны. Но счастья человеку никогда не достичь – нас лишь касается иногда мимолетная тень. Счастье – короткое цветение вишни.

– Я уже думаю: «Молиться ли мне о том, чтобы душа той, кто мне всего важнее, сподобилась Чистой обители рая, и мы вместе встретились в едином венчике лотоса, или о том, чтобы мы переродились опять и познали любовь земную?» То, что мы тянулись друг к другу, предначертано было ещё в прошлых жизнях…

– Увы! Сколько скорби и боли стучат сандалиями по дорогам от дома к дому по всей стране! Мне один монах-отшельник рассказывал, что здесь живет госпожа из столицы…

– Если вы про усадьбу у реки, – вмешался управляющий, – то женщины там заслуживают еще более чудовищных потрясений. Простите, что прерываю вас. Но я при монахе и благородном юноше и говорить о всех гадостях не смею.

– Возможно, они вели себя дурно в большом городе, имея средства и не имея надёжного советчика под рукой, – возразил служитель Будды, нисколько не обидясь, – но сейчас женщины исправились. Наставник-отшельник мой видел, как в заброшенном саду усадьбы они нашли девушку и выходили ее…

– Это моя госпожа! – всплеснул руками юноша. – И как вы, зная о моей беде, молчали?..

IV

– Нет, нечаянная гостья их была издалека. Должно быть, даже из-за моря. Платье ее было не нашего кроя, а в бреду до исцеления говорила она на языке торговцев из Китая и называла чужие города.

– Вы говорили с ней? Вы видели ее? – дрожал молодой господин.

– Мой учитель видел ее последний раз, творя похоронные обряды в усадьбе две или три луны назад.

– Там кто-то умер, а мне ни слова не сказали! – вспылил управляющий.

– Не знаю, кто покинул наш мир: сама госпожа или одна из её дам. Но отшельник рассказывал после, как заботливо и бережно относилась найденная девушка к другой, должно быть, многим связанной с покойницей и оттого почти убитой горем. Каждый раз, когда чужестранка отступала от новой подруги хотя бы на сяку15 и смотрела в другую сторону, юная госпожа была готова чувств лишиться!