- -
- 100%
- +
– Анна Викторовна, мы живём в этой комнате уже два года, а ваши заср… ваши перваки только въехали. С какого… почему мы должны им уступать и тащить свои вещи в какой-то гов… непонятную халупу на пятом этаже?
Старательно сохраняю на лице каменно-холодное выражение. Хотя уже хочется головой о стол побиться от тупости новой коменды.
На календаре тридцать первое августа. На термометре – столько же жары. Я липкая, мокрая, мне самой от себя противно. Меня уже мутит от этого всего. С пяти утра замахалась с двумя пересадками тащиться с сумками и пакетами, и вот тебе, здрасьте, – припёрлась, а моя комната занята.
С какого хрена?
Нет, мне вообще наша общага нравится. Выбирай любую комнату и живи. Особенно, если сравнить с… Фу, даже вспоминать не хочется. Но сейчас это уже дело принципа. И имиджа.
– Студентка, м-м…
– Ларина.
– Ларина, вот именно. Это вы только въехали, а не они.
Эта мымра морщит свои пролетарские губищи. Чем она их вообще накрасила? Помадой фирмы «Ку-ку»? Или «Лу-лу»? Или как там этот трёхкопеечный ширпотреб называется?
– Въезд студентов начался ещё позавчера, все места распределены. И не надо мне тут права качать, – она протискивает свои безразмерные телеса между столом и старым креслом, которое жалобно скрипит под слоновьим весом, когда она туда плюхается.
Р-р-р. Бесит.
– Мы не только что въехали, – повторяю как для тупых. Меня здесь вообще слышат? Я ей сейчас реально уши прочищу. – Лично я живу здесь третий год. Студентка юрфака Элина Ларина. Спросите любого, меня здесь все знают.
Ещё бы меня не знали. Одна история с Гориным чего стоила.
Едва сдерживаю тягостный рык.
Столько времени на него потратила. Думала – всё, рыбка попалась, закончились мои мытарства. И надо же было так глупо сорваться. Ещё и рыжая эта так некстати нарисовалась… А, блин, хватит! Уже почти год как проехали.
– Я вообще-то в той комнате ремонт делала. Вот этими руками.
Демонстрирую коменде длинные пальцы со свежим маникюром. Иринка постаралась. Последний писк моды. А про ремонт вру. Когда я въехала, там уже было приличненько. Но ей-то откуда знать?
– И мы со старой комендой… то есть с Еленой Григорьевной договаривались, что комната до самого выпуска останется за мной. И за девчонками.
Киваю назад – туда, где молчаливыми клушами мнутся мои подружайки.
Вот когда не надо, рты открывают. А сейчас язык в жопу засунули и стоят. Клуши! Я что, одна тут за всех отдуваться буду?
Как же башка трещит. Сейчас бы лечь да ноги вытянуть…
– Может, вы не в курсе, но так все де…
– Меня ваши старые договорённости не интересуют. И учить меня не надо, – перебивает меня эта крашеная перекисью водорода… дама. – Я двадцать лет отработала заведующей рестораном и уж как-нибудь разберусь с вашей «кухней».
Да что ж такое? Я уже битых полчаса выбиваю назад собственную комнату в долбаном общежитии. Я сейчас реально начну убивать. Дайте мне пистолет. А лучше огнемёт. Я сожгу эту ведьму.
Заведующей она работала. Ага. Администратором при заводской столовке. Знаем уже. Не успела к общаге подойти, мне уже кто надо что надо доложил.
Но то, что эту жирную корову не проймёшь, – это факт.
– Аннушка Викторовна, – меняю тактику, поняв, что от моих цепных сучек помощи не дождёшься, а значит, придётся прогибаться. – Давайте договоримся. Вы нам возвращаете нашу комнату, перваков отправляете в отстойн… то есть наверх, а мы взамен гарантируем вам спокойствие и порядок на четвёртом этаже. И если что, где и когда пойдёт не так, вы узнаете об этом первой. Идёт?
Многозначительно приподнимаю бровь.
Ну давай…
Соглашайся, гадина! Я тебе последний козырь вываливаю. Ну?!
Жирное тело колышется. Мощная грудь вздымается и опадает, в мелких рыбьих глазах появляется характерный блеск.
– А ты, Ларина, умеешь…
– Можно просто Элина, – предъявляю ей свою самую лучшую улыбку. С упорной, многочасовой тщательностью отрепетированную у зеркала, между прочим. – Аннушка Викторовна, соглашайтесь. Мы не в обиде, вы не в накладе, студиозы тоже пристроены. Все в шоколаде.
– И на пятом.
Дуры за спиной тихонько угукают и подхихикивают. Выспались. Реально, если бы они мне были не так нужны, я бы рядом с ними даже сра… выгуливать собак не стала.
– Хорошо. И на пятом, – согласно киваю.
А что остаётся…
Наконец эта слониха рожает согласие, и мы, обвешанные сумками и пакетами, прёмся в свою комнату.
– А ну, выметайтесь, – вхожу в родные пенаты без стука, как положено хозяйке, и морщусь. – Это что за бомжами здесь воняет?
– Фу, ну и запах, – подаёт голос Снежана, выглядывая из-за моего плеча. – Вы что, реально с помойки?
Спокойно, Элина. Убивать ещё не время. Эта идиотка нам пока нужна. Хотя бы для поддержания внешнего статуса. У неё папа в её Мухосранске замглавы администрации работает, а потому на шмотках дочери не экономит.
– Снеж, Элина не про помойку, а про то, что они едят, – из-за правого плеча высовывается острый коготок Милки и указывает на стол, где в хаотичном порядке покоятся пакеты из-под супов быстрого приготовления.
– Девочки, а вы кто? – с ближней к нам кровати, Снежкиной между прочим, поднимается подросток-переросток и лучезарно, как ему кажется, нам улыбается.
Мальчик, а у тебя хоть где-нибудь волосики уже отросли? Три длинных противных волосинки над губой не считаются. А это что? Ты ещё и жвачку жуёшь? Как корова, что ли? Отрыгнул, и снова в дело?
Господи, башка сейчас разломится напополам.
– Кошмарьте отсюда, мальчики, – последнее слово брезгливо выплёвываю. – Это наша комната.
– А наша?..
Перевожу взгляд на валяющегося кверху пузом на Алесиной кровати «батончика». Милый, а ты вообще в курсе, что такое физкультура? Или только жрать умеешь?
– А ваша этажом выше. Где голуби живут под крышей, – выдаю томно и ласково.
Уже сил нет орать. Мне бы лечь.
– Элинка, да ты поэт, – восхищённо тянет Алеся, наша белорусская красавица, будущая наследница Беловежской пущи. Шучу-шучу. Наследница сети кафе быстрого питания.
– Вас переселяют в комнату пятьдесят восемь, – ставлю точку в этом бессмысленном разговоре. Надоел уже бесплатный цирк с тюленями и морскими котиками.
Мне бы таблеточку аспирина и поспать.
В одном автобусе ребёнок как блаженный орал. В другом бывший партработник несколько часов полоскал мозги, какая нынче мелкая пошла молодёжь, и как он после войны страну с нуля поднимал, а такие, как мы, даже сортир на даче построить не могут.
Историк, блин. Ага, с горшка он её поднимал. В сорок пятом ему максимум памперсы менять надо было. Или тогда ещё не было памперсов?
Ой, да какая мне разница!
Выдыхаю сквозь зубы и иду к своей кровати, где не обращая никакого внимания на наши крики спит какой-то задохлик.
– Эй, – бросаю пакеты на пол, а сумку – ему на ноги, – вставай и освобождай моё койко-место. Спать будешь в другой конуре.
– Ага, и ты освобождай… И ты… – поддакивают подружайки, сгоняя перваков со своих мест и скидывая их постельное прямо на пол.
Милке повезло – её койка пуста и даже не заправлена. А потому она с чистой совестью проходит и плюхается на свою кровать, блаженно вытягивая длинные стройные ноги в брендовых туфельках на шпильке.
Ага, её маманя – владелица обувного магазина, и единственной дочери подгоняет всё только самое модное и крутое.
– Слышь, просыпайся, – склоняюсь к так и не пошевелившемуся парню.
Помер, что ли? Касаюсь его плеча двумя пальцами.
И в ту же секунду меня дёргают за руку.
Я даже пискнуть не успеваю, как он переворачивает меня, и через миг уже я лежу на кровати, а этот задохлик нависает сверху, удерживаясь на одной руке, а другой жёстко сжимая запястья за моей головой. Его колено между моих распахнутых ног.
Хрена се, Джеки Чан.
Таращусь в серо-зелёные глаза и офигеваю от наглости.
– Ты совсем охамел? Ну-ка быстро слез, – шиплю гневно.
Это что за перемещения Элины Лариной в пространстве? И что это за… тело в меня упирается?
– Чёрт… – он резко отпускает меня и подскакивает. – Прости. Я… я со сна не понял. Думал, бить идут.
– Элин, ты как? – испуганно пищат мои подружайки и таращат на нас глаза.
– Нормально. Этот идиот мне чуть руку не сломал, – сажусь и тру запястья.
Ну вот. Точно синяки будут. Баран. Силу девать некуда. А на вид дрищ дрищом. Но тело крепкое, жилистое. Успела прочувствовать.
И пахнет приятно. Ненавязчиво, но… будоражеще…
Ларина, успокойся! Совсем с ума сошла? Ты же не подросток со спермотоксикозом.
– Кто тебя тут бить собрался? – беру себя в руки и вспоминаю данные обязательства «стучать».
Сдавать всех на полном серьёзе не собираюсь – с этим у новый коменды выйдет косяк. Но дерущихся перваков можно. И даже нужно. У нас тут проблем посерьёзнее хватает, чтобы ещё терпеть, пока цыплятки место под лампочкой поделят.
– Никто, – он щурится на меня из-под длинных пушистых ресниц.
Заигрывает, что ли?
Симпатичный, конечно.
Цепким взглядом быстро оглядываю лицо и фигуру. Глаза, губы, нос – всё на месте. И в целом всё выглядит очень даже гармонично. Стрижка обычная, современная. Не супермодная, но и не овечьими ножницами стрижено. Военная, что ли? В военных я точно не разбираюсь.
Одежда…
Вот с одеждой накладка. Не узнаю фирму. Но точно не ширпотреб. Кроссовки у кровати тоже ничего так, приличные. И снова никаких указателей бренда.
Зависаю на пару секунд.
Нет. Не могу определить.
Итак, что мы имеем? Симпатичный высокий мальчик. Волосы русые, немного выгоревшие на солнце, слабый загар интересного оттенка. Не борец – это сразу видно, но однозначно силён. Одежда – предположительно качественный Китай.
Вывод.
Сын какого-нибудь офицера не самого высокого чина. Жил где-то на юге – возможно, ближе к границе с тем самым Китаем.
А это значит…
Это значит, что я не про твою честь, цыпа. Ни ты, ни твои родители никогда не заработают столько, сколько мне нужно. А мне нужно много. Желательно сразу всё.
И чего он всё щурится?
– Что значит, никто? – вскидываю бровь. – Вот про этого мистера «Никто» хотелось бы узнать поподробней. Можно сразу с указанием паспортных данных.
– Извини.
– Не поняла, – встаю, отодвигаю его в сторону и начинаю разбирать сумки. – «Извини, я не знаю их паспортных данных?..» Или что? Тогда давай без паспортных. Просто: кто собрался бить, когда и за что. Нам тут разборки в вашем цыплятнике не нужны.
– Извини, что сделал тебе больно.
Ах ты ж боже мой. Я уже забыла. Меня и не так за руки хватали.
– Проехали.
Достаю из сумки бокс с косметикой, разворачиваюсь, чтобы поставить его на подоконник, и натыкаюсь на этого…
– Слушай, забирай своих дружков и идите в… пятьдесят восьмую комнату. Ю хаус ис хеа, ферштейн? – обхожу его и ставлю бокс на окно.
– Your home is there now. Got it?*
– Что?.. – мозг буксует, башка трещит, ноги отваливаются. Ещё и этот со своей абракадаброй. – Что тебе, болезный? Какой ещё «гатит»? – останавливаюсь напротив.
– Your home is there now. Got it? Так правильно говорить, – спокойно отвечает он, даже не двинувшись с места. – Но там не дом, а комната. Поэтому вместо home нужно использовать room.
Закатываю глаза к потолку.
Господи, за что ты меня ненавидишь?
– Ты полиглот, что ли? А по-китайски можешь? – складываю руки на груди.
– Могу.
Ага. Значит, насчёт границы я была права.
– Сказать?
Тяжело вымученно вздыхаю, складываю указательный и большой пальцы и изображаю медитацию.
Что сегодня за день такой идиотский?
– Не надо. Просто освободите жилплощадь. Вы все, – тычу пальцем в молча собирающих сумки бывших захватчиков честно отвоёванной комнаты, – отсюда ту-ту на Воркуту. Андерстенд и ферштейн в одном флаконе, понятно?
– Понятно.
Он наконец двигается. Протягивает руку прямо у меня над головой, нагло нарушая моё личное пространство, так что я почти утыкаюсь носом в его грудь, и достаёт с настенной полки очки.
А ничего так… В очках он ещё прикольней. Солидней, что ли.
Одёргиваю себя.
Элина, ты в своём уме? То щупаешь, то нюхаешь… Теперь пялишься. Очнись уже! Это первак из такого же Задрипинска, как и ты. Если не хуже.
– Долго ещё ждать? – капризно тянет Алеся, постукивая по полу носком модной кроссовки.
– Почти всё, – Батончик сгребает со стола всё подряд прямо рукой, а я непроизвольно морщусь и вдруг ловлю точно такую же реакцию у ботана.
О, ботан! Точно!
– Слушай, ботан, – тычу ему в грудь пальцем. – К тебе дело есть. На сто рублей. Если у вас там на этаже что не так – ну там драка или ещё какая запрещёнка – свисти мне по-тихому, о'кей? С меня защита. Обещаю, никто не узнает, кто сдал. Ну и так можешь обращаться, если что. Меня здесь все знают. Будешь как у мамки под крылом. Ферштейн?
Вместо ответа этот… хам наклоняется, достаёт из-под кровати спортивную сумку, закидывает её на плечо и идёт к двери.
Провожаю его недоумённым взглядом.
– Эй, я вообще-то с тобой разговариваю.
Я фигею в этом зоопарке. Меня сегодня хоть кто-нибудь слушает?
Он подходит к двери, толкает её и…
– Слышь, ботан, Элина вообще-то с тобой разговаривает, – возмущённо хмурится Снежана, терпеливо дожидающаяся освобождения своей кровати. Всё-таки в её непроходимой глупости есть и плюсы – всегда подаёт голос, когда хозяйку обижают.
Он оборачивается, пропускает спешно вываливающихся «сожителей», спокойно смотрит на Снежану, а потом переводит взгляд на меня.
– Я услышал.
– Что ты услышал? – фыркает Милка.
– Комната пятьдесят восемь, пятый этаж. Understand и Ich hab’s verstanden** в одном флаконе. Я понял, Элина.
Он тихонько прикрывает за собой дверь.
Стою и молча хватаю ртом воздух.
И что это сейчас было?..
________
* Твой дом теперь там. Понял?
** «Понял» и «Я понял» в одном флаконе (англ. и нем. языки)
Глава 2
– Совсем перваки оборзели, – капризно дует губы Алеся, застилая кровать.
Кровать!
Да твою ж…
Откидываю казённое шерстяное одеяло. Так и есть – застелена.
– Я что, сегодня вообще всё за всех делать должна? – злобно рычу, сдёргивая с подушки наволочку. – Что за день?!
– А ты выкинь всё в окно, пусть по улице потом собирает, – советует Снежана, развешивая на плечики свои ультрамодные тряпки.
Кидаю на неё убийственный взгляд. Я сейчас тебя в окно выкину. Советчица, блин. Может, тогда маманя себе новую дочь родит. Нормальную.
Поймав мой посыл, Снежка затыкается.
– Элин, ты смотрела, какие завтра пары? – Милка уже заправила кровать, покидала в шкаф вещи и ковыряется в косметике.
– Сама посмотри. Хоть что-нибудь без меня сделать можете?
– Я посмотрю, – Алеся скроллит пальчиком по экрану новенького телефона. – М-м… Гражданка, потом уголовка и… две пары международного. Фигасе, понаставили…
Да кто бы сомневался. Праздник знаний.
Застилаю своё бельё и накидываю сверху пушистый плед. Казённое одеяло отправляю в шкаф.
– Так, – сажусь на кровать и устало разминаю шею, – я мыться и спать. Меня не кантовать, пока сама не встану.
– Элин, а может, мы пока погуляем? Ну… пока ты спишь. Посмотрим, кто, чего и как, – заискивающе тянет Снежана.
Знаю я, кто и чего ты хочешь. Новые джинсы свои выгулять.
– Валите, – милостиво разрешаю. – Заодно пожрать на вечер купите. Если этот… ботан припрётся, отдадите ему его тряпки.
Тычу пальцем в стул с аккуратной кучей чёрного в серую полоску белья, запихиваю свои шмотки в шкаф и тащусь в душ. Вернувшись, закидываюсь обезболкой, валюсь без сил на кровать и отключаюсь.
Просыпаюсь от того, что в коридоре что-то с грохотом падает и раздаётся звонкая девичья ругань.
Выковыриваю из-под подушки телефон. Семь вечера. Моих куриц ещё нет. И где их черти носят?
Сажусь на кровати, тянусь до хруста. Первый раз за последнюю неделю нормально поспала. Хоть и недолго, но с кайфом.
Голова больше не раскалывается, только в висках слегка тянет. Но это терпимо.
Взгляд цепляется за стул. Вот идиот. Так и не забрал свои тряпки. У него что, с собой десять комплектов? Или он реально думает, что я тут сижу и жду его в любое время дня и ночи?
По-любому вспомнит только тогда, когда уже соберётся спать. Как все нормальные ботаны. Всё через задницу и обязательно не вовремя.
Натягиваю лосины и короткий кроп-топ, на ходу собираю волосы в высокий хвост, скользя пальцами по гладким прядям. Иринкина краска просто огонь, и вкус у неё, однозначно, есть: холодный блонд – самое то для моего образа.
Хватаю постельное и вылетаю из комнаты.
Народа немного. То ли ещё не все заехали, то ли из-за жары свалили в город. По пути попадается только смутно знакомая пышка из комнаты в конце коридора. То ли Яна, то ли Лена.
Чем мне нравится четвёртый этаж – здесь все свои. И чужаков, особенно перваков, здесь не приветствуют. Елена Григорьевна это понимала, поэтому если где-то освобождалось место, туда сразу заселяли «своих». А с новой комендой… Чёрт её знает, что она уже успела наворотить.
– Привет, э-э… – торможу пышку.
– Лина.
Не Лена и не Яна. Но всё равно близко.
– Лин, скажи, новых на этаже нет?
Она задумывается, хмурит брови. Кто ей делал этот перманент? Руки бы оторвать за такую работу. И ведь небось ещё и заплатила.
– Кажется, нет. Только в сорок пятую каких-то перваков заселили, но Кристинка с Викой сходили к коменде и быстро разобрались, – она понижает голос. – Крис сказала, что им пришлось эту Аву подмазывать.
– Кого подмазывать? – торможу. – Аву?.. Вы ей уже кликуху дали? А и В потому что? Как Елена Григорьевна была ЕГЭ?
– Ага. Типа того, – смеётся пышка. – И потому что собака сутулая. А ты куда? Стираться? Вроде ж только приехали.
Не поняла… Опускаю глаза вслед за её взглядом.
– А, нет. Это я благотворительностью занимаюсь, – прячу бельё за спину. Ещё не хватало, чтобы сплетни пошли. – Ладно, спасибо. Пока.
Быстро сваливаю и ныряю на лестницу.
Вот блин. Осталось только, чтобы по этажу разнеслось, что Элина первакам постельное стирает.
Поднимаюсь на пятый и сразу попадаю в натуральный бедлам.
В коридоре шум, гам. Студиозы носятся туда-сюда. Какой-то придурок едва не обжигает меня горячей сковородкой.
– Смотри, куда прёшь, идиотина! – шиплю ему вслед. – Хоть бы извинился.
Лавирую между дикими, словно сорвавшимися с поводка перваками, и наконец добираюсь до нужной двери.
Стучу. Всё-таки комната не моя.
И я не быдло, кто бы там что ни думал. Манеры имеются.
– Открыто.
Захожу.
Охренеть…
– Перекись и бинт есть? – кидаю бельё на ближайший стул, подлетаю к ботану и перехватываю его ладонь, зажимая рану.
Кровищи-то сколько…
– Нет.
Сидит на стуле. Рядом пакет с картошкой, а на столе кастрюлька с… ну не знаю. Я бы сказала, что он чистил картошку, но по факту он, кажется, просто вырезал серединки, а всё остальное отправлял в очистки.
– Чистая тряпка, платок, полотенце есть? – оглядываюсь, не отпуская его руку. – Да что ты мне в ладонь вцепился? Я держу твою рану. Полотенце где?
– В сумке.
– В сумке… – передразниваю. – Запасные руки там же?
– Руки?..
– Ноги, блин. Кровать твоя где?
– Там, – кивает в угол у окна.
Тащу его за собой к кровати, присаживаюсь и ныряю под неё за спортивной сумкой. Одной рукой роюсь в шмотках.
– Вот. Зажми, – резко убираю свою ладонь и прижимаю полотенце к порезу. Оно тут же пропитывается кровью. – Да держи ты крепче. Сначала кровь остановим, потом решим, ехать зашивать или обойдётся. Как ты так умудрился?..
– Парни сказали почистить картошку…
Почистить, блин. Сами шляются, а он батрачит? Нашли дурака.
– Ой… А нас и отсюда выселяют? – в дверях с батоном и упаковкой сосисок появляются Батончик и всё ещё жующий жвачку Бубль гум.
Гневно свожу брови.
– А ну-ка идите сюда.
Перваки делают неуверенный шаг вперёд.
…Пока ботан сидит на кровати с полотенцем на руке, я успеваю раздать приказы. Бубль гум, которого зовут Степан (Степан, а мне твоё имя надо?) отправился за аптечкой к вахтёрше, а Батончик – в туалет за ведром и шваброй.
– Я не умею мыть полы, – обиженно сообщает толстяк, неловко вытирая тряпкой пол. – И я крови боюсь.
– Не ной, блин. Как ты в армию пойдёшь, родину защищать? – заливаю рану перекисью и осторожно промакиваю куском бинта.
Так, посмотрим…
Кажется, обойдёмся без услуг хирурга.
Быстро забинтовываю ладонь.
Степан стоит рядом и услужливо держит аптечку. А как по мне – тупо увиливает от работы.
Ну, это мы сейчас исправим.
– А я не пойду, – сообщает любитель батонов, он же Батончик. – Мама с бабушкой говорят, что там меня будут обижать и плохо кормить.
Слышу над ухом тихий хмык.
Что ты хмыкаешь? Как ты со своим папой-офицером жил, если даже нож в руках держать не умеешь?
– Так, не шевелись, – говорю ему грозно, фиксирую бинт и поднимаю взгляд на Степана. – А ты – живо чистить картошку, потом мыть и… жарить, варить, тушить… Или что вы там собрались с ней делать?
Поворачиваюсь к Батончику и ставлю руки в бока.
– Теперь ты! – хмуро смотрю на него. – Быстро прекратил устраивать аквапарк. Тряпку вымой, отожми и вытирай пол нормально. А то обижать тебя начну я. Прямо сейчас.
– А почему я?.. – тянут эти два… р-р-р, слов на них не хватает.
– Мы в магазин ходили, а с него – картоха, – добавляет Бубль гум.
Так… Значит, я права? Сами смылись, а грязную работу на ботана спихнули? Ну я вам сейчас устрою.
– Потому что он, – указываю на спокойно взирающего на всё ботана, – у вас теперь временный инвалид. И раз уж вы додумались доверить нож тому, кто его в жизни в руках не держал, то и отдуваться будете сами.
– Так он сам согласился, я только предложил! – возмущается Батончик.
– Всё! – рявкаю, окончательно теряя терпение. – Рты закрыли и работаем. Я вам не мамочка и уговаривать не буду. Либо так, либо ближайший месяц будете дежурить на уборке сортира. Я понятно объясняю?
Батончик хватает тряпку и натирает пол, длинный быстро чистит картошку, а я швыряю окровавленное полотенце в пустой пакет, усаживаюсь на подоконник и, вытирая руки найденными здесь же влажными салфетками, наблюдаю за этим воспитательным процессом.
Ловлю на себе взгляд ботана. Молчит. Смотрит. И хоть бы бровью повёл. А у тебя вообще эмоции есть? Или ты по жизни партизан?
Показательно дёргаю плечом, кидаю использованные салфетки в пакет с полотенцем и задираю подбородок выше.
– Слушай сюда, – бросаю ботану, когда Батончик уволакивает ведро в сторону санузла, а Бубль гум уходит на кухню с кастрюлькой картошки, – говорю один раз, больше объяснять не буду. Я не знаю, из какой Тьмутаракани ты появился, но в общаге всё просто – либо жрёшь ты, либо жрут тебя. Намёк понятен?
Смотрю ему прямо в глаза.
– Нет.
Недоумённо моргаю. Серьёзно? Он сейчас издевается или правда настолько тепличный?
– Что тебе тут непонятно?
Он спокойно выдерживает мой давящий взгляд.
– А зачем жрать? Нельзя жить мирно?
И вот тут меня реально клинит.
Я что, попала в мультик для дошкольников, где всех учат дружить и при встрече мило пожимать друг другу ручки?
– Милый, ты вообще понимаешь, куда попал? Сообщаю на всякий случай – это не Плезантвиль. Это общага. Тут за койку у окна, душ без очереди и возможность спихнуть работу на другого люди глотки рвут.
Где он жил? В закрытом гарнизоне на три барака без доступа в реальный мир?
Спрыгиваю с подоконника, делаю пару шагов и останавливаюсь прямо перед ним. Упираю руки в бока. В груди что-то противно скребётся, и я злюсь ещё сильнее.
– Чтобы жить мирно, – цежу, – сначала надо выгрызть себе место под солнцем. В том числе и за счёт таких, как ты. Теперь понял?
Он спокойно кивает. Какой-то непрошибаемый. Может он того, слегка не в ладах с головой? С виду нормальный.
– Тогда скажи, зачем ты согласился чистить картошку, если не умеешь? Не знаешь, как говорить «нет»?
– Знаю, – он поправляет очки и слегка отклоняется назад.
– Тогда в чём проблема?
– Хотел научиться чистить картошку.
Офигенный ответ. А дома нельзя было учиться? Или там тоже мама с бабушкой всё за него делали? А может, он вообще всю жизнь в казарменных столовках питался…
– А можно вопрос? – он приподнимает бровь и, клянусь, это его первая живая реакция. Но мне она абсолютно не нравится. Точнее, не нравится его спокойный, но какой-то прощупывающий взгляд, словно он пытается заглянуть дальше, чем можно. – Ты себе тоже выгрызла место?