Ненужная жена дракона. Тройня, которую он не признал

— Леди Алиана Морвель-Моргрейв, Совет родов признает ваш брак с лордом Рейнаром Моргрейвом расторгнутым.
Голос старейшины прозвучал ровно, почти скучающе, будто речь шла не о живой женщине, а о старой расписке, которую наконец-то нашли время убрать из архива.
Алиана стояла посреди Белого зала и держала ладонь на животе.
Под пальцами было тихо. Слишком тихо.
Еще утром ей казалось, что если она переживет этот день, то после уже переживет все. Она ждала, что Рейнар войдет, остановит советников, опрокинет их холодные слова одним взглядом и скажет хотя бы: «Она моя жена».
Не надо было клятв перед всем родом. Не надо было драконьего пламени, обрушенного на мраморные стены. Не надо было красивой защиты, которой потом будут восхищаться в салонах.
Хватило бы одного слова.
Но ее муж стоял в трех шагах от нее и молчал.
Высокий, темноволосый, с прямой спиной и неподвижным лицом, он казался вырезанным из того же белого камня, что и зал Совета. Только пальцы на рукояти церемониального клинка выдавали: он слышит. Он все слышит.
И все равно молчит.
— Основания? — спросила Алиана.
Ей хотелось, чтобы голос прозвучал твердо. Не вышло. Последнее слово дрогнуло, и где-то справа кто-то тихо усмехнулся.
Она не повернула головы. Не доставит им удовольствия. Не сейчас.
Старейшина Эдвин Карр чуть наклонил голову. Серебряная цепь Совета на его груди блеснула холодно, как лезвие.
— Основания были представлены роду Моргрейвов и подтверждены тремя независимыми печатями.
— Какими печатями?
— Печатью свидетеля, печатью крови и печатью брачной верности.
Зал будто стал уже. Стены подступили ближе, воздух загустел, и Алиана поймала себя на том, что все еще ждет: сейчас Рейнар шагнет вперед.
Он не может поверить в это.
Он же знает.
Он сам целовал ее живот ночью, когда думал, что она спит. Он сам приносил ей теплый отвар, когда ее мутило от запаха жареного мяса. Он сам однажды, неуклюже и почти сердито, положил на подушку крошечную серебряную погремушку в виде драконьего когтя и сказал, не глядя на нее:
— Не для ребенка. Просто в доме такие вещи должны быть.
Он знал.
— Рейнар, — сказала она тихо.
Муж не поднял глаз.
Алиана почувствовала, как в животе болезненно потянуло. Она сильнее прижала ладонь к себе.
— Рейнар, скажи им.
В Белом зале стало так тихо, что слышно было, как трещат свечи в высоких светильниках. На стенах, над длинными рядами кресел, застыли каменные драконы. Их раскрытые пасти смотрели вниз, будто тоже ждали ответа.
Рейнар медленно поднял голову.
И Алиана увидела его глаза.
Не равнодушные.
Страшные.
В них было столько боли, что на одно мгновение она почти простила ему молчание. Почти поверила: он не предает. Его держат. Его ломают изнутри. Его заставляют.
Но рядом с ним стояла леди Илва Моргрейв, его мать, безупречная, холодная, в темном платье с высоким воротником. Она едва заметно коснулась рукава сына двумя пальцами.
Рейнар моргнул.
И снова стал каменным.
— Лорд Моргрейв ознакомлен с доказательствами, — произнес Карр. — Он не оспаривает решение Совета.
Эти слова ударили Алиану не по лицу. Ниже. Глубже. Туда, где еще теплилась глупая надежда.
Она посмотрела на мужа.
— Это правда?
Рейнар молчал.
— Ты не оспариваешь?
На скулах у него заходили желваки.
— Алиана…
Только имя. Хриплое, сдавленное, будто вырванное с кровью.
Но этого было мало.
После всего, что они прожили, после его рук на ее плечах, после ночей, когда он говорил, что род может требовать от него что угодно, кроме нее, — одного имени было мало.
— Ребенок, — сказала она. — Что будет с моим ребенком?
В зале опять прошел шорох. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, вытянул шею, чтобы лучше видеть. Для них это был не суд. Представление. Драконья жена, которую снимают с рода. Беременная женщина, которую сейчас признают грязным пятном на родословной.
Карр даже не посмотрел на ее живот.
— Возможный плод леди Алианы не признается наследником рода Моргрейвов.
— Возможный?
Слово вышло почти беззвучно.
— Происхождение плода вызывает сомнение.
На этот раз Алиана покачнулась.
Не от слабости.
От ярости.
Она вскинула голову и посмотрела прямо на Карра.
— Ложь.
По рядам прошел недовольный шум.
— Леди, — сухо сказал Карр, — вам стоит помнить, где вы находитесь.
— Я нахожусь там, где старики в дорогих цепях называют ложь законом.
Кто-то резко втянул воздух.
Леди Илва подняла брови.
Рейнар сделал шаг.
Один.
Едва заметный.
Но тотчас остановился, словно на его горло набросили невидимую петлю. Его рука дернулась к груди, пальцы судорожно сжались. Алиана заметила это. Заметила и запомнила, потому что боль не убила в ней привычку видеть детали.
Карр тоже заметил. И улыбнулся уголком губ.
— Запишите, — сказал он писцу у правой стены. — Леди Алиана Морвель признает неуважение к Совету.
— Я признаю только одно, — Алиана повернулась к мужу. — Если ты сейчас промолчишь, Рейнар, я больше никогда не стану просить тебя о защите.
Его лицо изменилось.
Не сильно. Чужой человек не увидел бы. Но она была его женой. Пока еще была.
Глаза потемнели, губы дрогнули, и где-то глубоко под человеческой оболочкой шевельнулся дракон. В зале стало жарче. Свечи вытянулись тонкими синими языками.
— Довольно, — сказала леди Илва.
Одного слова хватило, чтобы старейшины задвигались.
К Алиане подошла женщина в серебряной мантии хранительницы печатей.
— Протяните руку.
Алиана не пошевелилась.
Хранительница впервые посмотрела ей в глаза. Не зло. Скорее устало.
— Не сопротивляйтесь. Так будет больнее.
— А если сопротивляться, что-то изменится?
Женщина отвела взгляд.
Вот и ответ.
Алиана сама подняла правую руку.
На запястье светилась брачная печать Моргрейвов — тонкий золотой обруч, вплавленный в кожу. В день свадьбы Рейнар держал ее ладонь так осторожно, будто боялся причинить боль. Печать тогда была теплой, почти живой. Она приняла ее не сразу: вспыхнула, потемнела, а потом вдруг обвила запястье мягким золотым светом.
— Теперь ты под моей защитой, — сказал тогда Рейнар.
Алиана почти усмехнулась.
Как быстро у защиты нашлись условия.
Хранительница положила два пальца на печать и начала шептать слова разрыва.
Боль пришла не сразу.
Сначала стало холодно. Так холодно, будто кто-то выдернул из тела все тепло и оставил вместо крови ледяную воду. Потом золотой обруч раскалился. Кожа под ним вспыхнула. Алиана сжала зубы, но не закричала.
Не перед ними.
Не перед ним.
— От имени рода Моргрейвов, — произнес Карр, — брачная связь признана ошибочной.
Обруч на запястье дрогнул.
— Право супруги на имя рода отозвано.
Золотая линия почернела.
— Право на защиту рода отозвано.
По коже пошли тонкие трещины света.
— Право возможного наследника на имя отозвано.
В животе дернулось.
Алиана резко вдохнула.
Раз.
Ей показалось?
Нет.
Снова.
Два.
Она застыла, забыв о боли.
И вдруг — третье слабое движение, совсем иное, ниже, будто крошечная ладонь толкнула ее изнутри.
Три.
В ушах зашумело.
Три?
Хранительница печатей сбилась с шепота. Ее пальцы дрогнули.
— Что это? — резко спросил Карр.
Алиана прижала свободную руку к животу. Сердце ударило так сильно, что стало больно дышать.
Ребенок был не один.
Их было трое.
От этой мысли мир на миг стал до странности ясным. Белые стены. Лица старейшин. Рейнар, который смотрит на нее так, будто до него тоже дошло что-то страшное. Леди Илва, побледневшая впервые за весь суд. Карр, слишком быстро потерявший улыбку.
Они не знали.
Никто из них не знал.
— Продолжайте, — жестко сказал Карр.
— Но печать… — начала хранительница.
— Продолжайте.
Рейнар шагнул вперед.
— Нет.
Слово прозвучало тихо, но зал вздрогнул.
Алиана повернула голову.
Он смотрел уже не на нее. На Карра.
— Остановите снятие печати.
Старейшина медленно выпрямился.
— Лорд Моргрейв, решение принято.
— Я сказал, остановите.
По мраморному полу скользнула тень. За спиной Рейнара, там, где еще мгновение назад был только белый камень, проступил огненный силуэт крыльев.
Поздно, подумала Алиана.
Горько. Почти спокойно.
Поздно, мой дракон.
Боль взорвалась в запястье.
Печать треснула.
Белый зал исчез в ослепительном свете.
Алиана не поняла, упала она или мир сам рухнул к ее ногам. Она услышала крик. Кажется, свой. Кажется, Рейнара. А может, дракона, которого слишком долго держали на цепи.
Потом была тьма.
Не мягкая, не спасительная. Глухая, чужая, холодная.
В этой тьме кто-то плакал.
Не вслух. Внутри.
«Не дай им…»
Алиана хотела спросить — кому? Что не дать?
Но голоса не было.
«Детей. Спаси детей».
Потом тьма разошлась, и в нее ворвалась другая жизнь.
Дождь по лобовому стеклу. Свет фар. Резкий визг тормозов. Папка с делом, выскользнувшая из рук. Чей-то крик. Удар. Боль в ребрах. Горячая кровь на губах.
Алена Соколова.
Тридцать два года.
Семейный юрист. Москва. Последнее дело — мать, у которой богатый бывший муж пытался забрать ребенка через купленных экспертов и красивые бумажки.
Алена помнила, как сказала коллеге:
— Самое страшное не когда у женщины нет денег. Самое страшное, когда у мужчины есть связи, а у суда нет совести.
А потом была дорога. Мокрый асфальт. Фары.
И вот теперь — снег.
Она открыла глаза.
Над ней было темное небо. Не московское, не городское, а огромное, чужое, с острыми белыми звездами.
Снег падал на лицо, таял на ресницах и губах. Под щекой был камень. Тело болело так, будто ее протащили по лестнице, а потом бросили у ворот.
Алена попыталась вдохнуть и закашлялась.
В горле стоял вкус крови.
Она лежала на земле перед высокими железными воротами. За ними поднимался замок — черный, угловатый, с башнями, похожими на зубы. В окнах горел огонь. Где-то за стенами ревело пламя, кричали люди, звенел металл.
А рядом, прямо на снегу, лежал обломок золотой печати.
Алена подняла руку.
На запястье был ожог в форме разорванного обруча.
Она смотрела на него несколько секунд, пока чужая память не ударила в голову: Белый зал. Совет. Рейнар. Развод. Ребенок без имени. Позор. Боль.
Нет.
Не один ребенок.
Алена резко положила ладонь на живот.
Там было тихо.
— Нет-нет-нет, — прошептала она и попыталась сесть.
Тело не слушалось. Перед глазами поплыли черные круги. Но она все равно уперлась локтем в камень и поднялась на пол-ладони.
— Давайте, малыши, — хрипло сказала она. — Ну же. Хоть кто-нибудь.
Сначала ничего.
Только снег. Холод. Шум за воротами.
Потом — слабый толчок.
Алена замерла.
Второй.
Глаза защипало.
Третий.
Она выдохнула и вдруг рассмеялась. Тихо, болезненно, почти беззвучно. Не от радости даже. От злости, от ужаса, от невозможности происходящего.
— Трое, — прошептала она. — Серьезно?
Ответом стало слабое движение под ладонью.
Чужое тело дрожало. Чужая память жгла изнутри. Но где-то глубоко в ней, под страхом и болью, уже поднималось то самое упрямство, из-за которого Алена Соколова в своей прошлой жизни шла против мужей с деньгами, адвокатов с улыбками и судей, которые заранее знали решение.
Она не понимала этот мир.
Не знала его законов.
Не знала, как выжить беременной женщине, которую только что выгнали из драконьего замка.
Но одно она знала точно.
Если ребенка пытаются вычеркнуть из документов до рождения, значит, кому-то очень нужно, чтобы он не имел прав.
А если детей трое…
Алена медленно повернула голову к воротам.
Там, за железом и камнем, оставался мужчина, который не поверил жене. Род, который отнял имя. Совет, который назвал младенцев сомнительными еще до того, как они увидели свет.
Ее ладонь снова легла на живот.
— Значит, так, — сказала она хрипло. — Сначала мы выживем. Потом найдем еду, крышу и врача. Потом я разберусь, что за бумажки они подписали.
Она сглотнула кровь и улыбнулась сквозь боль.
— А потом, драконы мои дорогие, я объясню вам разницу между законом и подделкой.
Ворота за ее спиной дрогнули.
Алена насторожилась.
Сначала ей показалось, что это ветер. Но нет. За железными створками кто-то бился. Глухо, тяжело, с такой силой, что с каменных столбов посыпался снег.
— Лорд, нельзя! — крикнул кто-то изнутри. — Совет еще не снял ограничение!
Ответом стал рев.
Не человеческий.
Так мог кричать только зверь, которому выжгли сердце и приказали не чувствовать боли.
Алена попятилась бы, если бы могла. Но тело было слишком слабым. Она только сжала живот обеими руками и уставилась на ворота.
Железо вспыхнуло красным.
С той стороны ударили снова.
На миг в щели между створками проступил огонь. И в нем — силуэт мужчины, которого память Алианы узнала раньше, чем разум Алены.
Рейнар.
Он рвался наружу.
К ней.
Поздно.
Алена дернулась, пытаясь подняться. Ноги подогнулись. Она едва не упала лицом в снег, но удержалась на одной руке.
Нет.
Не сейчас.
Она не знала, зачем он идет. Спасать? Возвращать? Добивать чужую милость поздним раскаянием? В любом случае сейчас она была слишком слаба, чтобы позволить ему решать.
За воротами снова взревело пламя.
Алена оглянулась.
Дорога от замка уходила вниз, в темный лес. Где-то вдалеке, у подножия холма, мерцал одинокий фонарь. Может, сторожка. Может, тракт. Может, первая возможность исчезнуть.
Она стиснула зубы и поползла.
Каждое движение отдавалось болью в животе и запястье. Снег забивался под рукава, колени скользили по мерзлой земле, волосы липли к лицу. Но она двигалась. Медленно. Упрямо. Дальше от ворот.
— Еще немного, — шептала она детям, себе, чужой мертвой Алиане, которая оставила ей это тело и эту беду. — Мы не дадим им нас забрать. Слышите? Не дадим.
Позади раздался треск.
Одна створка ворот выгнулась наружу.
Алена обернулась.
В красном разломе железа стоял Рейнар Моргрейв. Лицо бледное, глаза горят золотом, на губах кровь. Его удерживали трое мужчин в черных мундирах, а на груди у него светилась темная клятвенная цепь, впившаяся прямо под кожу.
Он увидел ее.
И весь мир будто замер.
— Алиана! — крикнул он.
В этом крике было столько отчаяния, что сердце чужого тела дернулось к нему.
Но Алена прижала ладонь к животу и заставила себя отвернуться.
— Нет, — прошептала она. — Ты уже сделал выбор.
Она не видела, как он рванулся следом. Не видела, как цепь на его груди вспыхнула черным и ударила его на колени. Не видела, как леди Илва закрыла лицо ладонью, а Эдвин Карр уронил улыбку и впервые посмотрел на заснеженную дорогу с настоящим страхом.
Она только ползла вперед.
К темному лесу.
К неизвестной жизни.
К детям, которых еще никто не имел права назвать незаконными.
У фонаря внизу кто-то появился.
Сгорбленная фигура в старом плаще, с корзиной в руках. Женщина. Пожилая, крепкая, с лицом, обветренным до жесткости.
Она увидела Алиану на снегу и выронила корзину.
— Святые крылья… Девонька!
Алена попыталась ответить, но из горла вышел только хрип.
Старуха подбежала, опустилась рядом и резко втянула воздух, увидев ожог на запястье.
— Моргрейвы, значит, — сказала она уже другим тоном. — Сняли печать с беременной. Проклятые костяные гордецы.
— Помогите, — прошептала Алена. — Детям.
Старуха замерла.
— Детям?
Алена с трудом кивнула.
— Их… трое.
Лицо женщины изменилось.
Не испугалось. Окаменело.
Она быстро оглянулась на замок, потом наклонилась к Алиане и запахнула на ней свой плащ.
— Молчи теперь. Ни слова больше.
— Кто вы?
— Та, кто знает, что делают драконьи роды с детьми, которых не смогли вписать в книгу.
Алена почувствовала, как холод проходит уже не только по коже — глубже.
— И что они делают?
Старуха подняла ее с неожиданной силой.
— Если дети слабые — вычеркивают. Если сильные — забирают. Если слишком сильные…
Она не договорила.
Сверху, от ворот, снова донесся рев. Земля под ногами дрогнула.
Старуха выругалась сквозь зубы.
— Держись за меня, девонька. Если хочешь, чтобы твои трое дожили до утра, нам надо исчезнуть до того, как дракон сорвет клятву.
Алена обвила рукой ее плечи.
— А если сорвет?
Старуха посмотрела на замок, где над башнями уже поднималось черное пламя.
— Тогда он найдет тебя. Но сначала весь род узнает, что отказался не от одного ребенка.
Она потянула Алиану к дороге, прочь от света замка.
Алена в последний раз оглянулась.
За сломанными воротами стоял Рейнар на коленях. Он смотрел на нее так, будто хотел запомнить даже следы ее крови на снегу. Между ними были железо, клятва, ложь и целая жизнь, которую у нее только что отняли.
А под ее ладонью снова дрогнули три маленьких сердца.
Раз.
Два.
Три.
Алена отвернулась.
— Ненужная жена, значит, — прошептала она. — Посмотрим, как вы заговорите, когда узнаете про ненужных наследников.

Глава 2. Трое без имени

Пять лет спустя Алиана проснулась до рассвета.
Не потому, что выспалась. За последние пять лет она вообще плохо помнила, как это — проснуться самой, без тревоги, детского кашля, звона посуды, чужого стука в дверь или внезапного жара, от которого в комнате начинали тлеть занавески.
Сегодня было тихо.
И именно это насторожило сильнее любого крика.
Алиана не открывая глаз прислушалась.
За тонкой стеной сопел Арсен. Ровно, глубоко, по-взрослому сдержанно даже во сне. Он всегда так спал: будто не отдыхал, а нес караул и позволял себе только на время закрыть глаза.
Чуть дальше Мирон что-то пробормотал в подушку. Наверное, спорил с кем-то во сне. Или с самой подушкой. У Мирона и с подушками были сложные отношения, если те лежали недостаточно удобно.
А у самой двери, прямо на старом коврике, свернулась Лея. Опять.
Алиана наконец открыла глаза и повернула голову.
В слабом сером свете, который просачивался в комнату через неплотные ставни, дочь казалась совсем маленькой. Пять лет почти сравняли детей ростом, но Лея все равно выглядела младше братьев: тонкие запястья, мягкие щеки, светлые пряди, выбившиеся из косы. Спала она в обнимку с деревянным драконом, которого Арсен вырезал ей прошлой зимой, и упрямо поджимала ноги, чтобы уместиться на коврике.
— Лея, — тихо позвала Алиана.
Девочка не проснулась.
Алиана осторожно поднялась с кровати, накинула на плечи шаль и подошла к дочери. Присела рядом, убрала волосы с ее лица.
Под пальцами блеснуло серебро.
Не украшение.
Чешуйка.
Маленькая, тонкая, почти прозрачная, у самого виска.
Алиана замерла.
Потом медленно выдохнула, заставляя себя не паниковать раньше времени. Паника не помогала. Паника только делала руки неловкими, а голос резким. Этому она научилась еще в первую зиму, когда у Арсена поднялась драконья горячка и он едва не сжег кровать вместе с одеялом.
Она встала, достала из ящика маленькую жестяную коробку и вернулась к Лее. Внутри лежала мазь с серым корнем, пеплом болотной мяты и каплей ее собственной крови. Старуха Марта, та самая женщина, которая пять лет назад нашла Алиану на снегу у дороги, называла эту мазь «дурью отчаянных матерей».
— Не лечит, — ворчала она. — Только прячет. А все, что спрятано, однажды вылезает наружу в самый паршивый день.
Марта умерла второй весной, успев научить Алиану принимать роды у козы, торговаться с лекарями, отличать настоящий драконий жар от обычной лихорадки и никогда не верить тем, кто слишком красиво говорит о законе.
Последнее Алиана и сама умела.
Она коснулась мазью чешуйки у виска Леи. Серебро померкло, будто ушло под кожу.
Дочь поморщилась во сне.
— Мам, я не брала медовые сухари, — пробормотала она.
— Конечно, не брала, — шепнула Алиана. — Они сами убежали тебе в карман.
Лея улыбнулась, не просыпаясь.
Алиана осторожно подняла ее на руки. За пять лет она привыкла носить детей даже тогда, когда силы заканчивались еще вчера. Переложила дочь на свою кровать, накрыла одеялом и только потом позволила себе прислониться лбом к стене.
Сегодня был праздник Первого огня.
Худший день для чешуек.
Худший день для детских вспышек.
Худший день для города, где каждый торговец, каждая соседка и каждый пьяный мастер считал своим долгом смотреть на чужих детей внимательнее, чем на собственный кошелек.
Алиана могла бы не идти.
Могла бы закрыть ставни, сказать детям, что праздник отменили, испечь им лепешки с яблоками и весь день делать вид, будто им ничего не запрещено.
Но Арсену уже было пять. Мирону и Лее тоже почти пять, хоть родились они с разницей в несколько ударов сердца. Они видели, как другие дети бегают по площади с бумажными драконами, слушали музыку, чувствовали запах жареных орехов и медового теста. Они не спрашивали прямо, потому что слишком рано научились не просить лишнего.
Вот это и убивало сильнее всего.
Дети, которые знают, что их желания могут быть опасны, перестают быть детьми слишком быстро.
— Мам?
Алиана обернулась.
В дверном проеме стоял Арсен. В длинной ночной рубашке, босой, волосы взъерошены, глаза настороженные.
— Что случилось?
Не «доброе утро». Не «можно пить». Не «где Лея». Сразу — что случилось.
Алиана улыбнулась. Мягко. Так, чтобы он поверил, даже если сам уже почти не умел.
— Ничего. Лея опять уснула у двери.
Арсен посмотрел на сестру, потом на жестяную коробку в руке матери.
— Чешуйки?
— Одна. Маленькая.
Он нахмурился.
— Сегодня не надо идти.
В пять лет он говорил так, как другие мужчины говорили в сорок: коротко, твердо, уже решив за всех.
Алиана присела перед ним.
— Мы можем не идти, если ты не хочешь.
Арсен сразу отвел глаза.
Вот оно.
Хочет.
Так сильно хочет, что готов сам отказаться, пока отказ не прозвучал от нее.
— Мирон хотел посмотреть на стеклянных птиц, — сказал он.
— А ты?
— Мне все равно.
— Арсен.
Он молчал.
Алиана взяла его за руку. На пальцах сына кожа была горячее, чем у обычного ребенка. Всегда. Внутри Арсена жило пламя, которое ему приходилось держать на короткой цепи.
— Ты тоже имеешь право хотеть.
Он посмотрел на нее исподлобья.
— Если я захочу, будет хуже.
— Не всегда.
— Почти всегда.
Алиана почувствовала, как неприятно сжалось горло. Иногда ей казалось, что Карр и Совет все-таки добились своего. Они не забрали детей, не вписали в свои книги, не посадили под надзор, но их тень уже лежала на каждом утре в этом доме.
— Сегодня мы пойдем на площадь, — сказала она. — На час. Купим Мирону стеклянную птицу, Лее медовые сухари, тебе…
— Ничего не надо.
— Тебе новый нож для резьбы по дереву.
Арсен дернулся.
Совсем немного.
— Он дорогой.
— Я вчера получила плату за договор мельничихи.
— Ты говорила, что эти деньги на крышу.
— Крыша подождет.
— Она течет.
— Зато не плачет по ночам, что ей никогда ничего не покупают.
Уголок его губ дрогнул.
Почти улыбка. У Арсена это считалось большой победой.
Из соседней комнаты раздался сонный голос:
— Если крыша начнет плакать, я с ней поговорю. У нас много общего.
Мирон появился следом, худой, взъерошенный, с одеялом на плечах, как с мантией королевского советника, которого насильно подняли до завтрака.
— Доброе утро, мой несчастный дом, — сказал он. — Мама, Лея опять спала у двери?
— Да.
— Значит, ночью боялась.
Арсен посмотрел на брата резко.
— Она не говорила.
— Ей не надо говорить. Она сопит по-другому, когда боится.
Лея на кровати открыла один глаз.
— Я не соплю.
— Сопишь.
— Сам сопишь.
— Я дышу с достоинством.
— Ты храпишь как старый кот госпожи Неллы.
— У госпожи Неллы нет кота.
— Был. Он убежал, потому что ты храпел громче.
Мирон возмутился до глубины души и открыл рот для ответа, но Алиана подняла руку.
— Завтрак. Умыться. Потом праздник. У нас один час, и я не собираюсь тратить его на спор о достоинстве храпа.
Лея мгновенно села.
— Мы пойдем?
— Пойдем.
— На площадь?
— На площадь.
— А можно кукольный театр?
— Если успеем.
— А медовые сухари?
— Если кое-кто не таскал их во сне.
Лея прижала деревянного дракона к груди и сделала такие невинные глаза, что Мирон фыркнул.
— У нее лицо преступницы.
— У тебя лицо доносчика, — парировала Лея.
— Я не доносчик, я свидетель.
— Дети, — сказала Алиана.
Все трое замолчали.
Не потому, что испугались. Потому что знали этот тон. Он означал: мать уже на грани, а завтрак еще не начался.
Дом у них был маленький, перекошенный и упрямый, как все, что пережило больше зим, чем могло себе позволить. Две комнаты внизу, чердак, где хранились травы, старые сундуки и бумаги Алианы, крошечная кухня с печью, которую приходилось уговаривать каждое утро. Дом стоял на краю приграничного города Лисса, между лавкой сапожника и мастерской вдовы Берты, чьи пироги могли примирить даже соседей, спорящих из-за забора уже третье поколение.
На вывеске у двери аккуратными буквами было написано:
«Брачные и наследственные бумаги. Проверка договоров. Помощь женщинам без родовой защиты».
Ни имени Моргрейв.
Ни слова «леди».
Ни намека на драконов.
Просто Алиана Морвель.
Женщина с тремя детьми, острым пером и репутацией той, кто умеет находить в договорах то, что другие предпочитали не замечать.
Пока дети ели овсяную кашу с яблоками, Алиана проверила их одежду.
Арсен — темная куртка с высоким воротом, закрывающим шею. На левой ключице у него иногда проступал знак родового огня, похожий на тонкую красную трещину. Сегодня кожа была чистой.
Мирон — манжеты плотно застегнуты. У него на запястьях появлялись черные нити, когда рядом кто-то лгал под клятвой. С этим было сложнее. Ложь в Лиссе встречалась чаще, чем свежая рыба в рыбном ряду.
Лея — волосы заплетены так, чтобы закрывать виски. Под рукавами тонкие повязки с мазью. В кармане — сухая лаванда. Она помогала, если серебряное пламя начинало собираться под кожей.
— Правила, — сказала Алиана, завязывая дочери шарф.
Мирон закатил глаза.
— Не злиться, не пугаться, не показывать огонь, не спорить с пьяными, не отвечать, если кто-то спросит про отца.
— Мирон.
— Что? Я кратко.
Арсен спокойно добавил:
— Держаться рядом. Если толпа — Лея между нами. Если стража — молчать. Если маг — уходим.
Алиана посмотрела на старшего сына.
— Тебе пять лет.
— Ты говоришь это каждый раз, когда я прав.
Лея подняла руку.
— А если будут медовые сухари?
— Тогда покупаем, — сказала Алиана. — Но без пламени.
Дочь кивнула серьезно.
— Без пламени.
Все трое по очереди протянули ей руки. Это был их обычай перед выходом. Алиана коснулась каждого запястья, проверяя температуру, кожу, скрытые знаки. Потом поцеловала каждого в макушку.
— Мы просто семья, которая идет на праздник, — сказала она.
— Мы и есть семья, — тихо ответил Арсен.
Алиана замерла на миг.
— Да, мой хороший. Именно так.
На улице пахло мокрым деревом, дымом и свежим хлебом. Лисс просыпался шумно: ставни хлопали, торговцы ругались, мальчишки тащили к площади бумажных драконов на палках, женщины в теплых платках несли корзины, из пекарни тянуло корицей. Над крышами висели гирлянды красных и золотых лент — в честь Первого огня, праздника, который в драконьих землях отмечали даже те, кто драконов видел только на монетах и гербах.
Для обычных людей это был день ярмарки, сладостей, музыки и гаданий на свечном пламени.
Для драконьих родов — день памяти о первом признании наследника.
Для Алианы — день, когда лучше было бы запереть детей в погребе и молиться, чтобы никто не заметил, как у Леи серебрятся ресницы.
Но Лея шла между братьями, крепко держа их за руки, и смотрела на мир такими сияющими глазами, что Алиана запретила себе жалеть о решении раньше времени.
— Смотрите! — Лея подпрыгнула. — Птицы!
Над площадью кружили стеклянные птицы. Мастер в синем жилете запускал их из раскрытого ящика: тонкие прозрачные фигурки взмывали вверх, ловили солнце и рассыпали по лицам людей разноцветные блики.
Мирон остановился как вкопанный.
— Они не настоящие, — сказал он с подозрением.
— Конечно, не настоящие, — ответил мастер, услышав его. — Настоящие за три медяка не продаются.
— А эти почему летают?
— Маленький наговор на крыльях.
— Покажите.
Мастер засмеялся.
— А ты не слишком мал, чтобы проверять чужую работу?
Мирон посмотрел на него внимательно.
— Вы говорите так, будто боитесь, что я найду ошибку.
Улыбка мастера стала не такой уверенной.
Алиана положила руку сыну на плечо.
— Мирон.
— Я вежливо.
— Ты вежливо угрожаешь взрослому человеку.
— Это лучше, чем невежливо.
Мастер, к счастью, оказался не обидчивым. Он выбрал маленькую птицу из зеленоватого стекла и протянул Мирону.
— Держи, проверяющий. Только не ломай. У нее характер хуже, чем у моей тещи.
Мирон взял птицу обеими руками. Та дрогнула, расправила крылья и села ему на палец. На лице сына мелькнуло такое чистое изумление, что Алиана на секунду увидела в нем обычного ребенка.
Не наследника без имени.
Не мальчика, который слышит ложь.
Просто сына, которому подарили чудо за три медяка.
Она заплатила мастеру и отвернулась, чтобы никто не заметил, как дрогнули губы.
— Мам, — тихо сказал Арсен рядом.
— Что?
Он смотрел не на птицу. На другой край площади.
Там, возле лавки с тканями, стоял незнакомый мужчина в темно-сером дорожном плаще. Высокий, плечистый, с гладко выбритым лицом и слишком чистыми сапогами для человека, который якобы просто пришел на ярмарку. Он не покупал, не улыбался, не смотрел по сторонам.
Он смотрел на Лею.
Алиана почувствовала, как праздник вокруг сразу стал чужим.
— Дети, ко мне, — сказала она спокойно.
Мирон тут же сжал птицу в ладони.
Лея послушно шагнула ближе, но не поняла почему.
— Мам?
— Мы идем за сухарями, — сказала Алиана. — Потом домой.
— Но театр…
— В другой раз.
Лея открыла рот, но Арсен уже взял ее за руку.
— Потом, — сказал он сестре. — Мама сказала.
Дочь насупилась, но спорить не стала.
Алиана повела их через толпу, не ускоряя шаг. Нельзя бежать. Бегут виноватые. Бегут те, кому есть что скрывать.
У нее было что скрывать.
Значит, бежать нельзя тем более.
Серый плащ двинулся следом.
Алиана свернула к ряду с пряностями. Запах перца, сушеной кожуры и копченых трав ударил в нос. Мирон тихо чихнул. Лея зажала нос ладошкой.
— Мам, сухари в другой стороне.
— Я знаю.
— Нас кто-то смотрит? — шепнул Арсен.
Не «кто-то преследует». Не «тот мужчина». Он спрашивал так, чтобы не напугать Лею.
— Возможно.
Мирон обернулся.
— Не надо, — резко сказала Алиана.
— Я просто посмотрю.
— Именно это и не надо.
— Но если он лжет…
— Мирон.
Сын сжал губы.
Они почти дошли до узкого прохода между лавками, который вел к задним улицам, когда на площади раздался детский крик.
Не испуганный. Восторженный.
— Огненные змеи!
Толпа качнулась в другую сторону.
Алиана выругалась про себя.
Каждый год на празднике выступали бродячие фокусники. Каждый год она надеялась, что именно в этот раз они уедут в другой город, сломают повозку, потеряют змей, женятся, утонут в собственном самодовольстве — что угодно.
Не повезло.
Над площадью вспыхнули длинные ленты пламени. Они взвились, скрутились в воздухе, изображая крылатых змей. Люди захлопали. Дети завизжали от восторга.
Лея остановилась.
Алиана сразу почувствовала перемену.
Рука дочери стала горячей.
— Лея, не смотри.
— Они красивые, — прошептала девочка.
— Лея, на меня.
Но дочь уже смотрела на огонь.
В серебристых глазах отражались пляшущие змеи. На виске, под волосами, проступила первая чешуйка. Потом вторая.
Арсен развернулся, закрывая сестру от толпы.
— Лея.
— Я не буду, — сказала она испуганно. — Мам, я правда не буду.
Но страх — худшая вещь для ее дара.
Огонь фокусников взвился выше. Один из пылающих змеев сорвался с палки и пролетел над толпой слишком низко. Люди ахнули. Кто-то толкнул Алиану плечом. Мирон пошатнулся, стеклянная птица выпала у него из руки и разбилась на мостовой.
Лея вскрикнула.
Не из-за птицы.
Из-за мужчины в сером плаще, который появился прямо перед ними.
Теперь Алиана увидела на его воротнике маленький знак: черная чешуя в серебряном круге.
Посланник Совета родов.
— Простите, госпожа, — сказал он вежливо. — Ваши дети?
Мирон побледнел.
Арсен шагнул вперед.
Алиана положила руку ему на плечо и заставила опустить подбородок. Не бросаться. Не сейчас.
— Мои, — сказала она.
Мужчина улыбнулся.
— Интересная семья.
— Обычная.
— О, в Лиссе ничего обычного не бывает.
Он перевел взгляд на Лею.
— Особенно в праздник Первого огня.
Дочь дрожала.
Алиана чувствовала, как под пальцами на плече Арсена собирается жар. Мирон смотрел на посланника снизу вверх, и его губы медленно белели — значит, слышал ложь. Или готовую клятву. Или что-то хуже.
— Мы спешим, — сказала Алиана. — Дайте пройти.
— Конечно.
Но он не отступил.
За спиной Алианы хлопнули люди — фокусник запустил последнюю огненную змею. Та взмыла над площадью и рассыпалась золотыми искрами.
Одна искра упала Лее на рукав.
Обычный ребенок вскрикнул бы и стряхнул.
Лея испугалась.
И ее кровь ответила.
Серебряное пламя вспыхнуло из-под ее ладоней.
Не большое. Не опасное. Только тонкий светлый язык огня, который на миг обвил ее пальцы и поднялся вверх прозрачной спиралью.
Но площадь замолчала.
Такой тишины Алиана не слышала уже пять лет.
Лея всхлипнула и спрятала руки за спину, будто могла вернуть огонь обратно.
— Мам…
Алиана мгновенно опустилась перед ней на колени, закрывая дочь собой.
— Тихо. Дыши. Смотри на меня.
— Я не хотела.
— Я знаю.
— Мам, я не хотела.
— Знаю, родная.
Арсен встал слева. Мирон справа. Оба слишком маленькие, чтобы защищать ее, и слишком упрямые, чтобы отойти.
Посланник Совета больше не улыбался.
Он смотрел на серебряные искры, тающие в воздухе над руками Леи. Смотрел жадно. Почти с восторгом.
— Серебряное пламя памяти, — произнес он тихо.
Алиана поднялась.
— Вы ошиблись.
— Нет. В таких вещах я не ошибаюсь.
— Моя дочь испугалась фокуса. Только и всего.
— Ваша дочь только что показала дар, который встречается исключительно в линиях древних драконьих родов.
По толпе прошел шепот.
Драконья кровь.
Дети.
Серебряное пламя.
Алиана видела, как слова перескакивают с лица на лицо, как глаза становятся круглыми, как люди, которые еще вчера здоровались с ней у пекарни, теперь отступают на шаг.
Страх заразителен.
А чужие дети с опасным даром — удобный повод забыть всю доброту.
— Ваше имя, госпожа? — спросил посланник.
Алиана молчала.
Мирон вдруг сказал:
— Вы уже знаете.
Посланник перевел взгляд на него.
— Что?
— Вы спросили, но уже знаете. Значит, вопрос ложный.
Алиана сжала руку сына.
Поздно.
На лице мужчины появилась новая внимательность.
— Любопытно.
Арсен тихо зарычал.
Не по-детски.
Глубоко, хрипло, так, что ближайшая торговка вскрикнула и прижала к груди корзину.
— Еще и огненный щит, — почти ласково сказал посланник. — Трое?
Алиана почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Он понял.
Не все. Но достаточно.
Ее взгляд метнулся к проходу между лавками. Слишком далеко. Толпа сомкнулась. Люди уже не расходились, они смотрели. Ждали продолжения.
С такими лицами когда-то смотрели на нее в Белом зале.
Посланник достал из внутреннего кармана тонкую пластину черного металла. Провел большим пальцем по краю. На поверхности вспыхнул знак Совета.
— Именем Совета родов я обязан сообщить о выявлении ребенка с незарегистрированным драконьим даром.
— Не обязаны, — сказала Алиана.
— Закон требует.
— Закон много чего требует от женщин и удивительно мало от тех, кто его пишет.
Его глаза сузились.
— Вы говорите опасные вещи.
— Я растила троих детей без родовой защиты пять лет. Ваше «опасно» меня уже не пугает.
Но это была ложь.
Пугало.
Пугало так, что пальцы немели.
Не за себя. За Лею, которая вцепилась в ее юбку. За Мирона, который сейчас обязательно скажет лишнее, если услышит очередную ложь. За Арсена, у которого под кожей уже собирался огонь, а на площади было слишком много сухих лент, дерева и людей.
Посланник приложил пластину к губам.
Алиана шагнула вперед.
— Не смейте.
Он усмехнулся.
— Госпожа, вы не в положении приказывать.
И произнес в металл:
— Обнаружен носитель серебряного пламени. Девочка. Около пяти лет. Возможная связь с древней драконьей линией. При ней двое мальчиков с признаками дара. Мать скрывала детей в Лиссе под именем…
Алиана ударила его по руке.
Не магией. Не оружием. Просто ладонью, резко, точно, как когда-то выбивала у наглого клиента телефон, которым он снимал испуганную женщину у суда.
Пластина вылетела и упала в грязь.
Толпа ахнула.
Посланник медленно повернул к ней лицо.
— Вы только что напали на представителя Совета.
— Нет, — сказала Мирон неожиданно громко. — Она помешала вам солгать.
— Мирон, молчи.
— Он сказал «мать скрывала». Это ложь. Ты нас спасала.
Алиана закрыла глаза на долю секунды.
Господи, сынок.
Мужчина в сером плаще улыбнулся так, что стало холодно.
— Дар истины.
Мирон понял свою ошибку. Побледнел, но подбородок не опустил.
Арсен взял брата за руку.
Лея заплакала беззвучно.
Алиана встала между детьми и посланником.
— Мы уходим.
— Нет.
— Попробуйте остановить.
Он поднял руку.
Из толпы выступили двое городских стражников. Не плохие люди. Алиана знала одного: жена приходила к ней за помощью, когда брат мужа пытался отнять лавку после смерти отца. Он избегал смотреть ей в глаза.
— Простите, госпожа Алиана, — пробормотал он. — Нам приказали.
— Кто?
Стражник кивнул на посланника.
— Советская власть выше городской.
— Конечно, — сказала она. — Выше совести тоже, видимо.
Ему стало стыдно. Но он все равно не отошел.
И тогда над площадью раздался звон.
Тонкий, чистый, будто кто-то ударил по огромному стеклянному колоколу.
Все подняли головы.
На северной дороге, ведущей к столице, вспыхнула линия огня. Сначала маленькая, как закатный отблеск. Потом шире. Ярче. Ленты на крышах затрепетали от горячего ветра.
Посланник Совета побледнел.
Алиана поняла раньше, чем увидела.
Пять лет она представляла этот миг. Ненавидела его заранее. Боялась. Готовилась. Придумывала слова, которые скажет, если он все-таки найдет ее. Отрепетировала сотни вариантов — холодных, гордых, убийственно спокойных.
И забыла все.
Потому что на площадь вошел Рейнар Моргрейв.
Он шел без плаща, в темном дорожном камзоле, запыленном после быстрой езды. За его спиной остановились трое всадников с гербом черного дракона. Лицо у Рейнара было жестким, чужим, старше, чем в ее памяти. На висках появились первые серебряные нити. Под глазами — тени, которые не давал простой недосып.
Но глаза…
Алиана ненавидела себя за то, что узнала их сразу.
Золотой огонь под северным льдом.
Рейнар остановился на краю площади.
Посланник Совета резко поклонился.
— Лорд Моргрейв.
Рейнар не ответил.
Он смотрел не на него.
На Алиану.
Пять лет исчезли плохо. Не сразу. Они стояли между ними — холодные, тяжелые, полные детского жара, долгов, ночей без сна, страха перед каждым стуком. Но под ними все равно было то последнее мгновение у ворот, где он стоял на коленях за железом и кричал ее имя.
Теперь он молчал.
Опять.
Алиана подняла подбородок.
Лея спряталась за ее юбку. Арсен встал перед матерью, маленький, тонкий, с прямой спиной и глазами, слишком похожими на Рейнара. Мирон смотрел на дракона так внимательно, будто пытался услышать ложь еще до слов.
Рейнар перевел взгляд на детей.
Сначала на Арсена.
На черные волосы. На золотистые искры в темных глазах. На стойку, которую никто не учит в пять лет, если в крови нет памяти рода.
Потом на Мирона.
На бледное лицо, сжатые губы, тонкие черные линии, проступившие на запястьях.
Потом на Лею.
Девочка выглянула из-за Алианы. Серебряные искры еще дрожали у нее на пальцах.
Рейнар побледнел.
Не как человек, которому стало дурно.
Как мужчина, который только что увидел перед собой приговор.
— Алиана, — сказал он.
Ее имя прозвучало так, будто пять лет он не имел права произносить его вслух.
Она не ответила.
Рейнар сделал шаг.
Арсен мгновенно вскинул руку. Перед ним вспыхнула тонкая огненная дуга — слабая, неровная, но настоящая.
Толпа вскрикнула.
Рейнар застыл.
Алиана положила ладонь на плечо сына.
— Арсен.
— Он не подойдет, — сказал мальчик.
Голос у него был спокойный. Почти ледяной.
Рейнар смотрел на него, и в его лице что-то ломалось.
— Как тебя зовут? — спросил он тихо.
Арсен не ответил.
За него сказал Мирон:
— А вы пришли снова отказываться?
Площадь замерла.
Рейнар медленно перевел взгляд на второго мальчика.
— Что?
Мирон вышел из-за матери на полшага. Маленький, худой, с разбитой стеклянной птицей в кулаке.
— Я спрашиваю: вы пришли снова отказываться? Чтобы мы зря не стояли.
Алиана закрыла глаза.
На миг ей захотелось прижать сына к себе и одновременно попросить его продолжать, потому что ни одно ее заготовленное слово не ударило бы Рейнара сильнее.
Дракон посмотрел на нее.
— Трое, — сказал он почти беззвучно.
Алиана улыбнулась.
Не тепло. Не мягко.
Так улыбаются женщины, которым уже нечего доказывать.
— Да, лорд Моргрейв. Трое.
Он шагнул было вперед, но остановился сам.
Правильно.
Наконец-то.
— Я не знал, — сказал он.
Мирон дернулся, будто услышал что-то, чего другие не могли.
Алиана заметила.
Рейнар тоже.
Но она не дала ему спросить.
— Конечно, — сказала она. — Вы тогда вообще мало что знали. Особенно когда молчали.
Посланник Совета кашлянул.
— Лорд Моргрейв, согласно закону, дети с незарегистрированными дарами должны быть доставлены в столицу для проверки родового происхождения и безопасности…
Рейнар медленно повернул голову.
— Кто дал вам право трогать их?
— Совет, мой лорд.
— Я спросил не чьим именем вы прикрываетесь. Я спросил, кто дал вам право.
Посланник отступил на полшага.
Алиана смотрела на Рейнара и не позволяла себе верить ни одному движению. Да, сейчас он казался разгневанным. Да, голос стал опасным. Да, пламя дрогнуло в воздухе, и даже праздничные ленты на крышах свернулись от жара.
Но когда-то он тоже казался ее защитой.
А потом Белый зал оказался громче его сердца.
— Эти дети находятся под вниманием Совета, — упрямо сказал посланник. — У девочки серебряное пламя памяти. У мальчика, вероятно, дар истины. У второго…
— У второго есть мать, — перебила Алиана. — Как и у остальных.
Рейнар снова посмотрел на нее.
В его взгляде мелькнуло что-то почти болезненное.
— Алиана…
— Не надо.
— Я искал тебя.
Она тихо рассмеялась.
— Пять лет?
— Да.
— Плохо искал.
— Меня держала клятва.
— Меня держали трое младенцев, жар, голод и страх, что каждый стук в дверь — это ты. Видишь, у каждого были трудности.
Он вздрогнул.
Хорошо.
Пусть.
Впервые за пять лет она могла говорить ему это в лицо.
Лея тихо всхлипнула.
Рейнар мгновенно посмотрел на нее, и в его лице снова появилась та растерянная боль, от которой Алиане стало только злее. Он не имел права смотреть на ее детей так, будто они были чудом, украденным у него. Чудо не украли. От него отказались.
— Как ее зовут? — спросил он.
— Лея, — ответила девочка сама, не выходя из-за матери. — Но вам можно не запоминать.
Рейнар побледнел еще сильнее.
Мирон тихо сказал:
— Она добрая. Я бы не был таким щедрым.
Арсен не сводил с отца глаз.
— Мама, мы домой?
Одно слово — домой — поставило все на место.
Не замок Моргрейвов.
Не родовой зал.
Не право крови.
Дом — маленький перекошенный дом на краю Лисса, где крыша текла, печь капризничала, а дети знали, что их любят без печатей и проверки пламени.
— Домой, — сказала Алиана.
Посланник Совета шагнул вперед.
— До выяснения обстоятельств городская стража не может позволить вам покинуть площадь.
Рейнар повернулся к нему.
— Повторите.
Тот сглотнул.
— Закон…
— Я сказал, повторите.
В воздухе запахло грозой и раскаленным камнем.
Алиана вдруг поняла, что еще немного — и Рейнар сорвется. Не как тогда. Не связанный, не подавленный, не поздний. Сейчас он мог сжечь половину площади, если кто-то протянет руку к детям.
И это тоже было опасно.
Для них.
Для нее.
Для всех.
— Рейнар, — сказала она резко.
Он обернулся.
Она не называла его по имени пять лет. Имя сорвалось само, как старая привычка, которую не добили ни боль, ни злость.
Его лицо изменилось.
Алиана пожалела сразу.
— Убери огонь, — сказала она холодно. — Здесь дети.
Он медленно вдохнул.
Пламя в воздухе стало тише.
Посланник смотрел то на него, то на нее, и Алиана видела, как в его голове складывается новое понимание: лорд Моргрейв слушает изгнанную жену.
Плохо.
Очень плохо.
Такие вещи быстро превращаются в оружие.
— Я провожу вас, — сказал Рейнар.
— Нет.
— Алиана…
— Нет, лорд Моргрейв. Вы не провожаете. Не приказываете. Не решаете. Вы вообще сейчас ничего не делаете без моего согласия.
Арсен чуть заметно выдохнул.
Мирон посмотрел на Рейнара с интересом.
Лея все еще держалась за юбку матери, но плакать перестала.
Рейнар опустил голову.
Не сильно. Не как покорный. Но как мужчина, который впервые за долгое время понял, что власть здесь ничего не значит.
— Хорошо, — сказал он.
Алиана не ожидала, и от этого стало еще хуже.
Она была готова к приказам, угрозам, попытке забрать детей, драконьей ярости. К этому у нее были ответы. А вот к тихому «хорошо» — нет.
— Мы идем домой, — сказала она. — Одни.
— Посланник Совета уже отправил сообщение.
— Не успел полностью.
— Достаточно, чтобы в столице узнали о серебряном пламени.
Алиана сжала зубы.
Рейнар продолжил, осторожно, будто каждое слово могло стать новым ударом:
— Если я уйду сейчас, к вечеру сюда прибудут люди Карра. Не один посланник. Отряд. С предписанием.
— И вы, конечно, предлагаете мне спрятаться за вашей спиной?
— Я предлагаю не дать им забрать детей.
— Вы уже однажды не дали?
Он принял удар молча.
Хорошо принял. Без оправданий.
Это раздражало.
Потому что злиться на того, кто огрызается, проще.
— Мам, — тихо сказал Мирон.
Алиана наклонилась к нему.
— Что?
Он смотрел на Рейнара.
— Он не совсем лжет.
Слова ударили по ней неожиданно.
— Что значит не совсем?
Мирон нахмурился, подбирая объяснение.
— Когда он сказал, что не знал, оно звучало… не пусто. Но не чисто. Как будто в слове дырка.
Рейнар резко побледнел.
Алиана заметила.
— Что вы не договорили? — спросила она.
Он смотрел на Мирона так, словно видел в нем не только сына, но и страшное доказательство.
— Я не помню часть того дня, — сказал Рейнар.
— Удобно.
— Да.
Его ответ сбил ее.
— Удобно, — повторил он глухо. — И это не оправдание.
Мирон тихо выдохнул.
— Вот это чисто.
Алиана не знала, что делать с болью, которая внезапно дернулась в груди.
Не жалость.
Нет.
Скорее злость на мир, где даже правда приходит слишком поздно и не лечит ничего.
Посланник Совета, до этого молчавший, резко поднял пластину из грязи. На ней снова мигнул черный знак.
— Сообщение ушло, — сказал он. — Совет будет ждать детей в столице.
Алиана медленно повернулась к нему.
— Моих детей.
— Незарегистрированных носителей драконьих даров, — поправил он.
Арсен снова зарычал.
Рейнар сделал шаг вперед, но Алиана опередила его.
Она подошла к посланнику сама. Близко. Так, чтобы ему пришлось смотреть ей в глаза.
— Запомните мое имя правильно, раз уж любите сообщения. Алиана Морвель. Мать Арсена, Мирона и Леи. Не хранительница чужой собственности. Не бывшая жена в архивной сноске. Не женщина без прав. Мать. И если Совет хочет поговорить с моими детьми, он сначала будет говорить со мной.
Мужчина усмехнулся.
— Совет говорит с родами, госпожа Морвель. Не с женщинами без имени.
Алиана улыбнулась.
— Вот и начнем с этого. Я отлично умею объяснять старым мужчинам, где они ошиблись в документах.
Она повернулась к детям.
— Домой.
Толпа расступилась.
Не из уважения. Из страха, любопытства и того странного чувства, которое появляется у людей, когда они вдруг понимают: история, о которой будут шептаться завтра, происходит прямо перед ними.
Рейнар не пошел рядом.
Он шел позади.
На расстоянии.
Достаточном, чтобы не казаться хозяином. Достаточном, чтобы его люди прикрывали спину. Достаточном, чтобы Алиана не приказала ему убраться прямо на глазах у всего города.
И недостаточном, чтобы она забыла о его присутствии.
У дома Арсен первым взбежал на крыльцо и встал у двери. Мирон прижал к груди разбитую стеклянную птицу. Лея держалась за руку Алианы и молчала, хотя обычно после ярмарки говорила без остановки.
Алиана достала ключ.
Руки не дрожали.
Она гордилась этим больше, чем хотелось признавать.
— Алиана, — сказал Рейнар за ее спиной.
— Не сейчас.
— Я не уйду из города.
— Ваше право.
— Они придут за детьми.
Она вставила ключ в замок.
— Пусть сначала попробуют пройти через меня.
— И через меня.
Алиана закрыла глаза.
Вот так просто.
Пять лет назад она умоляла его сказать что-то подобное. Сейчас он сказал сам, а ей хотелось ударить его этим запоздалым благородством по лицу.
Она обернулась.
— Нет, Рейнар. Вы не становитесь рядом со мной одним красивым словом. Не после Белого зала.
Он молчал.
— Вы хотите защитить детей? Хорошо. Начните с простого: не называйте их своими, пока они сами не решат, что вы имеете право.
Она открыла дверь.
Лея первая юркнула внутрь. Мирон за ней. Арсен задержался на пороге и посмотрел на Рейнара.
Долго.
Слишком взросло.
— Если вы заставите маму плакать, — сказал он тихо, — я вас подожгу.
Рейнар не улыбнулся.
Не рассердился.
Только опустил голову, принимая угрозу всерьез.
— Справедливо.
Арсен кивнул и вошел в дом.
Алиана уже хотела закрыть дверь, когда Рейнар произнес:
— Их имена не вписаны в родовую книгу.
Она застыла.
— Что?
— Я почувствовал на площади. Пламя крови ответило, но книга молчит.
Алиана медленно повернулась.
— Объясните.
— Если ребенок Моргрейва рождается живым, родовая книга должна знать его имя. Даже если отец мертв. Даже если мать изгнана. Даже если род отказывается признать.
— И?
Взгляд Рейнара стал темнее.
— Арсена, Мирона и Леи в книге нет.
Внутри дома Лея тихо спросила:
— Мам?
Алиана не ответила.
Она смотрела на Рейнара и чувствовала, как холод отступает перед другой, более страшной вещью.
Пониманием.
Пять лет она думала, что детей просто лишили права на род.
Но если родовая книга не видела их вообще…
— Что это значит? — спросила она.
Рейнар медленно произнес:
— Их вычеркнули до рождения.
Алиана сжала край двери так, что побелели пальцы.
— Кто?
— Тот, у кого был доступ к моей крови.
Из кухни донесся звон. Мирон, кажется, уронил чашку.
Лея заплакала.
А Арсен вдруг сказал из темноты дома:
— Значит, он придет снова.
Никто не спросил, откуда мальчик знает.
Потому что в этот момент на улице, далеко за крышами Лисса, ударил колокол городской заставы.
Один раз.
Второй.
Третий.
Сигнал прибытия драконьего отряда.
Рейнар повернул голову к северной дороге.
Алиана, не думая, втянула детей глубже в дом.
На горизонте поднималось черное пламя Совета.
За ними уже пришли.