Уйти в цифру

Некоторое время назад мне удалось близко познакомиться с неким Александром Колуновым, который называл себя экзотической кличкой «Алекс Коул». Он происходил из семьи московских бизнесменов и был когда-то богат, но неудачи довели его до порога бедности. Чтобы скрыть от многочисленных друзей своё положение, он покинул Москву и поселился в посёлке «Уютный» поблизости от Бронниц.

Это очень странный посёлок – вокруг кедровые леса, мрачные и непроходимые, а вдоль дороги тянулось лысое поле в несколько километров. Там был огромный заброшенный дом, где когда-то стоял цыганский табор. Дом – как дворец из газосиликатного серого блока. Рядом с этим «опечатанным» особняком есть сокровенный перекрёсток и двухэтажный кирпичный коттедж с треугольной крышей. Алекс снял в нём подвальную студию. Тогда было в порядке вещей разделять загородные дома на несколько студий и сдавать каждую отдельно.

По воле случая мы встретились и вскоре сдружились. Коул был старше меня на десять лет и жил совершенным отшельником. Многое в его характере было любопытно. Я увидел, что он отлично образован и наделён недюжинными способностями, но вместе с этим тратит всё свободное время на «бесполезные вещи». Называя себя «XR-энтузиастом», целыми днями читал статьи про дополненные реальности, или записывал видео на «Ютуб» с десятью подписчиками, или копался в одних ему понятных строчках кода.

Будучи фрилансером, Алекс писал коды для VR/XR-стартапов. Но личными наработками делиться не хотел, поэтому нигде не задерживался и часто скатывался до презираемых задач вроде создания сайтов, фикса багов и прочей мелочёвки.

«Сейчас все в цифру уходят, поэтому даже какой-нибудь шаурме в ларьке уже хочется своё приложение», – часто повторял он, прихлёбывая чай или нечто покрепче. Он объяснил мне, что такое VR и XR – а именно, что когда ты в игре «Покемон» наводишь камеру на объект, а из него прыгает на экран Пикачу, то это примитивный XR – дополненная реальность. А VR – это виртуалка, когда ты надеваешь шлем и оказываешься в выдуманном месте. Этого мне, пожалуй, хватило1.

Но что его действительно завораживало – это технологии захвата движений. Вся узкая комната была у него завешена лампами, линзами и энкодерами, а в шкафу помимо одной вешалки с джинсами и рубашкой висело штук семь тканевых костюмов с разными датчиками, тензорезисторами, белыми и синими помпами. У Коула было немало книг, но он редко их открывал, и они валялись в углу неровной стопкой. Он предпочитал просиживать перед монитором сутками или гулять по близлежащим лесам в поисках необычных жуков, камней или веток.

Лето в тех краях весьма обычное. Но в тот день прошёл дождь, и было не жарко. Представьте себе, я пробрался сквозь весь неасфальтированный посёлок и остался даже вполне сух. Очень обрадовавшись, я зашёл во внутренний двор, где меня встретил Алекс, куриящий и потирающий глаза свои, давая им отдых. Он был небольшого роста худым мужчиной в наколках, лет 35, с заплетёнными русыми дредами. Коул улыбнулся до ушей, мы поздоровались и прошли в дом. Там по винтовой лестнице спустились в подвал с тремя дверьми, за одной из которых была его квартира, а две другие занимались иными жильцами.

Квартира была семнадцать квадратов, с кухней и микрохолодильником. В углу стояла двуспальная кровать, далее всё завалено книгами, и затем стол с двумя мониторами и множеством вебкамер, проводов и кронштейнов. Маленькое подвальное окно под потолком впускало в комнату пасмурное свечение.

У Алекса тогда был очередной приступ «бесполезных занятий». Он в сотый раз ковырял датчики, о чём я догадался по экрану. На нём была программа с изображением фигуры, как манекена. Я видел эту программу не единожды.

Алекс подошёл к столу, надел тканевый жилет на свою растянутую футболку и пару перчаток. Фигурка на экране начала в реальном времени повторять все его движения. Это и был захват локации тела, который он с интересом продолжал наблюдать, не обращая внимания на меня.

– Коул, ты же сам говорил, что эти технологии – прошлый век. Примитивный трекинг? – спросил я, усевшись на единственный стул в маленькой кухне.

– Если бы я знал, что ты придёшь, – выкрикнул Алекс, – я бы запустил кое-что покруче. А так разбирал старые механики. В них есть кое-что универсальное… просто восторг…

– Что универсальное?

– Долго объяснять. Я сделал новый датчик, вон посмотри на тумбочке. Он простенький, собрал из двух других и кое-что на «Али» докупил.

Я мельком взглянул на чёрную коробочку, закреплённую к эластичной резинке, и подобно истинному дилетанту тоном эксперта уточнил:

– Какие здесь датчики, инерциальные?

– Допустим, эта коробочка из чистого золота, – сказал Коул, как мне показалось, очень серьёзно, – допустим, в ней инновация, способная изменить мир на века. Грааль, за который корпорации заплатили бы миллиарды, а государства сражались бы в войнах. Как бы ты поступил?

Из раковины для посуды торчала грязная сковорода. Дверь в туалет, до которой я, будучи в кухне, мог дотянуться рукой, была приоткрыта, и шумел сливной бочок. Чёрная коробочка лежала на тумбе в куче табака, бумажек, лесных веток и ключей. Рядом с ней стоял розовый бонг.

– По крайней мере, не держал бы эту инновацию так небрежно… – отозвался я.

Алекс сел за столик, взял с тумбы бонг и предложил мне. Я жестом отказался. Он любил это дельце. Его немалые, но эпизодические заработки позволяли оплачивать жильё и скудно питаться несколько месяцев подряд. Их ему также доставало на такие вот невинные развлечения. Коул взял зажигалку, и далее густой клуб дыма разлетелся по комнате.

– Не беда, – промолвил он наконец, – обойдется, – он вытащил из кармана шорт такую же коробочку датчика, – эта всегда со мной. – И, взяв мышку, он свернул программу, а на втором экране показалась полноценная 3D-модель человека с лицом Алекса, обрисованным поразительно точно. Человек сидел посреди линейной системы координат в позе Коула, и малейшие черты его мимики отображались в нём.

Это был сложнейший мокап – объёмная 3D-модель, связанная с захватом движения собственным ПО2 Алекса, которое «трекало» (от слова «трекинг») с пяти камер, закреплённых по периметру комнаты.

Я это знал, так как пару раз уже видел эту модель. Присутствовал я также, когда Алекс навешивал мудрёные камеры и отстраивал погрешности, двигая их по миллиметру в течение пяти часов подряд. Теперь же он с интересом уставился во множество показателей и цифр. И пока друг был занят, я невольно замечал, что в прошлый раз, когда я видел 3D-модель, она была лишь приблизительно схожа с Алексом, как кукла из воска, но теперь она полностью повторяла черты его лица и тела, и эмоции от этого точно делались объёмнее.

– Что же, – сказал я, наглядевшись, – это действительно впечатляет. Признаюсь, понятия не имею, как у тебя получилось. Даже после стольких наших бесед не возьму в толк, как все эти камеры синхронно «трекают» положение тела в мельчайших подробностях. Да ещё и лицо! А ведь оно закрыто дредами, и на нём нет ни меток, ни точек, как это происходит даже на самых крутых студиях. Вроде бы камеры крепят на голову. А эта висит так далеко… – пальцем я указал на стену в двух метрах, где располагалась крупная линза.

– Камеры? – ухмыльнулся он. – Ах да, ну, возможно, и камеры, что уж… получилось… долго отстраивал… но, знаешь, сказать тебе по секрету: камеры – это прошлый век!

– Может, и так, – говорил ему, – но я не технарь и даже с этим не разобрался.

– А всё же ты не ответил, Егор. Что бы ты сделал, если бы эта чёрная штуковина чисто гипотетически была главным открытием 21-го века? Решением, дарующим нам что-то такое… такое… как атомная бомба или микроволновка.

– По-моему, бомба и микроволновка не совсем соотносятся, – указал я на бонг многозначительно, – но я бы запатентовал её… А если нет кэша, то попытался бы найти инвестора или продать. При этом, конечно, прототип нужно держать в строжайшем секрете.

– Говоришь, как торгаш, – отозвался он с некоторой досадой, – и это, наверное, правильно. Торговля и рынок – наши друзья. А главное – гласность и открытость. Чтобы об атомной бомбе знали все!

– Ну так как работает эта коробка? Она инерциальная, энкодерная или какая там? – стремясь вытянуть ясные подробности, перебирал я слова.

– Это вообще не инновация. Просто так, гипотетически…

– Не инновация, – повторил я, – значит, ты меня дурачишь. Сначала пообещал атомную бомбу, а потом увёл в абстрактные размышления.

– Интересно… Ведь вначале мне как и тебе подумалось, но, если поразмыслить, – это подходит не для всех. Эти патенты и инвесторы…

Он взял бонг и приложился ещё раз, как бы смущаясь и краснея.

– Эти патенты и инвесторы бесчеловечны. У них нет моральных принципов, понимаешь? Ты даёшь им товар – они его продают: всё остальное лишнее. А для того, чтобы что-то продать, нужно это продемонстрировать. Поэтому давать им атомную бомбу не совсем хочется, понимаешь?

– Логично… – удивился я его собранности, но, потеряв нить, решил не обрывать поток сознания.

– Дальше… Для того чтобы что-то продать, нужно ограничить к нему доступ: создать ценность в глазах потребителя. Правильно? Хотя если, скажем, эта прорывная инновация облегчит всем жизнь, как микроволновка, это ж хорошо… Просто тут такое дело, когда она будет в руках у каждого – это безопасно, но если она будет в руках ограниченного круга, то они станут богами и смогут управлять, подавлять, диктовать…

– Не понимаю, Алекс…

– Ну, смотри. Представь, что ты в 13-м веке, до печатного станка Гутенберга; у тебя есть обычный домашний принтер из 21-го века. Электричество и расходники за скобками, но ты в 13-м веке можешь печатать до 20 страниц в минуту. Окей?

– Допустим…

– Двадцать страниц в минуту – это 1200 в час: шесть книг по двести страниц. При этом один человек записывает книгу за три дня. И это просто переписать неразборчиво. Монахи переписывали месяцами и даже годами. Уловил экономию…

– Уловил.

– Такая машинка, – указал Алекс на принтер в углу, – в 13-м веке произведёт революцию. Проработай она хоть месяц, отпечатает 864 000 страниц, а именно 4320 экземпляров. Это покрыло бы потребность в книгах половины Европы того времени. Произошёл бы резкий скачок образования, науки, литературы… экономику вообще трудно рассчитать, ведь книги стали бы доступнее не в 15-м, а уже в 13-м веке. Быстрее развилось бы авторское право, а за ним патенты и промышленность и даже компьютерная индустрия… И всё это благодаря только одному принтеру!

– В таком случае мир бы не стал таким, как сейчас, – сказал я.

– Именно! Представь, что у тебя сейчас на руках принтер из 33-го века! Что весь мир может измениться настолько…

Алекс был очень взволнован и ждал от меня восхищения. Но я привык размышлять, опровергая:

– Это очень трудно вообразить, – холодно заметил я. – Допустим, у тебя есть принтер. Но ведь нет ноутбука или телефона, чтобы печатать! Да и сам принтер – совокупность научных открытий и техники, созданных в разное время. А разрыв в их создании может быть и в десятки лет. Плюс – совокупность деталей, которые получаются промышленным путём.

– Но это…

– Плюс материалы, которые ты оставил за скобками: бумага нужного качества, картриджи, чернила, электричество!.. Поэтому я не могу вообразить, как принтер со своим уровнем техники окажется в тринадцатом веке, да ещё и будет работать там целый месяц. И уж тем более не могу вообразить, как с помощью только одного принтера можно подавлять или управлять кем-то…

– Не можешь, – повторил Коул, которого наш спор почему-то привёл в дурное расположение духа.

– Слишком абстрактный пример, – сказал я.

Он с недовольным видом взял у меня черную коробку датчика и отложил, намереваясь, видимо, бросить её на пол. Вдруг Коул переменился: сперва залился краской, потом побледнел, как извёстка.

Некоторое время он разглядывал свой датчик. Потом пересел в другой конец комнаты на кровать. Там он уставился на скомканную бумагу, развернул и принялся что-то записывать в неё карандашом, сохраняя напряжённое молчание.

Я решил тоже молчать; как видно, он погружался в своё угрюмое настроение. Так он сидел некоторое время, и мои попытки развлечь его не имели успеха. Сам я хотел остаться у него в гостях, как бывало уже не раз, но, видя настроение хозяина, решил вернуться домой. Алекс не стал меня удерживать; однако, прощаясь, пожал мне руку сердечнее обыкновенного. В глазах у него было одиночество человека, которого не поняли.

Когда я вышел на улицу, размыслил, что по всем признакам и беспорядку в квартире – у Коула депрессия. Дело усугублялось отшельнической жизнью. Друзья его думали, что он улетел в Тай, поэтому с ними он не встречался и только иногда созванивался. А про родителей сам однажды сказал, что поссорился с ними.

Проходя мимо серого цыганского особняка по соседству, я разглядывал печати следственного комитета на воротах с замком. Вспоминал, как Алекс рассказывал, что соседи торговали наркотой и одним днём просто исчезли. Мысль о наркотиках расстроила меня. Коул крепко тусил в ранней молодости, сохранив свободное отношение к веществам, и я думал, что и это усугубляет его одиночество и отрешённость.

Но я просто шёл на остановку, не зная, что делать с этими мыслями, и поэтому решил их оставить. Редко и себе удаётся помочь в таком деле.

Я сел на такси и уехал в Бронницы.

По прошествии месяца, в течение которого я не имел сведений об Алексе, я получил от него странный звонок. Голос его был дрожащий, а речь спутанна.

Будучи на работе, я не сразу понял, а он несколько раз повторил: «Приезжай сегодня! Ты должен приехать».

На все мои вопросы он ответил, что ничего не случилось. Что ему нужно со мной просто поговорить. И я пообещал приехать сегодня.

Нечто в его словах вселяло тревогу. Что взбрело ему в голову? Какие новые идеи возникли в пучине его бесполезных занятий? Я опасался, что мой друг надломится от одиночества и неудач.

Когда я после работы подъехал к посёлку, были уже сумерки. На звонок Алекс привычно не отвечал, наверное, опять калибровал датчики или писал коды. Пройдя ряд домов, я невольно взглянул на серое пятно цыганского коттеджа. Мне показалось, что замок на воротах висел необычно, но я торопился и, миновав перекрёсток, прошёл к дому Алекса.

Во дворе меня встретили его соседи, которых я едва знал. Я поприветствовал семейную пару и прошёл внутрь. Дверь в его студию была закрыта. Я постучал. Мне не открыли. Я позвонил – тишина. Ни звонка, ни звука на той стороне.

Пришлось подниматься и обойти дом, дабы постучать в подвальное окно чуть выше фундамента.

«Эй, Алекс, открывай! Коул…» – повторял я, держа трубку на звонке. Окно было закрыто и зашторено.

Ничего не добившись, я снова спускался к двери. Походил взад-вперёд. Может, он в наушниках? Тогда я со всей силы начал долбить, и защёлка открылась сама собой.

Пройдя далее, я увидел, что его нет. Мне стало неловко так вламываться в чужой дом, но я решил подождать на стуле.

Я сел и начал придумывать оправдания, чтобы скрыть думы насчёт его депрессии. Пока я сидел, прошёл час. Его не было.

Алекс не мог уехать. Его вещи были здесь. И он мне звонил, звал меня. Сердце моё потяжелело.

Вновь я решил звонить. Гудки шли без ответа.

Как ошалевший, ходил я по комнате взад и вперёд, разглядывая всё вокруг. Экран горел, как будто Коул отошёл минуту назад. На рабочем столе было видно бренд давнего стартапа, который «по молодости» открыл Алекс и вложил в него все свои деньги. Помнится, бизнес почему-то угас. Потом его хотела купить крупная научная компания, с которой они сотрудничали, кажется, АО «Заслон». Но Алекс отказался.

Не найдя ничего подозрительного, я пошёл в соседнюю студию и постучал.

Открыл мужчина лет сорока с короткой стрижкой и чёрной бородавкой в усах. Он держал в руке бутылку пива, являя собой стандартного работягу. Я спросил про Алекса, и тот отвечал, что не видел его.

– А стены ведь тонкие, – не отступал я, – было слышно что-нибудь сегодня?

– Например? – утомлённо отвечал он.

– Что-нибудь странное…

– Нет, – бросил работяга и закрыл дверь перед носом.

Тогда я пошёл в другую дверь, и там не открыли.

Поднялся по лестнице и постучал в следующую. Открыла семейная пара; и я объяснил им, в чём дело. Они сказали, что видели Алекса вчера, когда он перетаскивал из-дома какие-то ящики, а потом он просто ушёл. Какие ящики и куда – они не знали.

– Просто выносил за забор, а там я не видела, – повторяла полная женщина, – но по виду они были тяжёлые.

Наконец хозяева сказали, что больше ничего не знают, и предложили мне уйти. А меж тем в этих выяснениях я не заметил, как наступила ночь.

Я вышел на воздух и вдруг решил, что Алекс пошёл гулять по лесу, собирая жуков, ветки и камни. Был конец августа, и стояли тёплые ночи. Тогда я быстро рванул за ограду и хотел уже бежать в сторону деревьев. Но, сообразив, что мне вряд ли удастся его найти в темноте, в большом непроходимом сосняке, я остолбенел.

Звякнула мысль вызвать такси, но вдруг я увидел в окне цыганского дома слабый отблеск. Мне стало любопытно, в доме после истории с наркотиками уже полгода никто не жил.

Цыгане ушли от следственного комитета за день до облавы, и бессильные сотрудники только и могли, что повесить замок на ворота и опечатать выходы. Теперь дом был пуст; и, по словам Алекса, когда его открыли, оказалось, что хозяева вывезли из него всё и внутри нет не то что обоев да труб, но и ни одного гвоздя.

Так я опасливо подобрался к высокому забору; действительно, замок был вскрыт. Неестественно криво висел он в воротах. Я толкнул их; зловещий звук встретил это усилие. Сам не зная зачем, я пробежал по пустому двору, усыпанному крупной галькой, и заглянул в окно. Едва различимый блик дрожал на стекле, словно золотой жук.

Вокруг был мрак, как и внутри. Давящий интерьер бетонного куба и скользкие тени, отброшенные от дальних домов. Всё это ускоряло мое дыхание. Но я прыгнул на кривую лестницу и потянул дверь.

– Открыто, – сказал я вслух, чтобы ободриться.

Голые стены и холод. Я сделал шаг, и крикнул:

– Эй, Алекс! Ну? Вот затея!

Хотелось говорить, чтобы рассеять пыльную тишину. Ноги сами пошли вперёд, минуя строительный мусор и картон. Со второго этажа тянулась тонкая струйка света. Действительно, я заметил открытый электрический счётчик и несколько проводов, уходящих под крышу.

Ступив на ветхую лестницу, я едва не вскрикнул. Ступень промялась под моим скромным весом. Отскочив, я снова закричал:

– Это не смешно, Алекс! Давай выходи…

И с чего я решил, что он там? Никаких данных для этого не было. Но загадка уже завладела моим разумом. Я не мог анализировать и полагался только на предчувствия. Ступени захрустели одна за другой, и вот я оказался на просторном этаже, где прямоугольник комнаты был отделён стеной и проходом, из которого исходило оранжевое свечение.

Тут я увидел стрелку, вырезанную из картона, которая указывала на светящийся проход. Подойдя ближе, я разглядел, что на ней нарисовано лого стартапа с рабочего стола Алекса.

Теперь задача, стоявшая передо мной, казалась проще некуда – пойти вправо в комнату. Но тело моё опало и, увы, я хотел убежать. Так, возможно, и следовало поступить.

Пять минут я стоял в тишине, а затем на цыпочках прошёл в залу.

Промышленный фонарь на стойке бил прямо в лицо, и, сморщившись, я с трудом удержался от слёз. Среди нескольких кронштейнов стоял ноутбук, а под потолком висело голое тело Алекса.

Провод на его шее стягивал синюю кожу, как фольгу. В средине комнаты валялась стремянка, а на стойках поблескивали несколько камер. Я бы выбежал прочь, если бы на экране у стены вдруг не загорелось видео и голос Алекса не произнёс:

«Всем привет, я Алекс Коул. Зачем я вас сегодня собрал? Зачем делаю запись?»

На экране Алекс в одежде почёсывает дреды в этой самой комнате, сидит на стремянке и спокойно продолжает. Я опёрся о стену, чтобы не упасть.

«Вы можете меня поздравить. Я создал… создал… – запнулась запись. – Ну, короче, писал своё ПО, делал программно-аппаратные комплексы… Можете почитать в моей биографии, чтоб время не тратить. И вот однажды осенило: заметил что-то краешком глаза. Стал отслеживать свои движения круглые сутки, а результаты записывать в нейронную сеть. Потом через два года сделал версию 2.0, где нейронка подвязывалась автоматически и не нужно было кодить ночами. Но в основе моей технологии лежало простейшее наблюдение – если насыщать нейросеть информацией о человеке с помощью непрерывного трекинга его жизни, то на основе терабайт данных нейронка научится выбирать как он… затем отвечать как он… а затем думать…»

Я ни черта не понимал; тень от трупа мерно покачивалась, видео продолжалось.

«Алекс – фанатик, вы поймите. Алексу по кайфу целыми днями сидеть в цифрах и датчиках. И я сидел. И сижу. Короче, вся инфа: прототипы, версии – в этом файле. Полная история моего открытия с видеоархивами. Всё, что нужно понимать! А понимать нужно вот что – теперь есть Технология – она позволяет людям создавать идентичные аватары. Цифровые копии с полным набором воспоминаний, реакций и даже нейронных связей. Можно сделать «датаматрикс»3 разума нобелевского лауреата, и любой чел в любой точке земного шара сможет скачать его, открыть с помощью моего ПО и задать вопросы по интересующей теме.

То есть какой-нибудь бедняга из Африки сможет научиться биохимии у цифровой копии лондонского профессора. Вы прикиньте, насколько это подкинет образование: универы, курсы, даже книги, всё это потеряет прежнюю ценность, и произойдёт ребут общественных отношений…

А как это изменит рынок труда?

Офигеть, правда!».

Алекс на видео был весёлым, но зрачки его были в норме, речь внятная. Будучи абсолютно трезв и, главное, энергичен, как человек, имеющий великую цель, он сиял довольством и спокойной уверенностью. А я прошёлся по комнате, шатаясь и глядя в сторону. По всему было видно, что событие свершилось несколько часов назад. А видео продолжалось голосом Алекса:

«Я поразмыслил, да! Сейчас я в такой ситуации… возможно, такая технология существует уже давно. Допустим, она засекречена, а всех, кто о ней знает, устраняет правительство или ещё кто? Я не в курсе… Миром может управлять виртуальный двухсотлетний Рузвельт… или Ленин, или Гитлер, да кто угодно. Прикиньте!

Но если такой технологии нет – это не лучше. Вот пойду я, например, в крупную фирму в любой стране мира – 100 % меня обманут, обдерут, заберут себе. А пойду я патентовать сам – и финиш: каждая технология проверяется на секретность, у них там целый отдел. Мое изобретение сразу засекретят, передадут данные государству – и всё… Меня будет найти и шугануть как два пальца!

Вы понимаете? Все продолжат жить в неведенье, а какой-нибудь чиновник или миллиардер будут себя цифровать. Это ж…

Может, у меня паранойя?

Ладно, к делу!»

Тут на экране начали появляться различные активные ссылки, на которые можно было кликнуть при необходимости.

«Я, Алекс Коул, создал свою полную копию и загрузил её в пару NFT на третьем вебе и плюс выгрузил в общий доступ в Даркнет. Думаю, удалить её теперь не получится. Хотя кто знает. В любом случае сохраняйте её себе. Она поможет понять суть технологии, даст советы и всё что угодно, за это ручаюсь. Ведь это я… это моя личность заключена в цифровом аватаре, и она понимает, что такого уровня тема должна быть общедоступна или не доступна никому. Иначе это приведёт к масонским ложам и прочей ерунде…»

На экране возникла чёрная коробочка датчика, которую Коул показывал мне при нашей последней встрече.

«Вводная часть, – говорил он, – сначала месяц полного трекинга с помощью моего датчика. Ведёшь подробный дневник и прочее, смотреть в инструкции. Затем пройти несколько тестов, которые я разработал. Первый выдаёт сто случайных картинок, и ты выбираешь наиболее приемлемые лично для тебя. Далее этот пул изображений отправляется на анализ твоему нейронному аватару. Если он выбирает те же картинки, то идентичное задание со словами. Также сто слов. Затем IQ-тест, который после тебя проходит нейронка, а варианты ответов сравниваются. Затем прога выбирает для тебя рандомную картинку из интернета, которую ты видишь в первый раз. И за минуту ты должен перечислить всё то, что увидишь на ней. А в конце сочинение по картине, как в школе, ну…»

На экране появлялось множество смонтированных роликов, где Алекс проходит эти тесты.

«Так вот. Все мои показатели совпадают с нейронкой. Она выбирает те же картины, те же слова, описывает предметы на изображении в той же последовательности. И, наконец, наши сочинения полностью идентичны.