Грань человечности

Когда Захар вошел в лес, уже порядком стемнело. Крики солдатиков, ищущих своего непутевого друга, переместились дальше от заимки. Его они, видимо, не услышали. Может, ну их? Нет, вон орут как, настырные! Еще яму найдут, тогда точно покоя не будет. Стараясь ступать потише, Захар лешим крался среди деревьев, ориентируясь на звук. Несмотря на внушительные рост и вес, лесник передвигался практически бесшумно. Вот он остановился, и, наклонив голову набок, стал прислушиваться. Постоял так минуту-другую, и, удовлетворенно кивнув самому себе, снова двинулся вперед, немного изменив направление движения. Чем ближе подходил он к месту, которое для себя отметил, как подозрительное, тем больше он походил на гигантского хищника, вышедшего на охоту. Впрочем, так оно и было, разве что оружием служили не зубы и когти. И вот уже можно различить голоса. Захар опустился на корточки, и, на четвереньках, нырнул под раскидистую ель, могучие лапы которой надежно укрыли его от посторонних взглядов. Чуть слышно раздвинув ветки, он выглянул, и с трудом сдержал ругательство. Ну, точно! Вот, как в воду глядел!

Солдатов было двое, и они стояли на краю ямы. Снегопад, так резко начавшийся было час назад, так же внезапно прекратился, и снег не мог скрыть следов его недавнего посещения захоронения.

Солдаты негромко переговаривались. И если первый был как брат-близнец похож на того неудачника, труп которого Захар не так давно сбросил в яму, то второй… Его непохожесть на остальных, виденных Захаром в здешних местах, прямо-таки бросалась в глаза.

Во-первых – рост. Боец был одного роста с Захаром, а это значило, что два метра в нем точно есть. Во-вторых – обмундирование. В отличие от обычного зимнего «хэбэ», в которое были одеты все умерщвленные Захаром солдаты, на нем был одет превосходный зимний камуфляж, идеально подогнанный по фигуре. Захар такого не застал, но, кажется, именно его называют заграничным словечком «адаптивный». Бело-серых тонов разгрузочный жилет, почти сливающийся с курткой, ботинки с высоким берцем такой же расцветки. На голове, вместо привычной «ушанки» – камуфлированная шапочка. Бывший врач был готов поспорить, что, случись необходимость, странный боец одним движением превратит ее в маску с прорезями для глаз. Но не это главное. Главным же отличием от всех бойцов, виденных Захаром, в округе ранее было то, что этот был вооружен. Да-да! Как бы ни парадоксально это звучало, ни у одного из солдат, «делившихся» с бывшим хирургом своим имуществом не было оружия! Даже ножа, и того не было! Захар много размышлял в свое время над этим фактом, но так ни к чему и не пришел, приняв это, как данность. У этого же через плечо висел автомат, и не допотопное «весло», а что-то из более поздних моделей. И это делало солдата в разы опаснее. Именно поэтому он умер первым.

Захар, стараясь даже не дышать, просунул ствол ТОЗа меж заснеженных ветвей, и в тот момент, когда боец открыл рот, собираясь что-то сказать своему подчиненному (именно подчиненному, в этом Захар не сомневался ни секунды), лесник нажал на спусковой крючок.

В царившей тишине звук выстрела прозвучал, подобно грому. Заряд дроби, выпущенный с расстояния в пару метров, практически начисто снес бойцу голову. Фонтан темной крови из разорванных артерий взметнулся вверх, заливая все вокруг. Второй солдат, лицо которого вмиг покрыли алые капли, только беззвучно раскрыл рот. Не давая ему времени на отчаянный вопль, который уже готова была исторгнуть глотка перепуганного рядового, вторым выстрелом Захар разворотил ему грудь. Кинетический импульс, приданный телу зарядом дроби, швырнул его в яму.

На все про все ушла пара секунд. С треском проломившись сквозь ветки, Захар выскочил из своего убежища, и успел схватить начавшее клониться тело странного бойца за буксировочную петлю на разгрузке. Ему совсем не улыбалось лезть за трофеями в яму. Схватил – и замер. Потому что бойцов было не двое. Их было трое, и один из них сейчас перепуганными глазами глядел на Захара, высунувшись из кустов. Это был такой же рядовой, как тот, который в агонии дрыгал ногами на дне ямы. Круглые, вытаращенные глаза, без малейшего проблеска мысли, замызганная «хэбуха», и длинная нить тягучей слюны, прилипшая к подбородку. Видимо, узрев на дне ямы своих сослуживцев в столь непотребном виде, солдатик решил как можно скорее избавиться от содержимого своего желудка. А так как воспитание, привитое ему в детстве, не позволяло ему блевать в присутствии старшего по званию, он нырнул в кусты, что, в конечном итоге и спасло ему жизнь. Теперь же он пялил на Захара испуганные буркала, и, отходя от шока, понемногу пятился назад. Через секунду, видимо, окончательно придя в себя, рядовой резко развернулся, и, что было сил, припустил вглубь темного леса, петляя, как заяц. Захар растерянно переводил взгляд со спины рядового, на разряженную двустволку, из стволов которой до сих пор курился легкий дымок, и опять на спину бойца. Спустя несколько ударов сердца, тот окончательно растворился в сгущающейся темноте, и Захар смачно выругался. Если бы он сработал чисто, то, возможно, эту троицу никто и не стал бы искать, а если даже и искали бы – не факт, что наткнулись бы на заимку. И даже если бы наткнулись бы – поди докажи, что нелюдимый лесник в драном тулупе как-то причастен к исчезновению трех солдат, один из которых – ну чисто с экрана телевизора сошел. А теперь… Теперь они пойдут целенаправленно, и чем все это закончится достаточно очевидно для того, чтобы строить какие-то иллюзии на этот счет. Захар еще раз выматерился, пихнул обезглавленное тело в снег, и уселся рядом. Через минуту он уже вовсю дымил самокруткой, а тяжелые складки на его лбу говорили о том, что мозг занят нешуточным мыслительным процессом.

Когда-то это место было запасным командным пунктом. Когда армию в очередной раз реформировали, и все ЗКП были исключены из структуры боевого управления РВСН, этот ЗКП также был снят с боевого дежурства. По официальной информации его не существовало, но в закрытых документах появился некий «Объект 847», являющийся, по номенклатуре малым хранилищем Росрезерва. Ну а если у кого было желание копнуть глубже, и имелся соответствующий допуск, те могли узнать, что и это не основное назначение бывшего командного пункта. «Объект 847» также был испытательным полигоном для обкатки альтернативных источников энергии. Правда, обслуживающий персонал, слыша такое громкое название, только морщился и фыркал.

В начале двадцать первого столетия, командование, то ли распиливая очередной бюджет, то ли проникшись всеобщей вялотекущей паранойей по поводу возможной ядерной войны, выдало распоряжение по внедрению на все автономные объекты безопасных технологий самообеспечения. Одной из таких технологий и стал образец энергоустановки на твердооксидных топливных элементах для стационарного применения, а говоря проще – биогазовый генератор нового поколения. Ну а если совсем простым языком – под землей была обустроена самая настоящая свиноферма, отходы который и обеспечивали нужды бункера электроэнергией. В идеале – это был замкнутый цикл, обеспечивающий свет, тепло и питание для личного состава, и, теоретически, такой объект мог просуществовать в условиях полной изоляции неограниченное количество времени.

Маразм, конечно, но командование возлагало на эту разработку большие надежды.

И, надо сказать, она их оправдала.

Когда восемь лет назад пришел сигнал «Ядерная атака», полковник Трегубов воспринял его, как очередную учебную тревогу, но, тем не менее, действовал строго по инструкции. Загнал смену бойцов, несущую караул на подступах к бункеру, вниз, проконтролировал герметизацию створов входного люка, и спустился в убежище, к личному составу. Личный состав представлял собой взвод отдельного батальона охраны, два взвода солдат-срочников, и восемь офицеров, в число которых входил сам Трегубов. Матерясь сквозь зубы, он, про себя, на чем свет стоит, костерил шутников из штаба, решивших без предупреждения устроить проверку забытому Богом хранилищу. Полковник продолжал это увлекательное, но, увы, бесполезное занятие ровно до того момента, пока в командный отсек не ворвался дежурный радист с выпученными глазами, и не протянул Трегубову две ленты. На одной – распечатка переговоров, перехваченных в эфире после сигнала тревоги, вторая же была расшифровкой данных с сейсмографов. Полковник взял первую, и начал читать. По мере чтения, выражение лица его менялось, а кожа стремительно бледнела. Откинувшись на спинку кресла, он расстегнул верхнюю пуговицу форменной рубашки, и поднял глаза на радиста.

– Это… это что?

– После объявления сигнала «Ядерная атака», я, как и предписывается, запустил оборудование в режиме сканера. Данная распечатка – это то, что удалось засечь в эфире. Над каждым радиоперехватом указано время. – Перепуганный радист вытянулся по стойке «смирно».

– Угу… – полковник снова опустил глаза к отпечатанным на принтере листкам.

«Заря», «Заря», я – «Жетон». Фиксирую множественные пуски. Запущено определение целей. Тревога не учебная, повторяю, тревога – не учебная. Примите все ме…»…

«Сокол-1», я – «Сокол-2». Неопознанный борт в зоне ответственности, иду на сближение. Неопознанный борт, ответьте, или будете уничтожены! Неопознанный борт! Назовите себя! Что? Твою мать!!! «Сокол-1»!!! Это В-52!!! Это «Стратофортресс»! Запрашиваю дальнейшие указания! Запра…».

«Все! Всем! Всем! Говорит база «Север-11»! Тревога не является учебной! Повторяю! Тревога не учебная! Всем, кто меня слышит, немедленно…»

Строки поплыли перед глазами Трегубова. Кровь резко ударила в голову, он начал клониться вперед. Его заместитель, майор Фесенко, успел подскочить, и перехватить сползающее с кресла тело.

– Чего стоишь? Воды принеси! – гаркнул майор на радиста. Это было последнее, что услышал полковник, потом наступила тишина.

Полковник Трегубов был потомственным военным. И его прадед, и дед, и отец – все посвятили жизнь… нет, не Родине. Армии. Казалось бы, как можно служить в армии, не посвящая жизнь Родине? Да легко. Нет, прадед и дед были пламенными патриотами и настоящими служаками, но для отца будущего полковника, и, в дальнейшем, для самого Петра Николаевича, армия была лишь удобным инструментом для обогащения. Оба были тыловиками, оба имели доступ к хранилищам Росрезерва. Но не к тем, в которых, в оружейной смазке, от времени превратившейся в комки твердой, сухой грязи, ржавели СКС и ППШ, предназначенные для резервистов, а к тем, где в вакууме хранились АКМ и АКС, ровными рядами стояли РПГ и ящики с выстрелами к ним. К тем хранилищам, в подземных ангарах которых стояли законсервированные БТР и БМП. Николай Наумович, еще в первый конфликт, разработал отлаженную схему, благодаря которой его банковский счет в одной из оффшорных зон, пополнялся семизначными суммами, борцы за независимость маленькой, но очень гордой страны, не испытывали нужды в боеприпасах, а зеленые бойцы-срочники, которых после месячного КМБ бросали в полыхающий ад городских боев, возвращались на родину в наглухо запаянных цинковых гробах.

Со временем, Николай Наумович «подтянул» в «бизнес» и сына. На протяжении нескольких лет схема работала идеально. Настолько, что даже когда разразился скандал, Трегубовы отделались малой кровью. Под трибунал, а потом и на зону пошел ничего не понимающий майор, подпись которого почему-то оказалась под всеми фигурирующими в деле документами, а Николай Наумович ушел в давно полагающуюся по возрасту отставку. Сыну повезло меньше. Петр Николаевич отправился командовать «Объектом 847». Да, неприятно, но свои люди в штабе уверяли, что это ненадолго. Как только уляжется шум, Трегубова должны были с повышением перевести на место, аналогичное старому. Год-два – и все должно было утрястись. Учитывая, что каждый из «знакомых из штаба» получал от операций Трегубовых внушительную долю, сомневаться в их обещаниях не приходилось, и Петр Николаевич Трегубов отправился в ссылку. Но, даже зная, что срок назначения рано или поздно выйдет, полковник всеми фибрами души ненавидел это место.

Сначала он даже воодушевился: еще бы, секретный испытательный полигон! Но когда он узнал, ЧТО именно испытывают на объекте «Зауралье», его едва не хватила кондрашка. Боже! Командовать свинарями! Такого позора Трегубов не ожидал. Не иначе, кто-то из недоброжелателей приложил руку к назначению. Ну, ничего! Дайте только вернуться! Год-два он в этой дыре как-нибудь переживет, зато потом… потом одна-две торговые операции – и вслед за глубокоуважаемым старшим родственником в отставку. А там – Таиланд, Кипр, да все, что душе угодно! Лишь этими теплыми мечтами согревал себя Трегубов длинными, полярными ночами. Вплоть до сигнала «Ядерная атака».

Первые сутки после сигнала он провел, запершись у себя в кабинете, уставившись невидящим взглядом в стену, и поглощая стакан за стаканом выдержанный армянский коньяк, создание запаса которого было первым, что он сделал, вступив в новую должность. Лишь одно распоряжение последовало от полковника, и, выполняя его, радист ни на секунду не отлучался из радиорубки, где одна радиостанция постоянно работала в режиме сканера, вторая – на прием, а по третьей, охрипший и полуоглохший от треска и завываний статики радист беспрестанно пытался связаться хоть с кем-нибудь. Полковник втайне продолжал надеяться, что тревога ложная. Но кроме «белого шума» в эфире не было ничего. К середине следующего дня в дверь кабинета кто-то уверенно постучал. Не дожидаясь ответа, дверь распахнулась, и в комнату вошел, пригнувшись, командир взвода охраны, старший лейтенант Тарас Воронов. Окинул взглядом комнату, привычно задержал взгляд на гордости полковника – полке, уставленной боксерскими трофеями – рядом кубков, завоеванных на районных и областных соревнованиях, на перчатках, висящих на гвозде, на потертом плакате с изображением довольно скалящегося Эвана Холифилда, поднимающего над головой чемпионский пояс. Метнул быстрый взгляд на нижние полки стеллажа, уставленные бутылками с коллекционным коньяком.

– А, это ты.… Проходи, садись. – Не глядя, Трегубов достал из ящика стола второй стакан, и приглашающе мотнул головой в сторону второго кресла.

– Петр Николаевич. У нас ЧП.

– Какое еще ЧП? Что сейчас может вообще чрезвычайного произойти? Америкосы высадили десант в тайгу? – Трегубов невесело рассмеялся. – Садись, выпьем.

Воронов молча подошел к столу, и забрал бутылку из рук собравшегося наполнить стакан Трегубова.

– Петр Николаич, кончай, а? Там правда твое присутствие требуется.

– Прям требуется? Ну ладно, тогда пойдем.

Трегубов встал из-за стола, одернул портупею, поправил галстук, и абсолютно трезвым шагом направился к выходу. Воронов пошел за ним.

Услышав этот диалог, сторонний человек предположил бы, что Трегубов не особо следит за субординацией между собой и подчиненными. На самом же деле это было абсолютно не так. Полковник был настоящим тираном, и за любое нарушение жестоко наказывал. Любой другой офицер, не говоря уже про обычных бойцов, за подобное отправился бы на гауптвахту на несколько суток. Воронову же были позволены некоторые вольности. Дело в том, что Тарас был двоюродным племянником Трегубова. Видимо, самой судьбе было так угодно, чтобы родственники, не видавшиеся много лет, случайно встретились в забытом богом уголке заснеженной тайги. Особых чувств к родственникам Трегубов не питал, но учитывая, что окружающих он вообще ни во что не ставил, и считал их недостойными общения, двоюродный племянник был едва ли единственным, с кем Петр Николаевич общался на объекте вне службы. А учитывая, что Тарас весьма недурственно играл в шахматы, к коим Трегубов питал некоторую слабость, родственники быстро сошлись на этой почве, и нередко проводили свободное от вахты время за шахматной доской и бутылкой-другой коньяка на сон грядущий.

– Что случилось, и куда идем?

– Сейчас сами увидите. – Обычно невозмутимый Воронов сейчас находился явно в расстроенных чувствах.

– Так идти-то куда?

– На КП, Петр Николаевич.

– Ну, пойдем. – Нахмурился Трегубов.

Командный Пункт был одним из парадоксов местной службы. Учитывая, что ЗКП таковым больше не являлся, он был отключен ото всех стратегических линий. Но, так как специального устава для объектов подобного типа не существовало, на бывшем ЗКП продолжал действовать старый, согласно которому на Командном Пункте обязательно должен был находиться дежурный офицер. Единственная польза, которую могла бы нести эта вахта – это сбор сведений про обстановку на поверхности. Но то обстоятельство, что большая часть внешней аппаратуры, включая наружные камеры наблюдения, давно приказала долго жить, сводило эту пользу на нет. Однако, зная характер Трегубова, никто не рискнул даже в сложившейся ситуации забить на символическую, бесполезную вахту.

Воронов с восхищенным удивлением смотрел в спину начальственному родственнику. Широкий шаг, уверенная походка – ничто не указывало на то, что еще совсем недавно этот человек пережил тяжелейший стресс, а потом еще сутки заливал его алкоголем. Сам Тарас старался не думать ни о семье, оставшейся на «гражданке», ни о том, что же теперь, собственно делать, и как жить. До добра такие мысли сейчас не доведут, и то, что случилось в Командном Пункте – живое тому подтверждение. Хотя, скорее, мертвое.

Вот мелькнула еще одна переборка, Трегубов резко дернул дверь на себя и вошел внутрь Командного Пункта.

– Ну и что тут? Ага. Понятно. – Трегубов резко развернулся в сторону начальника гарнизона охраны.

– И из-за этого ты меня дергал? Сами не могли управиться? Или мне убраться помочь? – Тарас еще раз взглянул на то, что находилось за спиной у Трегубова. В кресле дежурного сидел заместитель полковника, майор Фесенко. Возле кресла валялся табельный «Макаров», а обзорные экраны, за которыми, если бы ЗКП был действующим, полагалось следить дежурному, были выпачканы чем-то серо-бурым. Верхняя часть черепа майора отсутствовала. «Ствол под челюсть нижнюю сунул, вот крышку черепа и снесло» – пронеслось в голове у полковника.

– Точно сам? – Трегубов вопросительно взглянуло на Воронова.

– Так точно, Петр Николаевич. Боец, из срочников, видел.

– А сейчас где он, этот боец?

– В сортире, блюет.

– Тащи его сюда.

Старший лейтенант развернулся и вышел. Трегубов подошел к пульту, выкатил из-под него второе кресло, и внимательно осмотрел. Не обнаружив на нем ни брызг крови, ни ошметков мозгов, удовлетворенно кивнул, откатил кресло подальше от трупа самоубийцы, уселся в него, и с явным наслаждением закурил, откинувшись на спинку.

Не успел он докурить сигарету, как в коридоре вновь послышались шаги. Первым в Командный Пункт вошел бледный, худощавый солдатик. Глаза бойца испуганно бегали, а нижняя челюсть подергивалась, из-за чего складывалось впечатление, что солдат вот-вот заплачет. А может, так и было. Увидев полковника, рядовой придал своей фигурке какое-то подобие уставной стойки «смирно», и, отдав честь, заикающимся голосом доложил.

– Рядовой Кобыев! По вашему приказанию явился. – Из-за спины бойца раздался смешок Воронова.

– Вольно, рядовой Кобыев. – Трегубов сбил пепел прямо на пол. – А расскажи-ка мне, рядовой Кобыев, что ты на КП делал? Или у нас тут уже рядовые вахту несут?

– Нн-никкак нет, господин полковник! Я… пришел доложить дежурному о творящемся непотребстве, а он тут как раз… Бах! – и мозги наружу… – Боец позеленел, видно было, что слова даются ему с огромным трудом.

– Стоп-стоп-стоп, Кобыев! О каком еще непотребстве? И почему ты, а не старший рабочей смены?

– Так старший тоже там… с ними… сам…

– Что «сам»?! С кем «с ними»?! Где «там»?! – Гаркнул, не выдерживая, Трегубов. – Ты будешь внятно докладывать, или продолжишь мычать?

– На ферме… пьют…

– Что??? – Полковник аж подпрыгнул.

– Пьют, господин полковник. Вскрыли запасы спирта, и пьют… а я… а мне… Нельзя же так! Сейчас, наоборот, когда такое творится…

– Хватит – оборвал Трегубов словоблудие рядового. – Молодец! От лица службы выношу благодарность за бдительность! Воронов!

– Я!

– Дуй, возьми пару своих бойцов – и за нами. А мы пока пойдем, взглянем, чего там, на ферме творится. Да, Кобыев?

– Так точно, господин полковник!

– Вольно, вольно, – осадил Трегубов опять вытянувшегося солдата. – Веди, давай.

Чтобы попасть на ферму, нужно было миновать три жилых уровня, и один хозяйственный. На первом уровне находились комнаты офицеров, и так называемая «кают-компания» – общая комната с телевизором, шахматными досками, и мягкими диванами, стоящими по периметру. Здесь в свободное от дежурства время собирался немногочисленный офицерский состав, покурить, посмотреть телевизор, сразиться в шахматы, а то и «расписать пулю». Сейчас там было пусто. Следующий жилой уровень был отдан гарнизону охраны. Казарма, столовая, опять-таки общая комната, где проводила время свободная смена. Из казармы доносился раскатистый храп, нос полковника уловил терпкий запах портянок, заставивший поморщиться, и прибавить шагу. Воронов нырнул в общую комнату, полковник же и рядовой продолжили путь.

Третий уровень был идентичен первому, здесь обитал личный состав бойцов – срочников.

Обычно шумный уровень сейчас был абсолютно тих. Ни одной живой души не было здесь. Полковник нахмурился, и ускорил шаг.

Хозяйственный уровень проскочили еще быстрее. Здесь находились кладовые, медсанчасть, оранжерея, призванная обновлять запас кислорода и разнообразить меню личного состава зеленью и овощами. Здесь же начинался коридор, ведущий к стальной двери малого хранилища. В принципе, «Объект 847» можно было назвать хранилищем Росрезерва, даже малым, лишь с большой натяжкой. Настоящие хранилища создавались на глубине свыше сотни метров, в соляных шахтах, там, где естественные условия были наиболее благоприятными для хранения всего необходимого для выживания. Площади таких хранилищ могли занимать по несколько квадратных километров, и хранилось там все, от консервов до автомобилей, от автоматов до промышленных станков и запчастей к ним. Такие хранилища были призваны обеспечить всем необходимым на немаленький срок население нескольких областей, и местоположение их было строго охраняемой государственной тайной. Там не было места солдатам срочной службы, лямку там тянули только кадровики войск специального назначения. «Объект 847» же по сути своей являлся тем, чем был и до переименования – запасной командный пункт, подвергшийся переоборудованию в рамках переосмысления командованием стратегии выживания после вероятного ядерного удара. Однако, именно благодаря переоборудованию, у персонала ЗКП имелись все шансы на достаточно комфортное выживание в условиях тотального апокалипсиса. Биогазовый генератор давал энергию для освещения, вентиляционных установок, и обогревал убежище, благодаря ферме, и оранжерее гарантировался запас свежего мяса и овощей, а в опечатанном складе разместился запас продовольствия длительного хранения. Водой хранилище обеспечивалось из двух подземных скважин, так что в условиях полной автономности просидеть тут можно было не один год.

«А ведь мне нужно благодарить судьбу, за то, что в момент Удара я находился здесь, а не в своем московском кабинете», подумал полковник, невесело усмехнувшись. Нетрудно догадаться о судьбе столицы. Наверняка, смертельный дождь из бомб и ракет с ядерной начинкой просто-напросто стер с лица земли древний город в считанные минуты. Хотя Москва и защищена системами ПВО и ПРО, их эффективность далеко не так высока, как утверждалось, и весь город сейчас представляет собой один большой радиоактивный котел. Возможно, кто-то спасется в метро, которое, по сути, задумывалось с двойным назначением, как и все серьезные объекты, построенные при Союзе, но вероятность этого была не такой уж и большой. Да, Москва расположена на сейсмически стабильном участке, но множественные ядерные удары наверняка эту стабильность поколебали, и метро затоплено и разрушено. Хотя, кто его знает. В любом случае – о крупных городах придется забыть. Питер, Новосиб, Москва, – этот список можно продолжать долго. Полковник готов был дать руку на отсечение – во всех этих городах не осталось ничего живого. Помощи ждать неоткуда, а соответственно, нужно было думать о том, как выжить. И желательно, не просто выжить, а прожить то, что осталось, в максимально комфортных условиях. Иллюзий полковник не строил. Техники, способной перемещаться по поверхности в сложившихся обстоятельствах, не было. Если верны выкладки аналитиков, моделировавших последствия ядерной войны, наверху сейчас очень темно, холодно и опасно. Радиоактивные осадки, отсутствие видимости, понизившаяся температура, и отсутствие подготовленного к таким условиям транспорта делало любую попытку добраться хоть куда-либо заранее обреченной на провал. Да и некуда добираться было, по сути. Поэтому эти сутки после удара Трегубов не столько пил, сколько проводил отчаянный одиночный мозговой штурм. И то, что его прервали – ему абсолютно не понравилось.