Грань человечности

Глава 1. Бесконечное одиночество

– Что же ты так, паря? Ну чего ты дергался? А?

Он закончил зашнуровывать почти неношеные берцы. Пылились, видать, где-то на складе, пока их этому охламону не выдали. Неприязненно взглянув на лежащий рядом труп, вздохнул, опер ружье о ствол поваленного дерева, и присел на замшелый пень. Достав из-под поеденного молью тулупа кисет и обрывок газеты, начал неторопливо сворачивать самокрутку.

С куревом давно уже было туго, впрочем, как и со всем остальным. Особенно тяжело было с обувью. На его лапищу так и вообще не сыскать. Вот, сегодня подвезло…

Правда, патронов почти не осталось, а переснаряжать стреляные гильзы было практически нечем. Вот, сегодня еще один потратить пришлось. Говорил же, снимай по-хорошему обувку, нет, надо было ерепениться. Снял бы, глядишь, и живым бы остался.

Еще раз тяжело вздохнув, он прикурил получившуюся «козью ножку», и, глубоко затянувшись, тяжело закашлялся.

Нагнувшись, он подтянул к себе вещмешок, ранее принадлежавший солдатику, «одарившему» его новой обувкой. Распустил тесемки и приступил к инспекции содержимого.

Так, запасные портянки, и теплое белье, хорошо. Запасливым солдатик был. Консервы. Две банки. Тушенка. Он оценивающе покрутил жестянки, и. сплюнув, запустил их в сугроб, одну за одной. В них и раньше гадость одну совали, а во что они теперь превратились – одному Богу известно. Нет уж, увольте.

На дне мешка что-то глухо стукнуло. Он запустил руку глубже, и извлек на свет помятую алюминиевую флягу. Отвернув крышку, понюхал, и его широкое, давно не знавшее бритвы лицо, озарила широкая улыбка.

– О! Вот это дело! Ну, упокой, Господи, душу твою грешную!

Посмотрев на тело, он широко, перекрестился, и сделал большой, жадный глоток из фляги. Глотнув, склонил голову набок, прислушиваясь к ощущениям. Алкоголь пробирал до самых внутренностей. Он передернул плечами.

– Ух! Хороша чертовка!

Затянувшись так, что аж обожгло губы, выбросил окурок и стал собираться. Долго прилаживал снегоступы к обновке, вздыхая, и с тоской поглядывая на свои старые валенки. Нет, не починить уже, прохудились совсем. Вздыхая, и покачивая головой в такт каким-то мыслям, переложил содержимое своего, латаного-перелатаного, мешка в новый, солдатский, и затянул тесемки.

Солдатики стали появляться в его краях недавно. Сидели, видать, где-то в бункере законсервированном. Раньше их много было, по всей стране, таких вот, затерянных в глуши полузабытых воинских частей. Но то было раньше, а теперь и страны-то той нет. Вообще ничего нет. Есть его бревенчатая изба, и заснеженный лес, простирающийся на сотни километров. И Даринка еще есть. И Анечка…

А солдатики, видать, из срочников бывших. По крайней мере, те, кого он видел. Сколько им лет было, когда все началось? Восемнадцать? Девятнадцать? А сколько лет назад Срань случилась? Семь? Восемь? Он уже давно перестал следить за ходом времени. Наступил новый день, ну и ладно, и хорошо. Какой смысл считать? И как? Зарубки ставить? Раньше ставил, потом стал забывать. Какая разница? Чтобы знать, когда затяжная зима сменится короткой весной и еще более коротким летом, которое резко, без осени, перейдет обратно в зиму? Зачем?

В очередной раз вздохнув, он перекинул ремень ружья через плечо, поправил вещмешок на спине (надо же! до сих пор новьем пахнет!), и ухватил тело за ногу. Хлипкий солдатский полушубок уже успел пропитаться кровью. Надо бы подальше утащить, на запах обязательно твари припрутся, а до его избы не так уж и далеко.

Снег весело хрустел под снегоступами, тело, которое он волочил за собой, давно перестало оставлять кровавый след. Замерзла кровушка, на таком морозе-то! Сам он к холоду давно привык, еще до Срани… В лагере и холоднее бывало, особенно в конце трудового дня, если буржуйка в бараке прогорала. И одиночества он давно уже не чувствует. Тем более, что у него Аня есть. И Даринка.

Угрюмым и нелюдимым он был с рождения, а срок, полученный им, если вдуматься, за дело, сделал его еще более замкнутым.

Когда-то давно, еще в той, прошлой жизни, Захар должен был стать врачом. Хирургом. И весьма неплохим, как говорили врачи отделения, в котором он проходил интернатуру. Задатки, говорят, были у него. Да все было, если рассудить. И дом, от матери покойной в наследство доставшийся, и машина, кредит за которую выплатил как раз незадолго. Семьи только не было, да он к ее созданию особо и не стремился. Рано было еще. И работу он свою будущую любил очень. И прочили студенту большое будущее. До тех пор, пока он не зарезал пациента на столе. Случайно. Рука дернулась.

У медсестрички из их отделения день рождения был, вот они и усугубили на дежурстве. Хирург – так вообще в дрова. А тут парня привезли. Тяжелого. Ну и…

Времени на то, чтобы вызывать кого-то из врачей, не было – дошел бы парень. И Захар вызвался оперировать самостоятельно. Не вышло. Опыта не было.

На суде Захар ничего не отрицал, и всецело признал свою вину. Было же? Было. Так чего отпираться-то? Ну, и поехал в край вечного холода. Лес валить.

В лагере «лепилу» уважали. Человек интеллигентный, тихий. И задирать его опасались. Ну-ка, медведь такой! Да и повода не давал. Работал, как все, если не лучше, не встревал никуда. Мужик, одним словом.

По окончанию срока Захар не стал возвращаться в родной город. Зачем? Работы по специальности ему не видать, а улицы мести не хочется. И людей тоже не хочется видеть. И он остался здесь. Смог устроиться лесничим в частный заказник. Домой съездил на неделю, продал дом и машину, расширил и благоустроил лесничью избушку, превратив ее в настоящие хоромы, прикупил снегоход. Хороший. Японский. Нужды ни в чем не испытывал, если нужно было – гонял, поднимая тучи снежной пыли на своей «Ямахе» в городок, за восемьдесят километров. Летом – на старом, на ладан дышащем «Урале» с коляской за припасами мотался. Там с Анной и встретился. Случайно совсем.

Всегда в одиночестве комфортнее было, а это вдруг что-то защемило. Среди людей оказаться захотелось. Вот и занесло его в кинотеатр. Не глядя на название фильма, купил билет, и с комфортом устроился в полутемном зале. Самое смешное, крутили какую-то драму о жизни врачей. Хирургов. Он смотрел и посмеивался, а впечатлительная молодая женщина на соседнем кресле все время крутилась, охала, и, кажется, даже всплакнула. Не выдержав, он нагнулся к ней, и посоветовал не принимать картину близко к сердцу, на что она удивленно захлопала длинными ресницами.

– Как не воспринимать?! Ведь как в жизни все!

И, глядя, в ее красивые глаза, он вдруг, удивляясь сам себе, предложил:

– А хотите, я вам расскажу, как оно, в жизни-то?

Через два месяца Анна стала его женой. Ее не смущало ни его прошлое, ни настоящее. Ей даже понравилось в его избе, в глуши, среди тайги. В его жизни появился смысл, и он сам удивлялся происходящим с ним переменам. Ощущение, что его ждут дома, было новым, приятным и каким-то… теплым, что ли? Оказывается, нужно было прожить полжизни, чтобы, наконец, обрести простое, человеческое счастье.

А еще через полгода пришла Срань.

Захар врал себе. Он четко помнил, сколько времени прошло с того момента, когда привычный мир перестал существовать. Восемь лет. Восемь холодных, страшных лет. Когда вдали загудело, загрохотало, он решил, что гроза идет. А когда неожиданно яркая вспышка озарила небосклон и окрестности, сердце его екнуло. Бросив силок, который он поставил вчера на заячьей тропе, он со всех ног рванул к Плешивому холму. Захар не знал, откуда посреди тайги возник этот холм, на котором не росло ни одного деревца, лишь редкие кустики покрывали его поверхность. Да он и не интересовался никогда. Знал лишь, что с его вершины очень удобно любоваться закатом. Казалось, вся бескрайняя тайга была, как на ладони. К тому моменту, когда, задыхаясь от бега, он поднялся на вершину Плешивого, свечение уже угасло, и даже, как будто, стало темнее. Тем не менее, огромный дымный гриб на горизонте было видно отчетливо. Не веря своим глазам, он все стоял и смотрел, когда вспышка снова озарила небо. На этот раз свет пришел с другой стороны, и явно издалека, потому как и время, и интенсивность свечения были гораздо меньше, чем в прошлый раз. Вслед за вспышкой прикатились далекие раскаты грома.

– Не может быть… – прошептал Захар. Зябко поежившись, он поднял рюкзак и поспешил домой.

Пока добирался до заимки, вдали сверкало и грохотало еще несколько раз. Теперь явно уж очень далеко. Захар гнал от себя нехорошие мысли, но умом понимал, ЧТО может так сверкать и грохотать.

Анна встретила его на крыльце.

– Ты это слышал?

– И слышал, и видел тоже. – Буркнул под нос Захар.

– Захарушка, что это? Это же…

– Я думаю, это война. – Произнес он, и, обняв жену за плечи, увлек ее в дом.

Всю ночь дул сильный ветер, деревья гнулись, и трещали. Захар лежал под одеялом с открытыми глазами, обнимал жену, и молился, чтобы радиоактивное облако пронесло мимо. После увиденного, он уже не сомневался в том, что это были именно взрывы, но в глубине души надеялся, что ошибается. По часам уже должно было наступить утро, но светлее на улице не становилось. Обуреваемый самыми мрачными предчувствиями, он мечтал только об одном: чтобы все происходящее оказалось дурным сном.

Через неделю он наконец решился поехать, посмотреть на город. Все это время он не выходил из дому, и не выпускал Анну. Хорошо, что за несколько дней до… Он не знал, как это назвать, в общем, до всей этой срани, он ездил в город, за припасами. Гараж был наполовину заполнен колотыми дровами, а помимо основного бака солярки для генератора, он всегда держал в запасе еще два.

Светлее за это время не стало. На тайгу опустились густые сумерки. Да еще и снега навалило – мама дорогая. И это в июле-то! Вспомнив о последствиях ядерного взрыва все, что осело в памяти еще с армии и инструктажей по гражданской обороне, проводимых в институте, он постарался как можно лучше подготовиться. Нашел в кладовой старый ОЗК, ранее использовавшийся только в поездках на рыбалку, порывшись на дальней полке, откопал несколько респираторов, оставшихся еще от старого хозяина заимки. В каких целях тот их использовал – неизвестно, но сейчас они были как раз кстати. Выбрав один, по виду – самый новый, он добавил его к своему снаряжению. Немного подумав, открыл шкаф, достал оттуда старенькое ТОЗовское ружье, и пачку патронов. Повертел коробку в руках. Крупная дробь. Сойдет. Для чего сойдет? А Бог его знает. Взяв ружье в руки, он, удивительное дело, почувствовал себя спокойнее, хотя раньше к оружию относился ровно. Даже живя в тайге, не был любителем охоты, предпочитая рыбалку, только иногда ставил силки, чтобы разнообразить рацион свежей зайчатиной. С ружьем Захар обращаться умел, пришлось научиться. Когда живешь в глуши, неизвестно, чего ожидать. Самому Захару, с его-то судимостью, никто бы оружие, даже охотничье, не продал бы. Ружье ему презентовал предшественник, когда передавал дела. По его словам, в городе, куда он перебирался, ружье ему ни к чему, одна морока, так что, пусть, мол, остается. Лишь улыбнулся вялым отнекиваниям Захара, сказав «пусть будет», и вручил ему инструкцию по пользованию и уходу. Сейчас подарок пригодился.

ТОЗ-34 – это, конечно, не компактное ТОЗ-106, ласково именуемое в народе «смерть председателю», но имеет перед ним одно неоспоримое преимущество: у «тридцать четверки» два ствола. Да плюс ко всему, «вертикалка» была еще и красивой. Резной приклад и цевье так и притягивали к себе взгляд. Анна с испугом наблюдала за мужниными приготовлениями.

– Захар, ты уверен, что ехать нужно? – в голосе слышались едва сдерживаемые рыдания.

– Нужно. Необходимо. Мы должны знать, в конце концов, что произошло, а сидя здесь, я этого не выясню.

Женщина стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и зябко обхватив себя за плечи, влажными глазами смотрела на мужа.

– Ты только… Ты только поосторожнее там, пожалуйста! – она всхлипнула.

Захар подошел к жене и ласково обнял ее.

– Конечно, маленькая. Конечно…

– Уф-ф. Ну и тяжелый, ты, братец!

Он отпустил ногу трупа, и устало привалился к дереву. Достав из-за пазухи фляжку, еще разок приложился к ней. Глоток алкоголя подействовал ободряюще.

– Спирт. Уже и забыл, когда пил в последний раз. Уважил ты меня, братец, уважил.

Не находя ничего странного в разговоре с успевшим окоченеть телом, он присел на корточки, и стал сворачивать новую самокрутку.

– Откуда ж вы повылазили-то, братцы? И чего сидели там так долго? Боялись? А кого? Зайцев шестилапых, что ли? Да нестрашные они. И на вкус ничего.

Хмыкнув, он приложился к фляжке еще разок.

– Хотя, да. Есть, наверное, кого бояться. Я, правда, не видел их ни разу, но слышал. Слышал, да… К жилью, правда, особо не суются, но воют-то, воют-то как! Волками были, наверное. Ну, тогда, до Срани… Следы видел тоже, да… Здоровенные такие… Но пока не лезут. Главное – слышь, ты – главное, как стемнеет, далеко в лес не высовываться. А так нормально. Нормально, да…

… Он стоял на опушке, и смотрел на город. Нет, его не бомбили. Что тут бомбить-то, в их захолустье? Не, вроде в тайге где-то были какие-то особые части, люди говорили, но кто про них помнит-то уже? Снабженцы, разве что. Во всяком случае, город на вид был целым. Лишь кое-где еще дымились отдельные дома, указывая на то, что не все ладно. И не было людей. Совсем. Городок, скорее всего, покинули. Здесь-то, в отличии от его глуши, связь с цивилизацией имелась. Может, успели предупредить. Только почему тогда брошенные машины то тут, то там стоят?

Город произвел на него тягостное впечатление. Казалось, тут случилось что-то страшное. Что-то давило, кричало: «Уезжай!». Он боролся с этим чувством некоторое время, но, в конце концов, подчинился ему. Нечего тут делать. Не на что смотреть. Пусто. Никого не осталось.

Захар давно подумывал разжиться радиостанцией, так, на всякий случай, но так и не сподобился. Спутниковый телефон разгрохал недавно, а начальству об этом сообщить не успел. Вот и не узнал, что за беда пришла. И теперь, скорее всего, никогда и не узнает. Да и надо ли ему оно? Ведь что в его жизни изменится? Да ничего. Силков только теперь побольше ставить надо. И керосина раздобыть. А там… Прорвемся как-нибудь. Лишь бы темень эта прошла поскорее.

Анна забеременела через два года. До этого как-то не получалось. Но они не расстраивались. Что, по здравому рассуждению, может ждать ребенка сейчас в новом мире? Тем более, в их ситуации. В глуши, в чаще, без связи с внешним миром. Неизвестно, остались ли еще люди на Земле. А если и остались, то до них не добраться. Нет, добраться-то, наверное, можно, но смысл? Уходить из уютного, благоустроенного места в неизвестность, во мрак… Уж лучше здесь. В общем, ребенка они не ждали, и не надеялись. Но, когда стало ясно, что Аня беременна, Захара как подменили! Куда делась его угрюмость, замкнутость? Он целыми днями напевал, мастеря что-то в гараже. Плотник из него никакой, но при должном упорстве и терпении, разве ж это наука? И не такому люди учились. В итоге, место рядом с их большой кроватью заняла грубоватая, но симпатичная детская кроватка. Захар дни напролет бродил по окрестностям, выискивая под снегом дикий чеснок – практически, единственный доступный им источник витаминов. Пересилил страх перед однажды испытанным ощущением и выбрался-таки в город. Прошелся по краю буквально, заскочил в супермаркет с поскрипывающей на ветру распахнутой дверью, удивился порядку – нетронутое все. Нашел пеленки, распашонки и подгузники. Нагреб, не разбирая, каких-то присыпок, детских прикормов, каш. Стал намного аккуратнее вести себя во время своих лесных экспедиций, и все время сверялся со стареньким радиометром, найденным на бездонных антресолях заимки. Хорошо хоть, снегоход пока не подводил, и исправно жрал подвыдохшийся из бака, обходясь без ежегодного обслуживания в сервисе. Иногда Захар с ужасом представлял себе, что с двигателем что-то случится, и он застрянет в темном, мрачном лесу, за много километров от дома. Встряхивая головой, он гнал прочь от себя мрачные мысли. И становился еще аккуратнее и внимательнее, пробираясь сквозь чащу домой, к жене.

Света от нескольких керосиновых ламп вполне хватало, чтобы осветить их небольшую спальню. В доме жарко натоплено. Несколько часов назад у Ани начались схватки, и Захара, уже несколько недель подготавливающего себя к этому моменту, охватила нервная дрожь. Только бы все прошло нормально! В последнее время Аня не очень хорошо себя чувствовала, но в целом, все было гораздо лучше, чем можно было себе представить. Сейчас она в забытьи лежала на окровавленной простыне. Взгляд ее блуждал, а кожа приобрела мраморный оттенок ничего, это бывает, это пройдет. Послеродовой шок, как реакция на стремительные роды. Зато, вот какая у них красивая девочка! И не кричит, как большинство новорожденных, спокойная! И ничего страшного, что ее глазки пленкой затянуты, и вряд ли когда-нибудь откроются. Ничего, она все равно самая красивая! И как тянет к папочке свои маленькие ручки! Красивая наша девочка…

– Ну, вот мы и пришли!

Он с усилием перевел дух, и вытер рукавицей выступившую испарину.

– Все, братец, теперь нам не по пути. Ты остаешься здесь, а я, пожалуй, домой пойду. Заждались меня, поди, уже. Спасибо тебе, брат, за обувку, за спиртик тоже спасибо. Ты не серчай на меня, коли что, сам ведь виноват. Ну, все, бывай. Не поминай лихом.

Окоченевшее тело с глухим стуком покатилось в неглубокую яму. Раньше она была глубже, но сейчас была уже наполовину заполнена отлично сохранившимися в холоде телами в заляпанном кровью зимнем камуфляже. Да вон того, крайнего, видать, уже драл кто-то. Близко стали твари подходить, близко… Непорядок.

Запрокинув флягу, он допил остатки спирта, выдохнул, хрюкнув, и, пару раз встряхнул емкость, проверяя, не осталось ли еще жидкости. Ничего не услышав, он с сожалением отправил флягу вслед за телом, и, нетвердой походкой, отправился назад.

Где-то поблизости глухо ухнул филин.

– А, это ты. Ну, пойдем. Проводишь меня.

Когда филин появился в первый раз, Захар не на шутку струхнул. Видано ли? Дикая птица вслед за человеком с дерева на дерево перелетает. Прижав приклад к плечу, он долго выцеливал птицу, но, так и не обнаружив ее, плюнул. Ухает, да и ухает. Филин ли это вообще? Захару хотелось думать, что филин.

Он брел по темному лесу, бормоча что-то себе под нос, громкое уханье сопровождало его, раздаваясь то с одного дерева, то с другого.

– Ухает он. Ухай, ухай. Вот возьму, и стрельну как-нибудь. Доухаешься. Ага. Может. Не сегодня. Но – стрельну. Обещаю. – птица замолкла.

– Что, испугался? Да ладно, не боись. С тобой веселее пока. Пока. Но имей в виду…

Бормотание становилось все невнятнее. Один раз он свернул с тропы, чтобы проверить силок. Силок оказался сорванным, и он, ругаясь, побрел дальше.

– Ухают, силки срывают, трупы едят. Совсем распоясались. Забыли, кто здесь хозяин?

Лес расступился, и он вышел на большую просеку. В центре просеки, огороженный высоким частоколом, стоял большой, крепкий деревянный дом. Из трубы вился дымок.

Толкнув воротину, он оглядел двор, и удовлетворившись увиденным, направился за дом, сразу как-то выпрямившись, и протрезвев. За домом он стянул с головы драный треух и тихо сказал.

– Ну, вот я и дома, девочки. Не скучали?

Он стоял, и смотрел на два грубо сколоченных креста. «Прокофьева Анна Дмитриевна 22.09.1990 – 26-03-20XX». «Прокофьева Дарина Захаровна. 11.07.2016 – 26.03.XX»

Филин ухнул в последний раз, и затих. Пошел снег. Крупные, белесые хлопья ложились ему на плечи и на непокрытую голову. Он стоял, ничего не замечая. Так продолжалось некоторое время, пока, где-то вдалеке, ему не послышался какой-то шум.

Обойдя дом, он стал у ворот, и прислушался. Да нет, вряд ли. Хотя…

«Егоров! Его-о-о-ро-о-ов! Его-о-ро-ов!».

– О! Еще гости! Солдатика, поди, пропавшего ищут! Сколько же вас здесь?

Он посмотрел на свои новенькие берцы.

– Пойти глянуть, что ли? Да ну, откуда у них еще такой размер? Сорок семь, как-никак… Это так, повезло. Хотя… А вдруг спирт еще будет? Спирт должен быть, да! Точно!

Он нацепил треух, и порылся в карманах. Выудив два патрона, посмотрел на них задумчиво.

– Два всего. Последние. А хватит двух-то? А если не хватит? Да, не, должно хватить. Ладно, точно хватит. Вдруг сапоги? И спирт… Да, спирт…

Перехватив ружье поудобнее, он дослал патрон и двинулся в чащу.

– Его-о-о-ро-о-ов! Егоро-о-ов!

Склонив голову на бок, он прислушался. Примерно сориентировавшись по звуку, Захар ускорил шаг, и, злорадно хихикая, растворился в сумраке вечернего леса.

Это произошло в третий год от П.С. – Пришествия Срани, как он окончательно для себя это все окрестил. Уже вторую неделю в сером небе периодически образовывался просвет, в который на несколько минут робко выглядывало солнце. Ну, или луна. В зависимости от времени суток. Это вселило в их сердца надежду. Надежду на то, что вечные сумерки, угнетающие, и вселяющие тоску и страх, рано или поздно окончатся.

В тот день солнце выглянуло с самого утра. И то, что наступило утро, он в первый раз за долгое время определил не по безотказным «командирским» часам, которые он по привычке регулярно заводил раз в двенадцать часов, а по ласковому лучику, пощекотавшему его плохо выбритую щеку. Он поморщился, открыл глаза, улыбнулся, и перелег на другой бок. Вдруг, осознав, что именно его разбудило, Захар рывком поднялся с кровати, и посмотрел на окно. В сумерках крепкие ставни казались монолитными, и непроницаемыми, но стоило выглянуть солнцу, как его игривые посланцы сразу же нашли себе щелку. Он покачал головой, думая о том, что ставни надо бы подогнать плотнее. Осторожно, стараясь не разбудить своих девочек, вышел в кухню.

Поставил греться воду, и. достав бритвенные принадлежности, с ненавистью посмотрел на опасную бритву. Так и не получилось приноровиться к ней за все это время, и, если бы не Анюта, Захар не брился бы вообще. Теплее, и раздражения нет.

Кое-как соскоблив щетину, отросшую за сутки, он снова заглянул в спальню. Его девочки так же безмятежно спали. Проскочила шальная мысль разбудить их, пусть полюбуются на солнце, но передумал. Даринку что-то беспокоило, и Аня всю ночь проспала вполглаза, нормально заснув лишь под утро. Пусть поспят еще. А он пока проверит силки.

Одевшись, вышел в гараж. Верная «Ямаха», не первый год служившая верой и правдой, в суровейших условиях эксплуатации, стояла посреди помещения. Глядя на снегоход, Захар восхищенно прищелкнул языком. Ну вот умеют же японцы делать! С самой Срани – ни техобслуживания, ничего. И не ломается же! Его познания в механике дальше долива масла и замены свечей не заходили, так что он представить не мог, что будет делать, если верная техника все же сломается. Ай да мастера, ай да инженеры… были. Учитывая количество атомных электростанций на сейсмически нестабильных островах, после первой же бомбы от Японии наверняка мало что осталось. Только вот такие вот памятники человеческому гению, как его снегоход.

Генератором в качестве источника электроэнергии они не пользовались уже давно. Лампочек и прочего расходного добра в городе хватало, а вот с солярой было сложно. Нет, раньше проблем не было, но в прошлом году сгорела единственная в городке заправка, на которой он до этого и добывал топливо, так что пришлось вернуться к способу добычи горючего из баков машин. Соляра там была выдохшаяся от времени, и генератор на ней кашлял и заикался. Рисковать Захару не хотелось. Мало ли зачем пригодится… Снегоход пока еще ездил – ему удалось отыскать в городке несколько запечатанных бочек, и топливо в них, как ни странно, для заправки годилось. Тем не менее, стараясь оттянуть неизбежный момент, в который топливо закончится окончательно, Захар все больше ходил на лыжах. Раньше не любил, и не умел, а теперь… Не сказать, что он влюбился в коньковый ход, но вот наблатыкался в этом нелегком способе передвижения знатно. Но сегодня ему надо проверить дальние силки, и поэтому он возьмет снегоход. Иначе до темноты вернуться не получится.

Открыв ворота гаража, он выкатил снегоход, и покатил его к выезду. Вытолкав машину подальше от двора, чтобы не будить девочек шумом мотора, вернулся, и закрыл ворота. Усевшись в седло, он посмотрел на небо. Так долго, как сегодня, солнце еще не светило ни разу за все это время. С трудом заведя «Ямаху», он покатил в лес, понемногу набирая скорость, и улыбаясь каким-то своим мыслям. Настроение было приподнятым.

День определенно удался. Захар возвращался назад с полным мешком добычи. Ни один силок не был сегодня пустым. Видимо, тоже радуясь появлению солнца, шестилапые, чуть ли не гурьбой шастали по своим тропам, где закономерно попадали в захаровы силки.