Заложница кармы и мистический Овал

Ей здесь было хорошо и уютно. Спокойная обстановка отвлекала ее от неприятностей, связанных со школой. Рита панически боялась того дня, когда ей выдадут справку о том, что она здорова. И вот в один из дней к ним пришел врач, добродушный и толстый, похожий на доктора Айболита.

– Люся! Принесите, пожалуйста, чайную ложечку. Я хочу посмотреть у этой непоседы горло.

Мама вышла, а Рита принялась его умолять:

– Василий Васильевич! Пожалуйста, напишите в этой справке, что у меня чесотка, коклюш и скарлатина. А если можно, то и многое другое. Тогда эта препротивная учительница испугается и выгонит меня из этой отвратительной школы. Прошу вас! Пожалуйста, спасите меня, пока не поздно. Иначе я умру!

– Рита! Представь себе, что я тебе очень сочувствую. А хочешь знать почему?

– Конечно, хочу, – с надеждой в голосе прошептала девочка, оглядываясь на дверь, и приложила указательный палец ко рту.

Он понимающе кивнул и, понизив голос, сказал:

– Да потому, что когда я был в твоем возрасте, то тоже не хотел ходить в гимназию – так в то время называлась школа. И меня за это наказали. Причем очень сильно.

Рита сокрушенно замотала головой, да так энергично, что ее тоненькие косички, которыми она очень гордилась, начали бить ее по щекам.

– Меня посадили на несколько часов в темный чулан.

– В темный чулан! – ахнула девочка. – Но зачем? Там же очень страшно. А еще там бегают большие крысы!

Крыс я там не видел, но сидеть в темном чулане, как сама понимаешь, не очень-то приятно.

– Наверно, ваши родители вас не любили! – выпалила Рита.

– А я считаю, наоборот. Просто они хотели, чтобы я понял, что лень и нежелание выполнять свои обязанности – не самый лучший выход. И как сама видишь, я все понял и выучился на доктора.

Он ушел, а девочка принялась себя жалеть.

– Бедная я, бедная. Никому не нужна. Даже папе. Вот возьму и умру. Тогда они поймут, что совершили непоправимую ошибку. Пусть поплачут, ничего с ними не случится. Мне будет намного хуже, чем им!

При этом ей становилось так жалко себя и своих родителей, что она начала плакать навзрыд.

Занятая своими воспоминаниями, Маргарита не заметила, что Овал приблизился вплотную к ее окну. И то, что она там увидела, повергло женщину в шок.

– Нет, только не это… Пощади! – отшатнувшись от неумолимого небесного объектива, в ужасе простонала она. – А может, я сплю? Конечно, сплю и вижу страшный сон, похожий на явь. Наверно, моя душа вышла из моего астрального тела и полетела гулять по моему прошлому, забыв вернуться назад. Но когда человеческая душа не возвращается в свое тело больше положенного срока, человек умирает и видит себя как бы со стороны. Значит, я умерла?!

Но в это время во дворе залаяла собака, и Маргарита поняла, что это не сон, и для большей убедительности с силой дернула себя за ухо.

– Ой! – вскрикнула она и от боли нечаянно прикусила себе язык.

Послышался бой часов. Молодая женщина прислушалась. Всего один удар. Значит, сейчас только час ночи. Боже мой! В течение такого короткого времени она прошла путь длиною в десятилетия…

– Папа! Мой папочка приехал! – кричала Рита, увидев в окно, как отец, нагруженный подарками, входит через калитку.

Она была так счастлива, что не обратила внимания на то, как неприветливо встретила его мама. Повиснув у отца на шее, девочка посмотрела отцу в глаза. В них она увидела только грусть.

«А куда подевались его веселые искорки-смешинки?» – встревожилась Рита.

– Дотя! Посмотри, что я тебе привез.

…Между тем Овал начал увеличиваться в диаметре, и Маргарита увидела себя спящей. На худеньком личике ребенка блуждала счастливая улыбка. Вдруг девочка вздрогнула и села.

«Что это с ней? Чего она испугалась? Ох, кажется, я вспомнила…»

И Маргарита впилась глазами в происходящее внутри Овала, попутно сопоставляя с тем, что было на самом деле. Ее разбудил чей-то плач. А услужливая память и память подружившегося с ней Овала начали синхронно работать в одном режиме. Она воочию видела и слышала свое прошлое, а ее память это подтверждала.

…Затаив дыхание, девочка чутко прислушивалась к таинственным шорохам ночи. Дверь в спальню родителей была приоткрыта. Плакала мама. Перестав дышать, Рита услышала тихий и прерывающийся от едва сдерживаемых рыданий голос матери. Она говорила быстро, вместе со слезами проглатывая некоторые слова.

– А теперь, когда у нас, наконец, появилась своя квартира, я должна терпеть их присутствие в своем доме? Напрягая слух, Рита продолжала слушать.

– Сашенька, любимый, подумай сам. Мы не сможем жить все вместе. У нас всего две комнаты и двое маленьких детей. Нам и так тесно. Наша дочь спит в проходной комнате, а Толик спит с нами. Может, ты лучше знаешь, как мы сможем разместить у нас еще две семьи из пяти человек? Девять человек на такой жилплощади! Ты, наверно, сошел с ума…

– Плачь стал сильнее. Пауза. Судорожный вздох. – И ты прекрасно понимаешь, что приедут они не на день, и не на два, и даже не на месяц. Наш город – закрытого типа, и раз ты их вызывал, значит, ты обязан их содержать и дать им жилье. Ты хоть подумал, что делаешь? А о нас ты подумал? Что будет с нами, с нашей семьей?

Отец молчал, а мама продолжала говорить и плакать, плакать и говорить:

– Я все прекрасно понимаю. Ты нашел брата и сестру. Но они же взрослые люди! Сотни тысяч женщин потеряли на войне мужей, миллионы остались на всю жизнь калеками, но они-то, Слава богу, здоровы, молоды и могут работать. Ты их разыскал, вот и отлично! Ты хочешь помочь своей сестре? Хорошо. Я согласна. Пойду работать, начнем им помогать, и наш скромный бюджет особо не пострадает. Да, кстати, ты на минуточку забыл, что у нас появился еще один подарок – клиент, которого ты должен содержать, как минимум, еще семь долгих лет. Каждый месяц в течение семи лет ты должен отсылать туда деньги!

«Хорошо, что мама тогда не обмолвилась, о ком шла речь», – подумала взрослая Рита.

Снова рыдания, всхлип, пауза… и Ритиному удивлению не было предела, она открыла рот, чтобы немедленно выяснить, что это за подарок, который стоит так много денег. Но вовремя спохватилась: «Не хватало, чтобы они узнали, что их дочь занимается подслушиванием! Тогда уж мне точно «кранты» – так говорит наша знаменитая красавица Лили.

– Взять на себя такую обузу! Как их всех прокормить, обуть, одеть? Ты, наверно, забыл, что помимо материальной есть еще и моральная ответственность. А если у них что-то получится не так, как они себе представляют? Или они начнут думать, что ты мог бы сделать для них гораздо больше, но не захотел? А кого они будут винить? Конечно же, меня! Кого же еще. Представляешь? Нет, не представляешь. А мне становится не по себе. Мне страшно. Они же съедят нас живьем!

«Как это – „съесть всех нас живьем“? – недоумевала девочка. – Что за чушь? Мама, наверно, неправильно выразилась. Она хотела сказать, что их так много, что они слопают все, что она сварила. Вот обжоры! С ними не соскучишься. Лично меня это вполне устраивало. Здорово! Для меня наступали прекрасные деньки: кушать у нас будет нечего, родители оставят меня, наконец, в покое, и проблема с едой перестанет существовать».

– Фу ты! – Рита еле перевела дух, так ей нужно было отдышаться. На девочку нашло прозрение. А может, из-за всего этого тарарама ей позволят не ходить в школу? Но она хорошо знала, что этот номер не пройдет. А жаль.

А Люся продолжала:

– Винить будут только меня, меня и меня! – Эти слова она произнесла внятно и уверенно, без тени сомнения. – Скажи, что я не права? Скажи! Молчишь? Потому что знаешь, что я на сто процентов права. Так оно и будет!

Как же мама была права. Но действительность оказалась в сто раз хуже.

– Лисенок, – услышала Рита приглушенно-извиняющийся голос отца. Он не умел говорить приторно-нежных слов, но в его интонации слышалась такая теплота, нежность и еще что-то особенное, чего его дочка не могла понять в силу своего возраста. Но интонация, тембр и вибрация его голоса врезались в Ритину память на всю жизнь.

– Лисенок! Ты только не волнуйся. Все будет хорошо. В глубине двора есть старая постройка, в которой раньше была конюшня. Стены в ней каменные, прочные. Починим крышу, настелем полы, побелим, вот тебе отдельная квартира, причем, по нынешним временам не самая и плохая. А если грамотно все сделать, там выйдут хорошие две комнаты и приличная кухня. Я говорил с комендантом. Он выдаст мне на нее ордер, поможет со строительным материалом, а за рабочей силой дело не станет. А пока суть да дело, все будет готово.

– А где они до этого будут жить? – раздраженно спросила его Люся.

– В нашей столовой. Ведь она у нас большая.

– Саня, да о чем ты говоришь? Ведь ты не хуже меня знаешь, что это не столовая, а просто большая кухня, из которой я умудрилась сделать что-то приличное. Комната, в которой выложена плита, предназначенная для варки, называется кухней.

– Да. Но тут уже ничего сделать нельзя. И, как говорится, в тесноте, да не в обиде, – но большого энтузиазма в его голосе не было слышно.

– Саша! Так ты уже все решил? Решил сам, не посоветовавшись со мной? Я так должна это понимать? Подумай, прошу тебя еще раз, хорошенько подумай. Ведь ошибку совершить легко, да нелегко исправить!

– Родная моя, ты же меня всегда понимала. Прошу тебя, пойми, что это мой долг.

Послышался плач и тяжелые шаги отца. «Оказывается, мама умела плакать точно, как я, взахлеб!» А потом плач перешел в стон, от которого у ее дочери по спине забегали мурашки. Рите стало жалко маму, и поэтому девочка тоже начала тихонько всхлипывать. Плача, мама заговорила громко, с надрывом.

– А-а-а-а… А кто мне помогал, когда началась война? Кто? Скажи, кто? Я к тебе обращаюсь! Я не хотела тебе об этом рассказывать, потому что боялась, что у меня не хватит сил вновь пережить все те страдания, которые выпали на мою долю.

…И вновь появился Овал. Диаметр и глубина его экрана были на несколько порядков больше, чем у предыдущего.

Сейчас Маргарита видела все происходящее вблизи, так как гравитационное поле грозного Овала втянуло ее в свое бездонное чрево, сделав заложницей. Она находилась в небольшой выемке, и только маленький бортик отделял ее от той жутко-бездонной темноты, которая окружала Овал – эту светящуюся точку во Вселенской бесконечности. Крошечное оконце в мир детства Маргариты и прошлого ее родителей.

Она в паническом страхе прижалась к бортику спиной, стараясь подобрать под себя ноги. Теперь она сидела в позе йоговского «лотоса» и дрожала от раздирающего ее страха и ледяного дыхания вечности. Втиснувшись в эту выемку, молодая женщина прижалась к бортику спиной и ощутила приятное тепло и живое дыхание Овала, которое овеяло ее замерзшее тело волшебной теплотой и заботливым участием. В этом маленьком убежище ей было тепло и почти уютно. Осмелев, она посмотрела вниз. Там совершалась титаническая работа. Смещались и перемещались пласты целых эпох с такой немыслимой быстротой, от которой у нее потемнело в глазах. Почувствовав сильный толчок в спину, она оглянулась назад и тут же втянула голову в плечи. Возмущенный чужеродным вторжением Ужас стремился во что бы то ни стало поглотить этот оазис живительного тепла и человеческого присутствия. Но Овал выдержал этот натиск, однако ему пришлось переместиться как во времени, так и в пространстве.

– Три с половиной года! Три ужасных, тяжелых и голодных года я с дочерьми на руках пыталась выжить и спасти детей. Падала и вновь поднималась. Голодала, но не сдавалась. Жила в подворотнях. Но у меня была цель – выжить и спасти моих дочерей. Спасти, чего бы мне это ни стоило. Иначе не стоило жить! А теперь, когда мы только-только начинаем жить и обустраиваться, я должна мириться с твоей родней?

Маленькая Рита отчетливо слышала, как, рыдая, глотая слезы, а вместе с ними и некоторые слова, Люся говорила через силу, с болью. Эта боль постоянно жила в ее сердце. Преодолевая внутреннее сопротивление, она все-таки решилась выплеснуть ее и освободить свою душу от непосильного бремени, которое отравляло ей жизнь. Начав говорить, она уже не могла остановиться.

Саня слушал ее молча.

– Ты и представить себе не можешь горе и отчаяние, которое я пережила после потери нашей малышки. Я ее выносила и родила наперекор всему… – Тяжелый стон. Стон-всхлип. – И я тебе никогда не рассказывала о том, что произошло со мной на вокзале в той страшной давке, когда мы с Катей потеряли друг друга.

Всхлип. Она говорила, а Маргарита видела. Видела, как мама схватила ее в охапку, прижимая к своему огромному животу, чтобы беснующаяся толпа не вырвала дочку из рук. Всхлип.

– Вдруг я почувствовала, как у меня под сердцем начал биться, не шевелиться, а биться наш ребенок. Перед собой я держала сумочку с документами и маленький чемоданчик. Остальные вещи остались на перроне. Когда эта орущая и беснующаяся толпа вынесла меня к вагону, я еле дышала. Люди превратились в настоящих скотов. Я была уверена, что еще секунда – и меня собьют с ног и раздавят вместе с детьми. Вдруг проводница и стоящий на верхней ступеньке мужчина выхватили из моих рук орущую от страха Риту. Боже, я навсегда потеряла своего ребенка! Ее крик… А ее сморщенно-испуганное личико! Я задыхалась. А эта разъяренная толпа спасающих свою жизнь людей пыталась выдавить и оттеснить меня от дверей вагона. Каким-то чудом я успела ухватиться за поручень, а проводница и все тот же мужчина одним сильным рывком втащили меня в вагон, вырвав из железных объятий толпы, которая, как болотная трясина, засасывала в свое ненасытное чрево людей, безжалостно разлучая целые семьи…

Люся долго молчала, а немного отдышавшись, продолжала.

– Все места были уже заняты. В самом конце вагона я остановилась. Сил не было. А Рита тянет меня вниз, судорожно ухватившись за мою ногу. Я споткнулась и еле устояла на ногах. Возмущенный младенец начал биться у меня под сердцем. Я схватилась руками за живот, стараясь хоть как-то его успокоить. Люди, наконец, поняли, что я вот-вот грохнусь на пол. Потеснились. Присев, я поставила чемоданчик между ног и посадила на него Риту. И тут заметила, что у меня нет сумочки, в которой находились документы и деньги. Вскочив, хотела бежать в начало вагона. Но весь проход был забит баулами и сидящими на них людьми.

У меня пропала сумочка с документами! Что же мне делать? «Без документов я теперь никто и ничто! Что будет со мной и моими детьми?» – не своим голосом закричала я… А притихший было ребенок начал биться и ворочаться, давая о себе знать.

Маргарита видела, как Люся вскочила на ноги и тут же без сил опустилась на краешек кровати. А Саня, присев на корточки, целовал ей руки и приговаривал:

– Родная моя, девочка моя. Успокойся. Не рви себе сердце.

Люся снова заплакала. Саня понимал, что это плакало ее изболевшееся от горя сердце.

– Младенец колотился и дергался внутри меня, напоминая о себе, и именно в этот момент я подумала: «Ну что тебе от меня нужно? Лучше бы тебе вообще не родиться или же родиться мертвым!». Ребенок затих. Но мне было не до него. В ту минуту все мысли были сконцентрированы на осмысливании всего происшедшего. Я понимала, что потеря документов в военных условиях равносильна смерти. Нужно собрать всю свою волю и, стиснув зубы, бороться. Но то, через что мне пришлось пройти, не могло привидеться даже в самом страшном сне. Все эти годы меня мучает чувство вины перед невинным младенцем, которого я прокляла задолго до его рождения. Дура! Проклятая дура! Что я наделала?! Как я могла? Почему?! Зачем? Что это могло изменить? Я прокляла своего ребенка! Я жива, а она мертва. И нет мне прощения! – сказала она, захлебываясь от рыданий.

Та Рита, что сидела в постели, не могла понять весь смысл услышанного. А взрослая Маргарита, уткнувшись головой в согнутые колени, громко рыдала, мысленно выпрашивая у своей матери прощения за то, что никогда ее не понимала. Девочка понятия не имела о том, что сердце ее матери истекало кровью под тяжестью взятой на себя вины.

Это сердце разделилось на две неравные половинки, и та, что больше, осталась там, рядом с ее малышкой, а меньшая досталась Рите.

Неужели космос проделал такую титаническую работу только для того, чтобы молодая женщина поняла свою мать? Тогда он в этом преуспел. Теперь Маргарита знала, почему мама целовала ее спящей, нашептывая ласковые слова. Она не хотела обижать ту, которую потеряла… «Мама, дорогая моя мамочка! Прости меня, прости!»

– Люся, любимая, – заговорил отец. – Как ты могла нести это горе одна? Страдать и молчать, взвалив на себя вину, которую не совершала. Ты же сама сказала, что наша дочь родилась здоровым ребенком. Значит, это не твоя вина. Виновата война, голод, холод и те неимоверно тяжелые условия жизни, которые выпали на твою долю. Сотни тысяч матерей потеряли своих детей, сотни тысяч детей потеряли своих матерей. Это больно, но это реальность, и от нее никуда не денешься. Родная моя, я преклоняюсь перед твоим мужеством. Не всякая женщина могла бы справиться и выжить в тех страшных условиях. И я хочу, чтобы ты знала, что я тебя любил, люблю и буду любить. Теперь, когда нет никаких недомолвок, нам будет намного проще понять друг друга. Самое главное, что мы вместе. И у нас с тобой есть наши дочь и сын. И я по-настоящему счастлив! Лисенок, придет время, и мы съездим в эту забытую богом деревушку. Посидим и вместе поплачем над маленьким холмиком. Поставим памятник. И нам обоим от этого станет намного легче.

– Сашенька… Ты не можешь себе представить, сколько раз я мысленно была там, вымаливая у нее прощение. А теперь мне стало легче. Ведь мы поедем туда вдвоем. Правда?

Люся все говорила и говорила. А Маргарита ее уже не слышала. Перед ее глазами, как в немом кино, высвечивались и проносились разрозненные, не связанные между собой картины из их тогдашней жизни. Она видела перед собой набитый до отказа вагон, в котором нечем было дышать, и смертельно побелевшее лицо матери, которая еле стояла на ногах, пытаясь вобрать в себя глоток воздуха. Она задыхалась. Губы у нее посинели, и она упала прямо на руки своей соседки. Рита начала орать. Рот девочки был широко открыт, а голос пропал. Она теребила мамину юбку. Ей было очень и очень страшно. Пассажиры, сидящие напротив, всполошились и начали брызгать на Риту и ее маму водой.

– Что, милая? Совсем плохо? – спросила пожилая женщина, на которую повалилась мама.

– Собралась рожать, так рожай! Чего уж там, – сказала ее соседка. – Ты не бойся, нам не впервой. Мне самой довелось рожать в поле во время сенокоса. Так ничего, справилась, да еще какого героя воспроизвела на свет, трудно даже поверить. Весил-то он пять килограмм! Наша колхозная акушерка, увидев его, аж рот открыла… Вон как бывает.

– Нет, нет. Мне еще не время рожать… – испугано лепетала пришедшая в себя Люся.

– А чего ж ты так побледнела? У меня сумочка с документами пропала!

– Как это пропала? Не может того быть! – всполошились соседки.

– Вздыхая и ахая, женщины, присев на корточки, шарили по полу руками, надеясь ее найти. Но сумочки нигде не было. Тогда одна из них, самая молодая и самая сообразительная, вскочила и заорала, стараясь перекричать стоящий в вагоне рокот.

– Люди добрые! Здесь сидит беременная женщина! Она на сносях, того и гляди, что придется всем кагалом принимать у нее роды!

Она сделала паузу.

Шум постепенно затих, люди пытались осмыслить услышанное и понять, как это может обернуться против них самих.

– Так вот! Она говорит, что обронила в вагоне сумочку с документами. А я думаю, что ее у нее просто-напросто сперли! Если это сделал подлый ворюга, то пусть деньги заберет себе, а документы вернет. А честный человек на чужое и так не позарится! Хоть вагон набит до отказа, постарайтесь сначала приподнять свои драгоценные зады и пошарить там, да не между ног, а под задом, авось сумочка там. А те, кто от страха не чувствует, на чем сидит, то я не из стеснительных и тем более не из пугливых, могу пройтись по головам. И тогда сам черт не позавидует тому, кого я ухвачу за то самое драгоценное место и выдерну его с корнем!

Люди оживились, мужчины почему-то начали громко гоготать.

– Живее, живее! – поторапливала она. – Да под баулами и чемоданами не забудьте посмотреть!

Люди зашевелились. Вагон резко дернулся и медленно пополз, оставляя за собой орущую толпу перепуганных насмерть людей.

Сумочка нашлась, но документов в ней не было. А поезд катил и катил. На узловых станциях он останавливался и подолгу стоял, поджидая встречного поезда. Мама выбиралась из вагона и по нескольку раз проходила через весь состав, высматривая знакомых.

– Рита, сиди спокойно и не смей вставать с нашего места, а то его займут другие. И никого не бойся. Я быстро.

Но для ее дочки эти несколько минут превращались в настоящую пытку.

– Мамочка, пожалуйста, не уходи! – глотая слезы, умоляла ее Рита.

– Доченька, мне нужно пройти по вагонам. Может, я увижу кого-то из наших знакомых или хотя бы тех, кто меня знает в лицо. Тогда они смогут подтвердить, кто мы такие. Это очень важно. Если я найду знакомых, нам выдадут временные документы. Ты уже большая и нечего хныкать.

– Ишь какая у тебя строгая мамка, – качая головами, говорили сердобольные соседки. – С такой не больно разгуляешься!

Но, к великому сожалению, все ее надежды оказались тщетны. Одни пассажиры выходили, другие штурмом брали освободившееся место. А мы все ехали и ехали.

Та молодая и бойкая женщина, которая заставила весь вагон искать потерявшуюся сумочку, прощаясь с мамой, сказала:

– Знаешь, Люся, ты мне очень понравилась, и я бы с большим удовольствием взяла вас к себе. Да вот мужик у меня не того…

– Почему «не того»? Ведь ты же сама говорила, что он у тебя хорош собой, работяга, отлично зарабатывает и все несет в дом. Да еще хорошо разбирается в лошадях.

Говорила. Он действительно большой знаток по лошадиной части, а еще больше – по кобелиной! Знатный кобель, ни одну юбку не пропускает, иногда по нескольку суток дома не ночует. А когда появляется, клятвенно божится, что лошадей к районным скачкам готовил. Брешет, конечно. Всегда брешет. Какие там скачки, у него каждую ночь скачки без препятствий, с забегом на длинные дистанции с хорошенькими вдовушками или с разведенками, а то и с девками, которые вообще слабы на передок! Жеребец, он и есть жеребец. А что все деньги несет в дом, так это чепуха. Им-то не деньги от него нужны, а огромный хрен, – и она, резко выставив вперед руку, отмерила его длину. – За этот кусок колбасы любая побежит сломя голову, – сквозь слезы проговорила Оля. – Бабник – он есть бабник! Вот кто он. Глаза бы мои его не видели. Вот так-то, подруга. А такой крале, как ты, он вообще проходу не даст. Сама понимаешь, что от закадычных подруг до лютых врагов – всего ничего!

– Тогда перестань мучиться и сохнуть от ревности. Брось ты его к чертовой матери.

– А то сама не догадалась! – сердито проговорила Ольга. – Поди не маленькая, а все туда же. Люблю я этого проклятого кобеля. Люблю и все тут. Поняла? – с вызовом в голосе сказала Оля.

– Нет, не поняла. Я бы такое не простила, даже если бы сама тысячу раз умирала от любви к своему мужу. Выгнала бы, и весь разговор! – сказала Люся.

– Значит, не любила или думала, что любишь, – повысила голос Оля.

– Еще как люблю. Но измену никогда и никому бы не простила.

– Ну, а потом? Что ты, Люся, будешь делать потом, ну, когда немного очухаешься? Ответь, скажи, научи.. Что бы ты потом делала с этой своей любовью, когда каждая клеточка твоего тела ждет его прикосновения, его тепла, нежности и страсти? Что тогда ты будешь делать со своей великой гордостью, но без него, одного единственного и любимого? Что тогда ты будешь делать с этой своей любовью, ведь от нее, проклятой, просто так не открестишься? – спросила Ольга.

– Мучилась бы от ревности, задыхалась бы от тоски, плакала бы, но только ночью, билась бы головой об стенку, выла бы от горя, но терпеть, закрывая на это глаза, я бы все равно не смогла, – ответила Люся.

– Поняла. Все поняла. Но в жизни, Люся, все не так просто… Не дай тебе бог это пережить! Ты – женщина городская, образованная, сильная, у вас там в городе совсем другая жизнь и, наверно, другие понятия. Но ты все равно не права. Любовь, она и есть любовь, – тут ничего не добавишь и не отнимешь, – и Оля тыльной стороной ладони смахнула бегущие по ее лицу слезы.

Если бы Люся знала, что ее маленькая дочь может запоминать целые монологи, которые не всегда понимала, она бы была более осмотрительна.

Поезд скрипнул тормозами, дернулся и остановился. Наши попутчицы, схватив свои пожитки, бросились к выходу.

– Олька! Давай быстрее! Двигайся, а то тебя затопчут! – кричали подруги, пробивая в потоке людей себе дорогу. Мама протиснулась к окну, чтобы в последний раз помахать им рукой. За долгую и тяжелую дорогу все настолько сроднились, что их глаза не просыхали от слез.