- -
- 100%
- +
– Сонька! Сонь-ка-а-а!..
Блин!.. Тёть Лена зовёт.
Выскакиваю из коровника.
– Тёть Лен, что случилось?
– Сонька, сколько тебя можно звать? Ходи сюда, глухня стоеросовая!
Иду. А что остаётся? Тёть Лена не любит, когда её не слушаются.
Она вообще-то не злая. А обзывается просто по привычке. У нас в деревне все так друг с другом общаются. Это считается нормой.
В детдоме тоже постоянно обзывались. Но не так. Обидней, злей, жёстче. А тёть Лена, считай, по головке погладила, приласкала.
– Что, тёть Лен? – подхожу ближе.
– Чё-чё? Зову, значит, надо! Ты где шляешься?
– Так в коровнике убираю. Сами ж сказали.
– Сказала... – женщина бурчит, но тон уже пониже. – Значит, как уберёшься, иди на поле. Митьке пожрать отнеси. Да воды не забудь, а то знаю я тебя, балбесину! Опять парень будет сухомяткой давиться.
Ой, ну прям!.. Митька её без какого-нибудь освежающего напитка скотину пасти не ходит. Правда, освежающей он, в основном, считает самогонку. Напьётся и спит где-нибудь под кустами, а я вечером хожу, коров да коз по кустам собираю.
– Ладно, – бурчу. – Ещё что надо, или я пошла?
Тёть Лена окидывает меня задумчивым взглядом и поджимает губы.
– Ничё пока. Иди. Если надобно будет, позову.
Бреду обратно в коровник.
Не то чтобы я животных не люблю, но не деревенский я житель, вот ни разу.
Пока сгребаю навоз пополам с соломой и опилками, вспоминаю, как мы с мамой раньше хорошо жили.
Мама...
Смахиваю слёзы.
Мама родила меня в двадцать, после второго курса института.
Папаша мой от нас открестился, ещё когда узнал о беременности. Назвал маму шлюхой и отправил по известному адресу.
Вернувшись в деревню с пищащим кульком на руках, она и там получила от ворот поворот.
– Перед кем ноги раздвигала, к тому и иди! А от меня помощи не жди. Мне беспутная дочь не нужна, – сказал дед и захлопнул перед плачущей мамой дверь.
Мама уехала обратно в город.
Лето мы прожили в общаге. Мама устроилась на работу, а со мной по очереди сидели её подружки и однокурсницы.
Осенью встал вопрос ребром – новая коменда категорически запретила младенцу находиться в общаге.
– Есть Устав, и там сказано, что в общежитии могут проживать только студенты, – презрительно скривила губы бабища. – Так что, милочка, либо определяй свою девку куда-нибудь, либо съезжай.
Так мама и не доучилась. Сняла за копейки маленькую комнатку в частном доме у старенькой бабушки. Каждый день она на несколько часов ходила на подработку, а со мной в это время сидела бабуля. Долгое время я даже не знала, что она неродная.
Так на случайные мамины подработки и дотации от государства и жили.
Потом я подросла и пошла в школу.
Там тоже несладко было. Одета беднее всех, на шторы-полы-окна-парты не сбрасывалась, да и характер подвёл – не зубастая совсем. В общем, периодически мне доставалось от одноклассников.
И я научилась чуять неприятности и быстро от них бегать. Вот как только зуд пониже поясницы появляется – беги! Думать – куда, зачем и от чего бежала – буду потом. Столько раз меня эта чуйка выручала!..
Мне двенадцать было, когда зудеть начало, не переставая. Уж что я только не передумала, как только ни бегала. А оказалось, не от того и не туда бежала.
Внезапно заболела мама. Просто слегла в один день с температурой и больше не встала...
Что было на похоронах, кто их организовывал, кто за что платил – не помню. Бабуля говорила потом, что деньги всей улицей собирали. Маму многие знали и любили. Она почтальоном работала последние годы, вот и "пригодились" знакомства, чтобы проводить её в последний путь...
А через три дня за мной пришли женщины из опеки и забрали в детдом.
Бабуля хотела стать моим опекуном, но ей не разрешили. Возраст. Через два месяца не стало и её. Это я потом узнала, когда до бабули неделю не могла дозвониться.
Целых полгода я прожила в интернате для детей-сирот. Там я научилась не только хорошо бегать, но и отменно прятаться. А уж сколько новых слов узнала... И о себе, в том числе.
То, что какая-то семья из деревни решила взять надо мной опеку, мною было воспринято как небесный дар. Куда угодно, в любую глушь, только бы сбежать подальше от того, что творилось в интернате, особенно по ночам.
Уходя оттуда с тёть Леной и дядь Лёвой, я была несказанно счастлива.
Если бы не мои новые опекуны, думаю, через полгода-год я бы уже точно вкусила все прелести взрослой жизни. И ни зуд бы не помог, ни скоростные забеги.
Подростков со спермотоксикозом не останавливали ни решётки, ни наказания, ни, тем более, запрет воспитателя. Если кто-то кого-то хотел, то сопротивление желанного объекта оставалось вопросом времени.
В общем, выйдя за ворота интерната, я облегчённо выдохнула и мысленно перекрестилась. Пронесло!
Жизнь в деревне оказалась достаточно тяжёлой. Очень быстро я поняла, почему тёть Лена и дядь Лёва взяли опеку над подростком, а не удочерили, например, малышку из Дома малютки.
Во-первых, это выплаты. Не слишком большие, но, если экономить на опекаемом, можно и себе на кусок хлеба с маслом урвать.
Во-вторых, бесплатная рабсила. Что я только за последние пять лет не научилась делать – и воду носить, и печку топить, и навоз чистить, и полоскать бельё в холодной воде. Всего и не перечислить.
Кто жил в деревне, тот поймёт, что такое сельская жизнь. С утра школа, а после, до самого заката, бесконечные дела по хозяйству. А хозяйство у семьи Рамовых большое: коровы, козы, свиньи, куры, гуси. И всех накорми, напои, а коров и коз ещё и подои́.
И огород! Большой. Соток двадцать пять. Посадить, прополоть, окучить, выкопать... И бесконечный полив...
Но самым ненавистным для меня был сенокос. Водни, оводы, слепни, б-р-р!
А вот самым любимым было – пасти коров и коз. Но мне такая удача редко выпадала. Пас скотину сын Рамовых – двадцатилетний Митька. Здоровый бугай. Такой же здоровый, как и ленивый.
Митька нигде не работал, предпочитая сидеть у родителей на шее. Из всех его обязанностей и было-то, что следить за скотиной на пастбище. Но даже эту работу он выполнял кое-как. Хотя, казалось бы, что там сложного? Сиди да смотри, чтобы скотина в лес или ещё куда не ушла. Но, несмотря на молодой возраст, Митька уже был запойным пьяницей, и пить начинал прямо с раннего утра.
– Сонь-ка-а-а!
Опять?
– Что, тёть Лен? – выскакиваю из коровника и мчусь к дому.
Эффект дежавю какой-то!
– Долго ты будешь возиться? – женщина опять поджимает губы, и меня повторно накрывает.
Это тоже уже было! Моя жизнь последние пять лет вообще сплошное дежавю – как заевшая пластинка. Крутит на одном месте, аж зубы уже сводит, а выскочить из колеи никак не можешь.
Но я смогла!
Мама недаром говорила, что я очень умная. Окончив школу почти на одни пятёрки, я поступила в институт на экономический факультет. На бюджет.
Институт находится в областном центре, общага предоставляется бесплатно, плюс ещё мне на днях исполнилось восемнадцать. Поэтому тёть Лена уже считает меня отрезанным ломтём и, ничуть не церемонясь, выжимает последние соки.
– Неси Митьке обед! – она вручает мне небольшую корзинку. – И воды набери! Балбесина!
Последние слова женщина бурчит уже мне в спину, потому что я быстро ухожу от неё по тропинке.
До начала учебного года осталось две недели. Всего потерпеть-то чуть. И всё. Свобода! От тяжёлой работы, постоянного бурчания тёть Лены, недовольного взгляда дядь Лёвы, пьяного мата Митьки и вообще всей этой деревенской жизни. Как ни крути, а я человек всё-таки городской.
Митька спит. Это я слышу ещё на подходе. Ориентируясь на его богатырский храп, подхожу к небольшой рощице.
Ну да, так и есть. Лежит на траве, раскинув руки. Рядом валяется пустая бутылка. Ещё и часа нет, а он уже ноль-пять всосал. И рогатая скотина бесконтрольно разбрелась, кто куда.
Подхожу, аккуратно толкаю алкаша ногой.
– Мить! Я тебе поесть принесла.
Ноль эмоции.
– Мить! Тёть Лена обед передала! – говорю громче.
С тем же успехом.
Отставляю корзинку, присаживаюсь на корточки. Толкаю руками в грудь.
– Мить! Ты есть будешь, или я пош... Ох!
Мгновенье, и уже не Митька, а я лежу на траве. А этот дуболом навис надо мной и щупает везде, где только можно, – смысле, нельзя! Нельзя!!! – и при этом даже глаза не открыл.
– Мить, ты что, сдурел? – визжу. – Отпусти, придурок! Я тёть Лене скажу! Помогите! А-а-а!
Кто б меня ещё слышал? В округе никого. Только я и этот озабоченный сверху. Навалился своим телом, дышит перегарищем в лицо, а руки так и шарят по мне.
– Отвали, козёл! – ору не своим голосом, когда он начинает задирать юбку.
Бесполезно! Это как на стену орать. Но у стены и то мозгов больше, а Митька, к тому же, в дульку пьян.
Пыхтит как паровоз, слюнявит мою шею. А я даже по морде ему дать не могу – мои руки зажаты над головой его стальной лапой. Вторая лапа задрала юбку уже почти до груди, и я чувствую, как ниже поясницы зудит. Значит, сейчас случится непоправимое. Причём виновник сделает это, не выходя из спящего режима.
– А-а-а!
Выворачиваю руки, поджимаю ноги и изо всех сил бью, куда попаду.
И надо же, попадаю!
– А-а-а!
Это уже не я. Это Митька орёт. Свалился с меня и катается по земле, зажав руками то самое место, по которому я попала.
– Сууука!.. Падла!.. Убью!..
Не жду окончания эпитетов в свой адрес. Со всех ног бегу подальше от поляны, подальше от пьяного дебила Митьки! Да вообще подальше ото всех!
Всё, с меня хватит! Выросла ягодка, пора сваливать. В общаге две недели поживу, упрошу заселить пораньше. Денег мало, но они есть. Так что до первой стипендии уж как-нибудь дотяну.
Залетаю в дом и, не глядя, кидаю в рюкзак шмотки. Собирать, по сути, нечего. Пара свитеров, школьная юбка и блузка – единственная моя форма, бельё, кеды на сменку. А, толстовка! Тоже в рюкзак пихаю.
– Это что здесь творится?
В комнату заглядывает тёть Лена.
– Я уезжаю!
Не останавливаюсь и не оглядываюсь, продолжая метаться по комнате. Так, где мои шампунь и полотенце?
Обегаю тёть Лену, в шоке взирающую на мои действия, и мчусь в баню.
– Слышь, полоумная! Какая бешеная собака тебя укусила? – слышу вслед.
Не реагирую.
Во сколько у нас автобус до райцентра идёт? Пробегая с полотенцем в свою комнату, кидаю взгляд на часы. Через полчаса. Уф, успеваю!..
Натягиваю старые линялые джинсы и безразмерный растянутый свитер (видел бы кто из опеки, в чём я хожу!), закидываю за спину рюкзак. Так, карта и документы давно собраны, лежат на дне. Вроде, ничего не забыла.
Выскакиваю в зал.
Тёть Лена стоит, уперев руки в крутые бока. Это она со мной разбираться собралась? Ясно.
Пока женщина открывает рот, выпаливаю скороговоркой:
– Знаете, тёть Лен, я поеду в институт сейчас. Поживу в общаге до начала учебного года. А Вы тут уж как-нибудь сами разбирайтесь со своими алкашами и лодырями. Спасибо за всё, и до свидания!
Выбегаю на улицу, лечу к автобусной остановке, а в спину несётся:
– Уедешь – можешь не возвращаться! Тварь неблагодарная!
Тёть Лена на крыльцо вышла и орёт на всю улицу.
Останавливаюсь, оглядываюсь, спокойно улыбаюсь.
– Даже и не собиралась. С голоду буду умирать, но сюда больше ни-ни!
Разворачиваюсь и не спеша иду к остановке. Фу, отмучилась!
Прощай, деревенская жизнь! Здравствуй, студенчество!
Глава 1
Наконец-то! Ура! Завтра начнётся моя студенческая жизнь. Жду с нетерпением. И волнуюсь.
Если бы грызла ногти, реально, уже бы до локтей добралась. Каково оно будет – ходить по коридорам старого института, вливаясь в гудящий поток студентов, сидеть на лекциях, слушая голоса умудрённых опытом профессоров?
Страшно, интересно, волнительно!
Сегодня приехали девчонки, с которыми мы пять лет будем делить комнату. Сразу же познакомились. Нормальные оказались. И то радость! Зря я переживала, что задиры или зазнайки какие попадутся. Хотя с моим уровнем везенья такое вполне возможно.
Девчонки тоже, оказывается, волнуются. Ничего ж не знают, всё новое. В таком большом городе и без родителей – ух, красота! Взрослая жизнь бодрит!
На правах практически аборигена – как-никак уже две недели здесь живу – показала и туалет, и кухню, и душ. Объяснила, где стоит стиралка, и в какие дни ею можно пользоваться, во сколько закрывают входную дверь, и где находятся ближайшие магазины.
Я, когда приехала, сразу к коменде пошла. Нормальная тётка. Выслушала мои сбивчивые объяснения, вошла в положение сироты и разрешила заселиться раньше срока. В общем, мне повезло. Вот бы маме так когда-то повезло, может, жизнь наша по-другому сложилась.
Мама...
Так, чего нюни распустила? Отставить слезоразлив! Держи хвост пистолетом, Соната! Выкрутимся!
– Сонь, – тянет Алина, разбирая привезённые вещи, – а чего у тебя имя такое странное?
Рассматриваю модную кофточку у неё в руках – эх, у меня такой в ближайшие годы не будет – и пожимаю плечами.
– Мама классическую музыку любила. Особенно "Лунную сонату" Бетховена. Вот и назвала так.
Рита заливисто смеётся.
– А прикинь, у тебя фамилия была бы Бетховена.
Она уже практически сгибается пополам.
– Ой, не могу!.. Соната Бетховена...
Заражает весельем нас, и вот мы уже втроём ухохатываемся, подвывая от смеха.
– Уф, насмешила... – отсмеявшись, выдыхает Алина.
Ладошками вытирает слёзы и, небрежным жестом отбросив за спину длинную светло-русую прядь, вешает на плечики очередное платье и суёт его в шкаф.
– Сонь, а фамилия у тебя всё-таки немецкая?
– Не знаю, – тяну задумчиво.
У меня дилемма – надеть завтра блузку и юбку, или видавшие виды джинсы и свитер-лапшу. Вроде праздник – первое сентября. А, с другой стороны, я ж не школьница уже, а студентка. Да и удобнее в джинсах. А в юбке я больше на зау́чку похожа. Ай, надену джинсы и блузку. Вроде бы студентка, но всё равно нарядно.
– Маминого деда звали Андрей Лие́сс, – продолжаю отвечать на вопрос Алины. – Когда пленных немцев гнали через наш город, мой дед был среди них. Он тяжело заболел, и его бросили. Думали, умрёт. Но моя прабабушка вы́ходила его, а потом они поженились. Дед умер, когда мама ещё маленькая была, но она запомнила, что он был абсолютно рыжий и по-русски говорил без акцента. А разве немцы рыжие бывают?
Алина неопределённо пожимает плечами.
– Кто их знает? Вот ты на немку совсем не похожа. Хотя, скорее всего, в прадеда своего пошла.
Она смеётся, а я смущаюсь и заправляю за ухо рыжий локон.
– Вообще-то, я в маму. У неё тоже были рыжие волосы и зелёные глаза. Только она вся в веснушках была, а у меня ни одной нет, даже весной.
Рита слушает нас в пол-уха, разглядывая что-то в окне и теребя кончик каштановой косы.
– Девчонки, – она оборачивается к нам и шепчет, сверкая светло-карими глазами, – смотрите, какой красавчик к нам идёт!
Подходим к окну и выглядываем из-за тюля.
От ярко-жёлтой машины отходит парень и неторопливо направляется к общаге. Походка хозяина жизни. Светлые волосы треплет ветерок, взлохмачивая модную стрижку. Глаза вроде светлые, с третьего этажа не видно, но самоуверенную улыбку "я знаю себе цену", вижу хорошо. Синие джинсы, белая футболка с принтом и белоснежные кеды. Наверняка из тех, кто считает, что весь мир вертится вокруг них. Знаю таких типчиков. Связываться с ними – себе дороже. Наступят, раздавят и даже не заметят.
– Какой классный! – восторженно вздыхает Алина, и в этот момент парень поднимает голову и смотрит... прямо на нас.
С тихим визгом соседки отпрыгивают от окна, а я не успеваю сообразить и, как дура, пялюсь на этот обра́зчик богатой и сытой жизни.
И вдруг он мне подмигивает и машет, указывая жестом на машину.
Я мгновенно краснею и отталкиваюсь от окна. Дурак! Сам катайся на своей тачке, а нам и здесь неплохо.
Девчонки, между тем, тихо хихикают и обсуждают, настолько ли хозяин соответствует своей машине.
Подхожу к своей кровати. Сажусь. Щёки до сих пор горят. Тру их ладонями.
– Ты чего, Сонь? – Алина выгибает тонкую бровь и насмешливо прищуривает голубые глаза. – Понравился красавчик?
Чувствую, что вспыхиваю с новой силой. Злюсь.
– С чего бы? Видели мы таких мажоров. Толку с них... Одни блёстки.
Рита фыркает.
– Да ты что, Сонь? Такой экземпляр – и тебе неинтересно? – и добавляет с мечтательной улыбкой: – Смотри, может, это твоя судьба.
Скептически улыбаюсь.
– Серьёзно?! Судьба – это когда тридцать билетов выучил, а на экзамене попался тридцать первый.
– Не, – парирует Алина, – это не судьба, это жопа!
Девчонки заливисто хохочут, а я расслабляюсь.
Что это со мной, в самом деле? Первый раз вижу парня, и вдруг такая реакция?
Успокоившись, девчонки раскладывают по полкам последние вещи.
– Есть хочу страшно, – стонет Алина.
– И я, – согласно кивает Рита. – Сонь, пошли на кухню.
Э-э-э...
– Девчонки, вы идите, – стараюсь говорить непринуждённо, – а я не ем после шести.
Признаться, что мой лимит почти себя исчерпал, стыдно. До первой стипендии ещё больше месяца, поэтому экономлю на всём, даже на еде. Почти все сбережения ушли на покупку б/у смартфона с выходом в Интернет. Хотела старый кнопочный сдать хоть за копейки, но такой раритет никому не нужен.
– Так ещё пять, – делает удивлённое лицо Рита.
– Значит, после пяти, – небрежно жму плечами. – Вы идите, а я пока расписание проверю. В чат уже сбросили, а я ещё не смотрела.
Девчонки переглядываются. Рита что-то шепчет Алине. А потом обе подходят, хватают меня с двух сторон и резко дёргают вверх.
– Э-э, вы чего? – пищу на выдохе и пытаюсь вырваться.
– А ну, пошли! – командует Рита и перехватывает меня за запястье.
Алина берёт с полки сковороду, кладёт туда несколько картофельных клубней, нож и пихает подмышку бутылку масла.
– Талант должен быть голодным, а студент – сытым! Иначе вместо знаний в голове будет плавать сплошной кисель! – заявляет она с видом знатока. – Пошли, картошки нажарим, наедимся от пуза. Мне родичи целый пакет наложили. Я что, зря пёрла из деревни?
Идём на кухню. Мысленно возношу благодарность Кому-то там наверху за таких классных соседок. С такими девчонками, глядишь, и до стипендии доживу.
Весело болтая, почти доходим до кухни.
– Алин, ты соль взяла? – спрашивает Рита.
– Блин, забыла, – Алина закатывает глаза. – Сонь, будь другом, сбегай, а?
Молча киваю и поворачиваю обратно.
Беру соль, опять чешу на кухню и вдруг чувствую зуд. Бежать! Ускоряюсь.
Прямо перед носом распахивается дверь какой-то комнаты. Резко отскакиваю. В коридор с гоготом вываливаются два парня.
– Эй, осторожней, – бурчу негромко, но они слышат и переводят взгляды на меня.
– Вау, какая у нас тут рыжуля! – скалится невысокий полноватый блондин.
– Птичка, мы тебя не зашибли? – с дурашливой улыбкой интересуется его дружок – высокий и, как жердь, худой.
Прямо Ште́псель и Тарапу́нька! Дядь Лёва любит такое старьё смотреть, поэтому видела пару выступлений этих комиков. Я бы и сейчас посмеялась, но отчего-то мне не смешно, а страшно.
– Сам ты птичка! – огрызаюсь и пытаюсь просочиться мимо.
Блондинчик резко дёргает меня за руку, вынуждая остановиться.
– Руку убрал! – смотрю ему прямо в глаза.
– Слышь, Тарас, тебя, кажется, только что петухом обозвали.
Парень, похожий на Тарапуньку, – Тарас? Ха!
– Я так не говорила. Но мне твой вариант нравится больше! – держусь до последнего.
Меня и не так в детдоме задирали. Поэтому оттуда вынесла одно жизненное кредо – если не дашь сдачи сразу, съедят. Правда, надо понимать, когда давать сдачи, а когда – бежать. С беготнёй пока погожу, а то вот буквально минуту назад не в ту сторону побежала, и – нате вам здрасьте! – неприятности.
– Чё ты сказала? – щерится Тарапунька.
– Хочешь, угадаю, как тебя зовут? – не реагирую на выпад, смотрю только на блондина.
– Ну?.. – гадливо улыбается он.
– Саша.
Ну, а что? Штепсель-Шурик-Саша. Логично же!
– О, да ты у нас ещё и Ванга! – восклицает он и кидает непонятный взгляд на Тараса.
– Ща мы твоему языку другое применение найдём! – цедит тот и хватает меня за другую руку.
Не успеваю ничего сообразить, как меня начинают затаскивать в комнату.
– Пустите! – визжу, понимая, что ошиблась со стратегией.
Вместо того, чтобы ставить каких-то придурков на место, надо было бежать, только в другую сторону.
Во мне метр пятьдесят четыре роста и сорок два килограмма веса, поэтому два здоровенных лба (ладно-ладно, не совсем здоровенных, но для моих-то габаритов – да!) с лёгкостью зашвыривают меня в открытую дверь.
Хватаюсь за косяки, не давая протолкнуть себя дальше, и без остановки визжу.
– Саня, заткни ей рот! – слышу сквозь собственный визг.
– Да пошёл ты... Лучше руки ей отцепи! Впилась как клещ! – пыхтит Саня и пытается разжать мои пальцы.
– А-а-а! Помогите!
Да блин, оглохли все, что ли? Или всем по фиг? Второе вероятней.
Чувствую, что руки слабеют, и я постепенно сдаю позиции. Получив ощутимый тычок в спину, вскрикиваю, разжимаю пальцы и с размаху влетаю в комнату.
Это конец!.. Сейчас они войдут следом, и всё!..
Сжимаюсь как пружина и разворачиваюсь, чтобы подороже продать свою невинность... и застываю.
Дверь открыта нараспашку. В коридоре, прямо напротив входа, засунув руки в карманы джинсов и вальяжно покачиваясь с пятки на носок, стоит тот самый мажор, за которым мы с девчонками следили из окна.
– Вы чё, перваки, вконец охамели?
Смотрит на парней расслабленно и тянет с ленцой, но у меня впечатление, что это Каа сейчас смотрит на бандерлогов. Давит на них своей мощью. Не внешней, хотя он достаточно высокий и жилистый, а какой-то внутренней, что ли. От этой скрытой угрозы вдруг становится нечем дышать.
Парни резко схлопываются, мнутся.
– Да мы пошутить хотели, – гундосит Тарас, а сам жмётся ближе к стене.
Блондинчик вообще пытается прикинуться ветошью и не отсвечивать.
– Эй, мала́я, парни пошутили. Зацени?
Он поворачивается ко мне, а меня уже реально трясёт, я сама себя бандерлогом ощущаю под этим взглядом. Тяжёлый, подавляющий. Светлые брови на переносице сведены, глаза по цвету грозовое небо напоминают. Сейчас только молнии полыхнут, и землю накроет конец света.
– Вали отсюда, если не хочешь стать начинкой для сандвича, – грозно цедит блондин.
– Чего? – растерянно хлопаю глазами.
– Того!
Он внезапно усмехается, оглядывая меня с головы до ног.
– Или ты у нас ещё ромашка и не знаешь, что делают половозрелые особи за закрытой дверью?
Сначала не понимаю, о чём говорит мажор, но, когда до меня, наконец, доходит, вспыхиваю, резко отвожу взгляд и бочко́м пробираюсь к выходу. Не поднимая головы, проскальзываю между парнями и со всех ног мчусь на кухню.
– Эй, ромашка! – несётся в спину. – А спасибо?
Торможу только у дверей кухни и оглядываюсь. Придурков не видно, а мажор всё там же. Стоит, даже шага в сторону не сделал. Руки в карманах, взгляд пристальный, изучающий.
Сглатываю комок в горле. Ну точно Каа! Чего ждёт-то?
– Спасибо! – шепчу одними губами и ныряю в кухонный проём.
Подальше от всяческих Штепселей и Тарапунек!
И ещё дальше от завораживающего взгляда этого мажора!
Глава 2
На кухне столпотворение. Шум, гвалт. Какие-то девчонки прямо у входа беззлобно переругиваются с парнями. Все раковины и газовые плиты заняты. Там что-то моется, споласкивается, варится, жарится, шипит.
Почти все студенты заселились сегодня после обеда, поэтому и собрались на кухне практически одновременно.