Заложница кармы и мистический Овал
- -
- 100%
- +
– Может, еще как может. Чем мне помогло, что мой муж кадровый офицер, коммунист и с пятнадцати лет служит в Красной армии? Служил и защищал от врагов все самые опасные границы страны, а сейчас, как и твой, воюет на фронте. Я ничего не знаю о нем, а он ничего не знает обо мне. А на меня всем наплевать! Я побывала во всех военкоматах и во всех отделениях милиции. В первых от меня просто отмахивались, дескать, отвяжись подобру-поздорову. Идет война, и нам не до тебя. А в милиции мне отвечали одно ито же: «Скажи спасибо, что мы тебя отпускаем, а не сажаем в тюрьму. Таким, как ты, там как раз самое место!»
В первый раз я просто обомлела, а потом испугалась, думала, что от страха рожу прямо там, в военкомате. Еле оттуда ноги унесла.
А в другой раз, когда мне в очередной раз указали на дверь, я поняла, что мне терять нечего, уселась на стул в приемной начальника военкомата и сказала: «Отсюда я не уйду, разве что ногами вперед! Буду сидеть здесь, пока не попаду на прием к военкому».
Дежурный сначала опешил, а потом аж взвился. Его перекосившееся от злости лицо покрылось бурыми пятнами. Привстав со стула, он рявкнул, брызгая во все стороны слюной:
– А мы тебя просто выставим отсюда! А если будешь много выступать, упрячем в тюрягу! И не таким птицам, как ты, тут крылышки укоротили. А со своей девчонкой можешь уже попрощаться! Ее мы у тебя отберем и сдадим в детский дом, созданный специально для детей без имени и фамилии! – орал он.
От его поганого рта смердело, как от заброшенной помойки. Этот запах был настолько отвратителен, что я сплюнула в стоящий рядом замызганный бак с окурками от папирос.
Услышав, что ее собираются у меня забрать, Рита бросилась ко мне, стараясь обхватить руками мою необъятных размеров талию и, уткнувшись головой в живот, сотрясалась от сдерживаемых рыданий. Я чувствовала, как ее бьет нервная дрожь. Забыв, где я нахожусь и зачем пришла, я вскочила со стула и заорала на него, топая ногами:
– Ах ты, подонок! Ты угрожаешь, что отберешь у меня ребенка, а на-ка тебе, выкуси!
– И я, свернув дулю, сунула ему прямо в его поганую рожу. – Ты здесь сидишь и штаны протираешь, да еще берешь на себя право издеваться над женой командира, пришедшей в военкомат за помощью, которую мне здесь обязаны предоставить. Мой муж и отец этой девочки воюет с фашистами, а ты тут мне качаешь права?! Здесь военкомат, а не милиция! И меня никто сюда не приводил, а пришла я сюда сама, своими ногами! А раз так, значит, я имею на это полное право. Так что заткнись и сиди ровно!
И, как это ни парадоксально, он, как куль, плюхнулся на стул с выпученными глазами, но, слава богу, с закрытым наглухо ртом.
Зоя хохотала, вытирая рукой выступившие от смеха слезы.
– Ай да Люся! Вот тебе и тихоня!
Не знаю, чем бы это закончилось, но вошедший в приемную офицер еле сдерживался, чтобы не рассмеяться при виде постыдной капитуляции своего подчиненного.
Открыв дверь своего кабинета, он жестом пригласил меня войти.
Круто, очень круто вы «задвинули» моего подчиненного! По вашему виду я бы никогда не подумал, что вы на это способны.
Я уже сама не знаю, на что способна. Мне надоело впустую ходить по разным инстанциям и выслушивать от никчемных и в большинстве своем ни на что не способных «холуев» угрозы, граничащие с абсурдом, – вытирая рукой струйки пота и тяжело опускаясь на стул, ответила я.
Первый раз я встретила человека, который меня внимательно выслушал, не перебивая, не пытаясь сбить с толку и запугать в ловко расставленной ловушке из дурацких вопросов. Военком слушал молча, делая для себя пометки на чистом листе бумаги, а потом, пробежав по нему глазами, вложил в лежащую на столе папку.
– Люся, извините, но вы не назвали свое отчество…
Представляешь, Зоя, не гражданка, а просто по имени – Люся. От неожиданности и благодарности я потеряла дар речи.
– Пройдите с ребенком в соседнюю комнату и заполните этот бланк. Сами справитесь?
Я кивнула и, быстро прочитав бланк, подняла на него глаза, наполненные страхом. Он понял.
– Не волнуйтесь, все будет в полном порядке. Эти данные мне нужны для того, чтобы Центр мог проверить, подтвердить и восстановить ваше право на получение новых документов. Я обещаю приложить максимум усилий, чтобы ускорить вашу легитимность. Но, сами понимаете, время тяжелое, и не все можно сделать так быстро, как мне бы хотелось. Да, ситуация у вас не из легких, – посочувствовал он. – А где вы остановились?
В его голосе и во всем облике было столько человеческой доброты, от которой я вовсе растерялась.
– А нигде! У нас нет теперь дома, – ответила Рита. – Я и мама живем в поезде, – вставила дочь, которая обычно всегда помалкивала в присутствии незнакомых ей людей.
– Как это в поезде? – удивился он.
– Вот так. Денег у меня нет, так как у меня нет документов. Это раз. На работу не берут по этой же причине, да еще потому, что мне скоро рожать. А на квартиру – по всем трем причинам сразу. Везде требуют паспорт, а без него ты не человек, вот и весь разговор.
– Как мне вас отыскать? – спросил он.
Не зная почему, но я не побоялась рассказать ему, что думаю делать и предпринять в тех обстоятельствах, которые вынудили меня принять дико-безрассудное решение. Одно слово – безысходность. Тут – хоть удавись, а выхода нет.
Я решила доехать до самого далекого и захудалого разъезда. Там выйти, разыскать село и попытаться устроиться на работу. Может, повезет и меня примут из-за нехватки рабочих рук. О потере паспорта промолчу. Может, там нет такого строгого паспортного режима, как здесь, и я смогу получить метрику на новорожденного без всяких проволочек. А что будет с нами, если роды прихватят меня по дороге, я не могла и не хотела думать.
– А как только найду такое место, я пошлю на ваш военкомат запрос, а вы, пожалуйста, не забудьте мою фамилию и поскорее вышлите мне мои документы. Прошу вас. Очень вас прошу!
– Вот это хорошо! Это просто замечательно! – ликовала Зоя. Теперь, как только ты немного окрепнешь, мы поедем с тобой в наш областной военкомат, а военком – лучший друг моего мужа. Надеюсь, что он нам поможет справиться с этой задачей. А теперь никому ни слова, – строго предупредила меня она.
– Зоя, а как быть, если у меня попросят паспорт в правлении колхоза или, того хуже, сам председатель? Что тогда?
– А вот тогда и будем думать, а теперь ложитесь спать. Время уже позднее, а мне завтра рано вставать.
Прошло три месяца, я уже давно работала в колхозе. Зоя научила меня не бояться коров и их доить. Накормив и уложив детей спать, мы усаживались на покрытый чистым домотканым рядном топчан и, прислонившись замерзшими спинами к еще теплой стене русской печки, рассказывали друг другу обо всем самом сокровенном. Вспоминали детство, юность, замужество и все самые знаменательные события до этой проклятой войны.
Глава 10
– Когда-то, много лет назад, – начала свой рассказ Зоя, – наша семья жила в большом украинском селе. Мой дедушка был очень богатым человеком. Несмотря на то, что он жил в деревне, у него были свои фабрики, торговые дома, много земли и пастбищ. Дед на многие десятки лет опередил тогдашнее общество в плане прогрессивных технологий, которые он частично позаимствовал на западе, а частично придумал сам. Он нанимал к себе на работу грамотных людей, которым давал полную свободу действий. И если человек оправдывал его доверие, сдавал ему землю в долгосрочную аренду на обоюдно выгодных условиях. Если же он и в дальнейшем соблюдал интересы своего работодателя, то получал дополнительные льготы. Этот человек строил себе дом, обзаводился хозяйством, женился, рожал детей, и целые поколения работали сначала на моего прапрадеда, затем деда, а потом и на отца. А мама была хрупкой, болезненной женщиной, полной противоположностью своему мужу – моему отцу – настоящему богатырю: высокому, сильному красавцу, умнице и весельчаку. Они были образованными людьми. Оба учились за границей. Отец любил ее без памяти. Она его тоже. Врачи не разрешали ей иметь детей. Но она для себя решила, что если забеременеет, будет рожать. Она знала, что муж мечтает иметь хоть одного ребенка. Мама родила меня в страшных муках. Возле нее дежурили самые лучшие врачи и сиделки. Ей мог помочь только бог, но он не захотел, и она умерла. Врачи никак не могли взять в толк, как такое хрупкое тело могло дать жизнь такому крупному и сильному ребенку. Увидев меня, отец пришел в полный восторг. Он не верил своим глазам. Перед ним лежал не немощный, тихо и жалобно скулящий младенец, а орущий во всю мощь своих легких ребенок, который требовал материнскую грудь.
Отец схватил меня на руки и не знал, что ему со мной делать. Мама с неимоверными усилиями приподняла руку, призывая его наклониться к ней и показать ей младенца. Поцеловав меня в лобик, она прошептала:
– Жена нашего конюха несколько дней тому назад родила мальчика. Она здоровая женщина и должна стать кормилицей для нашей крошки. Молока у нее хватит на троих детей. – И совсем обессилев, прикрыла глаза.
Отец колебался. Он видел, что ей совсем плохо. Возле нее суетились врачи. А я продолжала орать. На ее бескровных губах блуждала улыбка.
– Как хорошо, что она пошла в своего отца. Иди, иди… Пусть она поскорей приложит ее к груди. Иди, а я подожду, – синеющими губами прошептала она.
Отец опрометью бросился к дому этой женщины. Ее звали Катериной.
Катерина взяла меня из рук отца и тут же вывалила свою огромную сиську, полную молока. Ия, как голодный волчонок, присосалась, уткнувшись ей в грудь.
– Идите к жене! Ваша жена еще задолго до родов просила меня стать кормилицей для вашего ребеночка. Мама его дождалась, чтобы прошептать:
– Я счастлива-а-а-а, – и ушла из жизни. А отец больше не женился. Всю свою жизнь он посвятил мне.
Моя кормилица была славной и доброй женщиной. Ее младший сын, который был всего на три дня старше меня, стал для меня братом. Но ее старшего сына, которого Катерина произвела на свет на шесть лет раньше второго, мы оба на дух не переносили. Заносчивый, жуликоватый, трусливый и жадный, с подлой и мелочной душонкой, но полный амбиций, он всегда вызывал во мне чувство брезгливости. Он пошел в своего нечистого на руку отца. Как только его жена стала моей кормилицей, он почувствовал себя хозяином положения.
После революции начались гонения на кулаков. Многие из наших давних работников, которые за долгие годы стали нам почти родными, помогали отцу спасти хоть то немногое, что еще можно было спасти. Но этот выродок вместе со своим долбанным папашей все вынюхал и доложил кому следует. Мы остались без всяких средств, а он все капал и капал на нас, и не успокоился до тех пор, пока не добился того, что нас выслали в Сибирь. Моя кормилица и ее младший сын решили ехать вместе с нами.
– Катерина! Что ты делаешь? Куда ты поедешь? – отговаривал ее отец. – Я не знаю, что будет со мной и Зоей. Как мы туда доберемся. И что нас там ждет. Зачем тебе это нужно? У тебя есть дом, хозяйство, какой-никакой муж, сыновья.
– Какой муж! Нелюдь, а не мужик. Окромя злости, зависти и подлости у него за душой ничего нет, так же как и у моего старшего сына Сеньки! А мой Петька все равно увяжется за вами, ведь они с Зоей не разлей вода. Куда он от вас? Вы для него все равно, что отец родной. Растили, учили уму разуму, выучили, дали образование. Делали для него все, что и для родной дочери. И вот теперь, когда с вами приключилась такая беда, что не приведи господь, он вас ни за что не бросит. Куда вы, туда и он. А куда он, туда и я. И баста. Я так решила, так оно и будет! Кроме того, если я останусь, мой разлюбезный по пьяни или по подлости все равно меня прибьет, а мой старший сын даже пальцем не пошевелит, чтобы хоть как-то защитить свою мать. А то вы сами не знаете? Все-то вы знаете не хуже меня.
– Я знала, что Петр пойдет за мной даже на смерть. Любил он меня, Люся, ой как любил. Ты не можешь представить, как он меня любил.
– Зоя, а сына своего ты назвала Петром в память о нем? Она кивнула.
– Так вот. Мы с ним купили ружье у беглого солдата, как только началась эта заваруха. Отец сдал все свои ружья по первому же требованию новых властей. Петька отлично стрелял, так как мой отец брал его на охоту с раннего детства. Он умел делать все. За что бы ни взялся, у него все получалось. Отец сам умел и любил работать, но и умел ценить тех, у кого была хорошая голова и крепкая хватка. А у Петра все это имелось в избытке.
– Так вот, мы это дело сумели так толково обставить, что даже его вездесущий братец, который шпионил и следил за каждым нашим шагом, ничего не заподозрил. Поздно ночью, когда все спали, мы с Петром уходили в лес. Там он обучал меня меткой стрельбе. Знаешь, Люся, в кромешной темноте я научилась попадать даже в движущиеся предметы. Зрение, я тебе скажу, у меня было просто отличное, да и рука твердая. Петька всегда мной восхищался.
– Ты, зайка, по ошибке родилась девчонкой, – восхищенно говорил он. – На коне – ты амазонка, плаваешь, как русалка, стреляешь из ружья также метко, как и твой батя. Только жаль, что он об этом не знает. Вот бы он порадовался, глядя на свою дочь! А для меня ты, Зоя, – волшебный стрелок, который навечно пронзил мое сердце, – сказал он, когда в первый раз обнял и неумело чмокнул в шею. Но мы этому делу быстро обучились и потом целовались по всем правилам этой сладкой науки.
– Так вот где ты научилась владеть огнестрельным оружием! – воскликнула я. И она снова кивнула.
Мы долго сидели молча, и каждая из нас думала о чем-то своем.
– Нам с Петром даже в голову не могло прийти, что этот подонок, его брат, увяжется за нами следом, конвоируя другой обоз, который двигался в нашем направлении. Я всегда знала, что Сенька завидует младшему брату. Он не мог ему простить то, что он получил образование, и то, что я люблю его брата, а не его. Эта мразь не могла понять, что Петя всего добился своим умом. Что помимо способностей нужно иметь еще многое другое. Если бы его, Сеньку, послали учиться, все равно бы не было от этого никакого проку, потому что он все хотел получить, не прилагая к этому никаких усилий. Зато на всякие изощренные подлости он был большой мастак.
Первой о его появлении в наших местах догадалась Катерина. Как-то поздней ночью, когда мы остановились на ночлег в открытом месте, отец с Катериной пошли в поле искать и выкапывать мерзлую картошку. Искали на ощупь. А мы с Петей пошли в другую сторону – искать бурелом для костра. Все валились с ног от хронической усталости, голода и холода. Была глубокая осень, сильные промозглые ветра, бесконечные дожди и снежная, колючая крупа ледяной коркой покрывала нашу одежду. Мы промерзали до самых костей. Одежда не успевала просыхать. Мы мучились от грязи. Нас заедали вши. В этот раз нам во всем не везло. Бурелом был настолько мерзлый, что не хотел загораться и только тлел, а от едкого дыма слезились глаза. Картошку успели выкопать другие. За три часа изнурительной работы на корточках под дождем и ветром, они накопали только пять картофелин. Счастье, что Пете удалось поймать в расставленные им капканы маленьких полевых зверушек.
Больше всего от голода страдал мой отец. Бесконечная езда, вынужденное безделье, постоянный голод превратили этого богатыря в худого старика. Все мы сильно похудели, но папа особенно. Он угасал у нас на глазах, а в этот несчастный день еще и сильно простудился. Его лихорадило, он задыхался от непрерывного кашля, который сотрясал и без того немощное тело. Мне было страшно. Я боялась его потерять.
Отцу становилось все хуже и хуже. И Катерина решила, что настал тот самый час, когда нужно вытащить припрятанные ею целебные травы, чтобы немедленно начать отпаивать ими моего отца.
Слава богу, что у меня есть, чем унять его лихорадку. Я специально держала эти травы именно для такого случая. Сейчас мы его напоим, сейчас ему станет лучше.
Я видела, как она выпрямилась, вытирая тыльной стороной ладони крупные капли пота, которые катились по ее лицу.
«Что это с ней?» – подумала я. В такую холодрыгу, когда от холода зуб на зуб не попадает, ей вдруг стало жарко. Хоть бы она не заболела. Я к ней была очень привязана. Ведь эта чужая женщина на протяжении всей моей жизни заменяла мне мать.
Она начала выуживать из-под прелого, давно слежавшегося сена разные кулечки, торбочки и, отбрасывая их в сторону, продолжала искать и искать свою панацею. У нее были припрятаны целебные травы, которые она взяла с собой еще из дома, а по дороге до осени пополняла свои запасы при каждом удобном случае. Настои из этих трав не раз спасали нас во время этой безумной поездки. Она перерыла все свои укромные места, но их нигде не было.
Куда же они могли подеваться? Выпасть они не могли, а это значит, что кто-то их выкрал, когда мы ушли и оставили повозку без присмотра. Но кто? Вокруг в радиусе двадцати километров, а то и больше, нет никакого жилья. Вдруг она почувствовала, как страшная догадка пронзила ее сердце горячей иглой, и так в нем и осталась.
– Это он, бандюга! Это он и никто другой! – потерянно повторяла она. Ей не раз казалось, что она видит силуэт быстро удаляющегося человека, фигура которого была точной копией ее старшего сына Семена. – Да нет же, не может того быть! Да и откуда ему здесь взяться? – успокаивала она себя. Но сердцем она знала, что это был он. – Но зачем ему красть именно эти травы? – мысленно рассуждала она сама с собой. – На больного он не похож, потому что, почувствовав ее взгляд, оглянулся и в несколько огромных прыжков преодолел довольно большое пространство. И скрылся.
«Как зачем? – думала она. – А затем, что он давно выслеживает нас и терпеливо ожидает подходящего часа. Увидев больного, страшно похудевшего и еле передвигающего ноги своего давнего и заклятого врага, он решил его добить. Каков подлец! Мало ему того, что он с корнем вырвал их из родного дома, так он едет за ними по пятам и вынюхивает, выслеживает».
Мы спали все вместе, прижимаясь и грея боками один другого. Я лежала рядом с отцом. От его жара у меня горел бок. Я всю ночь подтыкала ему под спину тулуп, старалась как можно теплее его прикрыть. А ему было жарко, и он сбрасывал наваленные на него тряпки.
Я не могла заснуть. Тревога за отца гнала сон прочь.
Великий боже, не дай ему умереть! Ведь он еще не стар и никому не делал пакостей. Наоборот, он всегда старался жить по справедливости. Господи, не дай ему умереть! Дай ему еще один шанс. Ты увидишь, что как только мы доберемся до места, он сразу же станет другим человеком и из ничего он сможет сделать все! И мы начнем новую жизнь, начнем с нуля. Вместе мы все преодолеем, вместе нам нечего бояться!
– Петя, а Петь, проснись. Да проснись же ты, лежебока! – услышала я шепот его матери.
– Мама, что стряслось? Зачем ты меня разбудила?
– Цыц! Говори потише, а не то Зою разбудишь.
Я затаила дыхание и прислушалась.
– Петя, ты знаешь, что нас обворовали?
– Как обворовали? – он резко приподнялся на локте. – Что украли? Ну, говори же скорее, не тяни из меня душу!
– Мои травы. Травы, которые берегла, как зеницу ока! Я хотела их запарить и дать Зоиному отцу, но их не оказалось на месте, они исчезли, испарились, их нет!
– Может, ты просто забыла, куда их положила?
– Да ты что, сынок. Я еще при своем уме и на память, слава тебе, господи, не жалуюсь!
– Тогда скажи, кто их мог выкрасть?
– Кто, кто… Твой старший брат, вот кто! Кто, как не он знает, что я лечу всех своими травами и многим, очень многим людям спасла жизнь. А?
– Что за бред ты несешь? Откуда ему здесь взяться, да и зачем? Он же не такой дурак, чтобы тащиться за нами неизвестно куда!
А меня обдало смертельным холодом, а потом таким жаром, от которого остановилось сердце.
– Зачем, зачем… Будто ты сам не догадываешься зачем. Чай не маленький. Этот мерзавец решил извести старика, потом тебя, а потом путь для него открыт, и он сможет вдоволь поглумиться над Зоей! Я для него не в счет. А если встряну, то он и меня пришлепнет. Рука у него не дрогнет. Он и не вспомнит, что я его мать и что я дала ему жизнь. Если бы я только могла знать, что я рожу такого мерзавца, собственными руками задушила его еще в колыбели. Господи, прости ты мою грешную душу, – и она перекрестилась.
Я поняла, что Петя так же, как и я, уже не сомневается в правдивости ее слов. Он осторожно вылез из-под всех тряпок, поежился и соскочил на землю.
Обойдя вокруг повозки несколько раз, Петя постепенно расширял круг своего обзора. Убедившись, что никого поблизости нет, он нырнул под бричку и, немного повозившись, впрыгнул обратно. В руках он держал ружье.
Теперь днем Катерина или мой отец дежурили в бричке, а ночью мы спали с Петром по очереди, чтобы нас не могли застать врасплох. От постоянных недосыпаний и голода мы с трудом передвигали ноги.
На дворе стояла зима. Лютая зима. Снежная, ветреная. Мы въехали в лес, стремясь, как можно быстрее покинуть открытое пространство. Нам казалось, что в лесу будет теплее. Здесь есть охотники и никому не покажется странным, что у людей есть ружье. Мы не представляли, какие напасти могут поджидать нас в этой студеной и страшной тайге.
Сумерки мгновенно стали ночью. Мы остановились. Привязали лошадей и спрыгнули прямо в сугроб. Петя принялся сгребать сучья. Вдруг послышался один выстрел, за ним другой, третий. Потом стало тихо. Так тихо, что от этой мерзлой тишины волосы на голове встали дыбом.
Пете показалось, что он слышит протяжный и жалобный стон. Он прислушался. Стон повторился.
– Зоя! Иди сюда и прихвати с собой спички. Спички, как и соль, были на вес золота. Все, что нам удалось вывести с собой, мы обменяли на соль и спички.
Петя разжег лучину и, прикрывая ее рукой, осторожно двинулся в ту сторону, откуда все реже доносились слабеющие стоны чьей-то уходящей жизни.
Я двигалась за ним шаг в шаг. Вдруг он споткнулся о что-то большое и твердое и чуть не выронил лучину. Наклонившись, он стал всматриваться в очертания лежащего предмета. Это была убитая лошадь. У нее была прострелена голова. Вокруг было много крови, и повсюду валялись выбитые мозги, которые страшным контрастом выделялись на девственно белом снегу. Петя потрогал ее круп, она еще не успела закоченеть.
Значит, трагедия произошла совсем недавно, – сказал Петя. Стараясь не смотреть на это страшное зрелище, я двинулась за Петей, корчась от рвотных спазмов, еще более мучительных от того, что рвать-то было нечем – желудок был пуст.
– Зоя! Иди рядом. С минуты на минуту здесь могут появиться волки. Ты держи лучину, а я приготовлю ружье.
Сделав несколько шагов, мы наткнулись на убитого старика, а еще дальше валялся какой-то маленький сверток. Мне показалось, что этот сверток едва шевелится.
«Фу, черт, мало мне рвотных спазмов, так теперь начались видения».
– Зоя, посвети сюда! – голос Петра привел меня в чувство.
Он поднял сверток, приблизил его к свету, и мы увидели младенца, тщательно укутанного в толстое одеяло, накрепко перевязанное прочным женским пояском.
– Есть ребенок, должна быть и мать! – сказал Петя и, опустившись на колени, начал ползать и ощупывать руками вокруг.
Стон. Еще раз стон. Он раздался совсем рядом!
– Зоя, положи ребенка и посвети теперь сюда!
Ребенка я, конечно, не положила, а опустилась на колени вместе с ним, крепко прижимая его к себе одной рукой, а в другой держа зажженную лучину. Перекинув винтовку за спину, Петя нащупал рукой сухую щепку и зубами сделал из нее две лучинки. Одну он засунул себе за пазуху, а другую приложил к моей, и та, вспыхнув, мгновенно выхватила из темени силуэты двух лежащих рядом женщин. От неожиданности я вскрикнула. Одна из женщин открыла глаза.
– Кто вы?
Мы с Петей сидели на снегу и молча глядели на женщину. Мне казалось, что силы окончательно покинули нас, и мы вот-вот свалимся рядом с этими женщинами.
– Стреляйте же, стреляйте в меня! Только не убивайте моего ребенка. Прошу вас, будьте хоть чуточку милосердны! Будьте людьми! Может, вам за это и зачтется там, на небесах. Я сама буду там наверху просить за вас бога!
– Мы – никакие не убийцы, – осипшим голосом сказал Петя. – Мы такие же люди, как и вы, занесенные судьбой в эти края. А вот и ваш младенец. Мы его нашли недалеко отсюда, возле убитой лошади.
Я подползла к женщине и положила к ней на грудь ребенка. По ее щекам катились слезы.
– Хватит плакать! Время не ждет. В любую минуту здесь могут появиться волки, а могут вернуться и убийцы. Скажите, можете ли вы идти?
– У меня ничего не болит, но я не чувствую своих ног. Я пыталась встать, но у меня ничего не получилось.
– А что с той женщиной, которая лежит рядом с вами?
– Какой женщиной?!
Она с большим трудом повернула голову и поглядела на лежащую навзничь женщину.
– Господи! А где моя старшая дочь?! Что с ней? Где она? Почему я ее не вижу? – и она отключилась.