- -
- 100%
- +
Глава 1.
Все случилось потому, что я проснулась в 6:04 от того, что входная дверь хлопнула громче обычного. Встала, вышла на кухню, а там записка:
— Галя! Мне это надоело! Я ухожу от тебя! — прочитала я вслух, наспех написанные слова, и наклонилась, чтобы поднять клочок бумаги, оторвавшийся, видимо, вместе с запиской. — Совсем умом тронулся, старый дурак!
А дальше все, как в тумане.
Время еще только 8:27 утра, четверг, а я уже зачем-то помыла пол во всей своей огромной трехкомнатной квартире, перебрала старые вещи, решив выкинуть большую часть из них к чертовой матери, потому что больше мне не нужно будет соответствовать “образу нормальной бабушки”, еще было желание сходить в поликлинику и поругаться там в какой-нибудь очереди на кровь, но я себя мужественно остановила, потому мне туда даже не надо было.
А что вы знаете о старческом СДВГ?
Но сейчас не об этом.
Мой драгоценный муженек, мой Коленька решил, что хочет покоя. Покоя с женщиной, у которой нет шила в попе. Представляете?
Интересно мне знать, где он такую собрался искать? Не видела я ни одной женщины советского производства, которая была бы без шила.
А как же прокормить семерых по лавкам? А кто будет работать мои три работы?
Без шила это даже как-то не серьезно, если честно.
Женщина без шила — это мертвая женщина, я считаю.
— Галина, я хочу спокойствия! — заявил мой Николя вчера за ужином. — А ехать в Дагестан на машине на Новый год — я не хочу. Это идиотизм. Нам по восемьдесят лет.
— Лично мне семьдесят три и я еще молода, — возразила я, уплетая сочный стейк из говядины.
— Да сколько можно то, а? — взвился Коля, нервно разрезая мясо. — Когда ты уже в конце концов угомонишься?
— Вероятно, после смерти, — философски заметила я, отпив из бокала красного виноградного сока.
Алкоголь я категорически не признавала, но мне хотелось, чтобы ужин выглядел эстетично, поэтому обманывала собственный мозг, как могла.
— Опять ты со своими шуточками, Галина! — раздраженно бросив вилку, фыркнул Николай.
— Да какие шутки, Коля? — отсалютовав ему бокалом, спросила я. — Я серьезна, как никогда. Ты всю жизнь требуешь от меня соответствия каким-то своим придуманным нормам. Одеваться я должна, как бабушка, в платки и поеденные молью кардиганы. Балкон и дача нужны для того, чтобы там что-то бесконечно сажать и копать, но уж точно не для отдыха и уединения. Нянчиться с внуками я должна 24/7 и готовить им пирожки. А самое главное, я не должна ничего хотеть для себя. А не кажется ли тебе, что ты обнаглел со своими требованиями?
— Ты забываешься, Галина! — поднявшись из-за стола, Николай навис надо мной грозовой тучей. — Все, что у тебя есть — это исключительно благодаря мне.
— Благодаря тебе, мой милый, — не поведя и бровью, мило проворковала я. — У меня есть только седые волосы, нервный тик и сожаление на тему бесцельно прожитых лет. А все остальное — это исключительно совместно нажитое имущество, к появлению которого я тоже приложила немалые усилия.
— Мне нужна спокойная женщина, — еле сдерживая ярость, процедил Коля сквозь зубы, — с которой я доживу свой век. Поэтому, либо ты становишься нормальной…
— Либо? — с вызовом взглянув в глаза мужу, спросила я.
Ответом мне была его недовольно удаляющаяся спина, а утром я нашла записку.
И знаете что?
Оказалось, что это было лучшее, что случилось со мной за все мои семьдесят три года.
Такой свободной я себя никогда не чувствовала. Осталось только успокоить тахикардию после всех этих радостных, утренних скачек, дождаться пока откроется торговый центр и отправиться за новым гардеробом для поездки в Дагестан.
Там-то, в одной из примерочных, меня и настиг еще один сюрприз.
Никого не трогая, я примеряла третий купальник, как услышала знакомый мужской голос:
— Да, моя уточка! Я теперь весь твой!
Сначала я решила, что мне показалось и отмахнувшись от непрошеных мыслей, продолжила свое увлекательное занятие, но уже невольно начала прислушиваться.
— Котик, а ты хочешь меня в этих трусиках? — пропищал визгливый голос той самой уточки.
— Конечно, моя уточка! — игриво ответил мужчина. — Срочно идем их примерять!
Я не успела сообразить, что примерочная здесь была всего одна, как в следующее мгновение шторка распахнулась и я встретилась лицом к лицу с Котиком — Николаем и Уточкой — его секретаршей.
— Галина? — удивленно спросил муж, оглядывая меня, стоящую в красном купальнике. — Это что за срамота? Куда ты собралась в таком виде?
— В Дагестан! — с вызовом ответила я и почувствовала, как начинаю медленно и очень постыдно для своей самооценки оседать на пол, теряя сознание.
Глава 2. Где-то на границе с Вальдхеймом
Очнулась от резкой головной боли. Словно кто-то с размаху вонзил мне в висок шило, которое предварительно вынул… ну вы поняли откуда.
Обстановка вокруг значительно отличалась от той, в которой я так малодушно потеряла сознание. Не было ни примерочной, ни Котика с Уточкой, ни красного купальника. Про купальник, кстати было обиднее всего. Именно его я и планировала прикупить.
Безумно хотелось пить и почему-то в голове была какая-то какофония из картинок, которые я раньше никогда не видела.
— Галия, наконец-то, ты проснулась! — раздался громкий удар двери о стену, я резко села от неожиданности и тут же об этом пожалев, зажмурилась.
Моя, неподготовленная к таким действиям, голова закружилась и к горлу подступило неприятное ощущение тошноты.
— Галия, сколько можно спать? — вновь раздался возмущенный мужской баритон.
Медленно массируя пальцами виски и держа голову, чтобы она не убежала, я приоткрыла один глаз.
Рядом с кроватью стоял высокий, широкоплечий мужчина, явно кавказской наружности. Последнее я поняла по выразительным карим глазам, черным волосам, бороде и смуглости кожи.
Он был определенно чем-то недоволен и судя по тому, что смотрел он на меня, недоволен он был мной. Вот только…
— Я не Галия, я — Галина, — поправила я могучего горца.
Он скрестил могучие руки на груди и слегка поднял на меня правую бровь.
— Я устал от твоего бесконечного занудства, женщина, — сообщил мне Бородач, суровым, грозным голосом, от которого у меня даже проснулась пара мурашей где-то в районе спины и предусмотрительно сообщила мне о том, что сейчас нужно вздрогнуть и заплакать, но так как последний раз я плакала примерно в 1982-м и то только потому что партия так сказала, я отказалась от подобных неконструктивных действий.
Не обратив внимание на мою заминку, горец сурово продолжил:
— У меня на носу очень важные переговоры, от которых будет зависеть будущее моего народа и я не могу рисковать своей репутацией! Мне нужна достойная жена, яркая, надежная, которая может и мужа развеселить и важных гостей в доме принять, не ударив в грязь лицом, а ты что? Серая мышь, которая дрожит от каждого дуновения ветра! Сколько можно, Галия? Твой покойный отец уверял меня в абсолютно других вещах.
— Так и женился бы тогда на нем, — недовольно буркнула, все еще пытаясь справиться с головокружением.
Мой саркастичный выпад повис в воздухе на долю секунды, а затем комната словно сжалась. Воздух стал густым и горячим, как в кузнице.
Рикард не двинулся с места, но его карие глаза вспыхнули таким золотистым огнем, что у меня перехватило дыхание. Не образное, а самое что ни на есть настоящее. В горле запершило от внезапного жара.
“Это что еще за новости?” — подумала я про себя, хватаясь за горло.
— Ты осмелилась… — в его голосе послышался низкий, звериный обертон. Он сделал шаг вперед и тень от его мощной фигуры накрыла меня целиком. — Осквернить память о своем отце и мою честь — подобной гнилой шуткой?
Он не кричал. Это было хуже. Каждое слово падало, как отшлифованная льдина, обжигая холодом.
В его интонации сквозила такая неподдельная, древняя ярость, что моя советская закалка дала трещину. Я инстинктивно отодвинулась к изголовью, нащупывая взглядом что-то тяжелое.
Но вместо этого в висках застучало и на меня обрушился водопад чужих страхов.
Это были воспоминания тихой, безгласной Галии, которая за пять лет замужества так и не научилась поднимать на мужа глаза.
Обрывки памяти впивались в сознание, как осколки. Вот он, Рикард, говорит спокойно, даже устало:
“Галия, я хочу, чтобы в нашем доме звучал твой смех. Хочу, чтобы ты встретила гостей не дрожащей рукой, а полной чашей. Почему ты молчишь?”
А она в ответ лишь густо краснеет и смотрит в пол, словно надеясь, что он растворится вместе с ней.
Вот он, повысив голос от досады:
“Да скажи же что-нибудь! Хоть слово! Я что, зверь?”
А она, бедняжка, только вздрагивает и крепче сжимает края платка — того самого, поеденного молью, который, как выяснилось, был модным атрибутом не только у советских бабушек, но и у забитых жен.
Хотя, откровенно говоря, забитой ее сложно было назвать, ведь Рикард ни разу на нее руки не поднял. Но его молчаливого недовольства, его разочарованного взгляда оказалось достаточно, чтобы она хотела исчезнуть.
“Что за чертовщина? — пронеслось у меня в голове, пока картинки мелькали, как плохо смонтированный фильм. — Я вчера пол мыла, радовалась свободной жизни, в красном купальнике сознание теряла, а сегодня я — какая-то Галия с комплексом затворницы? Это что, клиническая смерть? Или мне в примерочной на голову упал весь стеллаж с бикини?”
Между тем Рикард, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос об осквернении чести, продолжал смотреть на меня взглядом, от которого даже у меня, ветерана партийных собраний, внутри все екало. Но отступать было некуда. Позади — только подушки и чужая жизнь.
— Прости, — выдавила я, опираясь на воспоминания Галии. Голос прозвучал непривычно тихо. — Я… я не со зла. Голова раскалывается.
Он слегка откинул голову, изучая. Казалось, золотистые искры в его глазах немного потухли, сменившись привычным раздражением.
— Вечно с тобой одно и то же, — проворчал он, но уже без леденящего гнева. — То голова, то сердце, то настроения нет. Я женился на женщине, а получил тень. Отец твой, да упокоится он, клялся, что ты скромная и добрая. Он не упомянул, что ты еще и безвольная.
Я внутренне фыркнула:
“Да уж, Галюня, — фыркнула я внутренне. — Не того тебе мужика папаня в мужья выбрал! Надо было тебе моего Николая предложить с его консервативными взглядами!”
— Я пыталась, — сказала я вслух, снова следуя шаблону Галии.
Но потом что-то во мне взбунтовалось. Может, отголоски тахикардии после утренней “свободы”, а может, просто накопившаяся за семьдесят три года злость на всех мужей, требующих одним им известной “нормальности”.
— А ты пытался? — я подняла на него взгляд, полный вселенской женской досады. — Не требовать, а… помочь?
Рикард замер, будто увидел призрак. Видимо, Галия так никогда не говорила. В его глазах промелькнуло что-то вроде изумления, но тут же потонуло в волне нового недовольства.
— Помочь? — он произнес это слово, как незнакомое. — Женщина, я дал тебе все! Крышу над головой, одежду, статус! Ты хозяйка в Хельгарде! О чем еще речь? Я не нянька для робких девушек. Мне нужен партнер. Равная по духу. Та, что не забьется в истерике, когда во двор въедут чужеземные всадники. А ты…
Он сокрушенно махнул рукой и в этом жесте было столько фатального разочарования, что даже мне стало почти обидно.
И тут до меня наконец дошло. Ясность, резкая и неумолимая. Я не сплю. Это не сон. Каким-то невероятным, абсурдным образом я, Галина Петровна Ворошилова, оказалась в теле какой-то Галии, жены какого-то очень важного горца, которому страсть как надоела грустная жена и подавай ему веселую да активную.
Видимо, Вселенная слишком буквально восприняла мое желание поехать в Дагестан.
“Хотела приключений, бабушка? — словно сказал мне голос свыше. — Получай. Теперь развлекайся!”
Рикард тяжело вздохнул, отойдя к окну. Его могучая фигура заслонила свет.
— Мне все это надоело, Галия, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было отчеканено из стали. — Я хочу развода.
“А вот это я уже где-то слышала сегодня, — мысленно съехидничала я. — Или это было уже не сегодня? Какое, кстати, сейчас число?”
— Но заниматься бумагами мне сейчас некогда, — продолжил он, обернувшись. Взгляд его был холоден и деловит. — На носу важные переговоры с южными соседями. И я должен предстать перед ними как человек с крепким тылом. С достойной женой. Которая ведет себя как хозяйка Хельгарда, а не как мышь дрожащая.
Он сделал паузу, давая мне понять весь ужас своего положения.
— Поэтому с завтрашнего дня ты переселяешься в нижние покои. В комнаты для прислуги. А я… — он выпрямился и в его осанке появилось что-то безжалостно-решительное, — буду выбирать себе новую жену. Такую, какая мне нужна. А ты… будешь жить там, пока у меня не найдется время решить твою судьбу.
Он вышел, не дав мне сказать ни слова. Дверь закрылась без хлопка, но окончательно. Я осталась сидеть на огромной кровати, в теле незнакомой затворницы, в мире, где меня только что отправили на карантин за несоответствие идеалу.
“Нижние покои, — усмехнулась я про себя, глядя на резные своды потолка. — Выбор невесты. Решение моей судьбы. Да, Николай, твоя записка выглядит просто трогательной открыткой в сравнении с этим”.
Глава 3.
Меня переселили с быстротой и эффективностью, достойной депортации неугодного элемента.
Служанка, тоненькая темноволосая девушка по имени Лина, бросила мои скромные пожитки на узкую кровать в каморке размером с нашу с Колей прихожую и удалилась, не скрывая торжествующей усмешки.
Да, я помнила эти взгляды, которые она бросала на Рикарда из-под опущенных ресниц и эти ядовитые шепотки с другими служанками за спиной у “бледной хозяйки”.
В голове Галии отложилось: Лина считала себя куда более достойной кандидаткой на место у очага вождя.
Что ж, дурочка, получай и властвуй. Можешь начинать мыть полы в моих бывших покоях в преддверии приезда новых хозяек.
Комнатка, впрочем, была не такой уж и ужасной. Чистая, с небольшим окном, из которого открывался вид не на парадный двор, а на задворки, конюшни и дальние холмы.
“Нижние покои” звучало унизительно, а вот “комната с видом на свободу” — уже куда поэтичнее.
Первым делом я подошла к треснувшему медному тазу, служившему умывальником, чтобы взглянуть на свое новое отражение.
И обомлела.
Из воды на меня смотрело мое же собственное лицо. Не точь-в-точь, конечно, но — основа.
Пепельные, чуть вьющиеся волосы, заплетенные в тусклую, невыразительную косу. Зеленые глаза, точно такие же, как у меня, только без той искорки, которую Коля когда-то называл “бесовской”, а потом — “старческой дурью”.
Черты — мои, но стертые, размытые грустью и каким-то хроническим испугом. Если бы эта девушка в отражении не носила на лице маску жертвы, если бы ее плечи не были ссутулены под невидимым грузом, она была бы… чертовски привлекательна.
Я объективно понимала, глядя на отражение, чем она привлекла Рикарда. Он, наверное, думал, что взял в жены тихую русалку, а получил вымокшего, перепуганного цыпленка.
Ирония судьбы: меня, Галину, всю жизнь пилили за неугомонность, а ее — за чрезмерную тишину. Вселенная определенно где-то сильно перепутала провода.
Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела еще в прошлой жизни.
В памяти тут же всплыл самый теплый и сытный образ в этом ледяном Хельгарде: кухарка Марта.
Полноватая, невысокая женщина с руками, привыкшими к тяжелым котлам, и глазами, в которых жила неиссякаемая доброта. Она единственная не шепталась, не смотрела с жалостью или презрением.
Она просто подкладывала Галюне в тарелку самые вкусные куски и ворчала:
“Кушай, дитя, а то ветром сдует!”, — и вздыхала, когда тарелка убиралась почти нетронутой.
Сердце у Марты было большим, а мозги, подозревала я, — не лишенными житейской хитрости.
Кухня оказалась царством ароматов и благотворного хаоса. Марта, красная от жара печи, орудовала у огромного стола, усеянного овощами.
— Барышня? — ее глаза округлились от удивления, когда я появилась в дверном проеме. Она отложила нож и потерла руки о фартук, делая шаг ко мне. — Ты чего тут? Тебе чего-нибудь принести? Не следует тебе тут, внизу, быть…
— Марта, есть очень хочется, — сказала я максимально просто, садясь на табурет у двери. — Можно я тут посижу? И… если останется что-то с твоего волшебного стола…
Женщина растаяла мгновенно. Через минуту передо мной дымилась тарелка густой похлебки с куском темного, душистого хлеба.
— Ешь, родная, ешь. Видали дела-то какие… — она сокрушенно качала головой, следя, как я с неприличной для Галии скоростью уплетаю обед. — Несправедливо это. Мужики они все такие… им подавай то, чего нет.
— Марта, — начала я осторожно, обмакивая хлеб. — Скажи, а есть ли возможность…
Кухарка сразу насторожилась. Ее добрые глаза стали серьезными. Она оглянулась на дверь, прислушалась к звукам с двора и понизила голос.
— И не думай, дитя. Ой, не думай даже. Земли эти — его. Леса — его. Дороги сторожат его люди. До ближайшего чужого селения — три дня скачки на хорошем коне. А ты и на лошадь-то, поди, не заберешься. Найдет. Ой, как найдет. И тогда…
Она не договорила, но махнула рукой и в этом жесте был весь приговор.
— Но он же будет занят, — не сдавалась я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, бунтарская настырность. — Завтра, сказал, невесты съедутся. Смотрины, конкурсы красоты и хозяйственности. Ему будет не до меня.
— Так-то оно так… — Марта задумалась, потирая подбородок. — Шум-гам будет знатный. Дней на пять, не меньше. Пока всех примет, пока выберет… Но кордоны-то не снимет, дитя. Лучший план — это сидеть тихо, делать, что скажут, и ждать. Авось, новая хозяйка добрее будет, не прогонит.
Ждать. Сидеть тихо. Делать, что скажут. Фраза, от которой меня тошнило в двух жизнях сразу. Я доела похлебку, чувствуя, как сытость и отчаяние ведут в моем желудке неспешную, тягучую битву.
— Спасибо, Марта, — аккуратно взяв кухарку за руку, тихо произнесла я. — Ты всегда так добра ко мне.
— Да что уж… — она смущенно замахала свободной рукой, но глаза ее блеснули от накативших слез.
Я вернулась в свою каморку, легла на жесткую кровать и уставилась в потолок.
План отхода. Какой может быть план отхода из средневековой крепости, если ты — бывшая хозяйка, а ныне — пленница с лицом, которое нельзя спрятать?
Мысли крутились, как белка в колесе, упираясь в один и тот же тупик: всезнание Рикарда и его железную хватку.
За окном стемнело. В Хельгарде затихли дневные звуки, сменившись шорохом ночных стражей да редкими окриками смотровых.
Я уже начала проваливаться в тяжелый, беспокойный сон, как вдруг гениальная мысль озарила мою голову:
“Если я не могу уйти сама, значит, нужно сделать так, чтобы Рикард меня выгнал!”
Глава 4.
Меня выдернули из тяжелого забытья не свет и не птицы за окном, а резкий толчок в плечо и голос, насквозь пропитанный фальшивым сочувствием и злорадством.
— Просыпайся, бывшая хозяйка. Приказ господина Рикарда, — выстрелила Лина, стоя над кроватью со сложенными на груди руками. — Приказал, чтобы ты, как и прочая прислуга, вышла встречать гостей. Подавать, убирать, улыбаться. Хочешь жить внизу — покажи, что можешь быть полезной. Или послушной.
Слова “приказ господина” повисли в сыром воздухе каморки, обжигая сильнее любой пощечины.
“Значит, так? Недостаточно было сослать? Захотелось добить, выставить на всеобщее обозрение, превратить в живую иллюстрацию того, что бывает с непослушными женами? Чистейшее, выверенное унижение.
“Браво, Рикард, — все внутри закипело ледяной, острой яростью. — Настоящий стратег. Уничтожить не только статус, но и последние остатки достоинства. Заставить прислуживать тем, кто приехал занять твое место. Изящно. Подло. По-твоему”.
План “вывести его из себя” вспыхнул новым, более жгучим огнем. Это была уже не просто тактика. Это была война. Тихая, ядовитая, идущая наперекор всему.
Я надела грубый холщовый наряд служанки, чувствуя, как ткань впивается в кожу, будто соткана из колючей проволоки. Я не просто заплела волосы — я намеренно сделала это небрежно, позволив прядям выбиваться, создавая образ не просто жертвы, а затравленной, доведенной до отчаяния женщины.
Двор Хельгарда встретил меня ослепительным, пестрым кошмаром. Шелк, смех, блеск украшений, уверенные взгляды девиц, оценивающих новую территорию.
А я — серая, неопрятная тень среди этого пира тщеславия. Взяв тяжелый поднос с кувшинами, я пошла сквозь толпу, выбирая путь поближе к самым ярким платьям и самым звонким голосам.
— Ой, — начала я, обращаясь к первой же красотке в синем платье, — какой у вас платочек… Красивый… У моего покойного батюшки был такой же… Перед самой смертью… — я сделала паузу, давясь искусственным всхлипом. — Он тогда так мучился…
Девушка отодвинулась от меня, как от прокаженной. А я же перешла к следующей. Поднос у меня слегка дрожал (нарочно, конечно).
— Вам морсу? — проскрипела я жалобно. — Он сегодня… немножко кислый. Потому что я, когда ягоды давила, вспомнила, как мой муж… сказал, что я ничего не умею…
Тут я пустила слезу для верности. Одну, крупную, которая медленно поползла по щеке. Невеста побледнела и отвернулась.
К третьей я подошла уже с полным набором. Шмыгала носом, вздыхала так, что, казалось, вот-вот испущу дух, и на все попытки заговорить со мной отвечала бессвязными тирадами о своей горькой доле, о холодных стенах Хельгарда, о том, как “все здесь такое большое и страшное”.
Я видела, как по двору стал прохаживаться Рикард. Он был облачен в парадный кафтан, принимал гостей, улыбался (ну, как умел — уголок губы дергался).
Но его взгляд все чаще метался в мою сторону. Сначала — недоуменный. Он хмурил брови, словно пытался понять, что я здесь делаю. Потом — раздраженный. Наконец — откровенно грозовой.
Я же разошлась не на шутку. Подошла к группе самых оживленных невест и, подавая им сладости, громко всхлипнула:
— Ой, пирожки… Марта пекла… А у меня никогда не получаются… Он говорит — ты даже тесто замесить не можешь, никакого толку от тебя… — и из моих глаз полились настоящие, искренние слезы — от смеси ярости, бессилия и дикого, искривленного веселья. План работал! — Вы, кстати, взяли с собой теплые носки? В Хельгарде жутко холодно.
Рикард же стоял, беседуя с одной из кандидаток — высокой, статной девушкой с волосами цвета воронова крыла. И на его лице… не было привычной суровой маски. Хотя он по-прежнему бросал в мою сторону недовольно-предупреждающие взгляды.
Он слушал девушку, слегка склонив голову и в его глазах, этих обычно ледяных омутах, которые всплывали в моей голове из воспоминаний Галии, плескалось что-то похожее на внимание. Даже уголок его рта был приподнят. Он говорил с ней почти мягко.
“О, как трогательно, — прошипел внутренний голос, наполняясь кислотным сарказмом. — У горного медведя нашелся ласковый рык для новой, блестящей игрушки. Интересно, ей он тоже сулит покой и достойное партнерство? Пока не надоест ее блеск?”
Это зрелище — его неестественная, подобострастная учтивость — стало последней искрой. Он был не просто жестоким деспотом. Он был лицемером, надевающим маску благородства, когда это выгодно. И эту маску я возненавидела больше, чем его открытый гнев.
Я направилась к ним, нарочно сделав шаг неуверенно, будто споткнувшись. Поднос дрогнул. Капли холодного морса брызнули мне на юбку и — о, прекрасная случайность! — пара алых капель упала на подол ее роскошного платья.
— Ой-ой-ой-оййй! — всхлипнула я не просто жалобно, а надрывно, срывающимся на визг голосом, специально размазывая грязь по своей одежде. — Простите, господин! Простите, светлейшая дева! Я… я все испортила! Я всегда все порчу! Он ведь прав, тысячу раз прав, что от меня одно расстройство!
Я подняла на Рикарда заплаканные глаза, в которые вложила всю свою ярость, всю боль от “его приказа”, прикрытую маской истеричного раскаяния.
— Простите, что своим убожеством ваш праздник омрачаю… Я сейчас исчезну… в темноту… куда мне и дорога…
Девушка в алом платье отпрянула с неподдельным ужасом, глядя то на пятно, то на мое искаженное лицо, будто увидела призрак.
А я поймала взгляд Рикарда. Сначала в нем мелькнуло чистое, неподдельное недоумение. Будто он увидел говорящую лошадь.