Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента

Первое, что я почувствовала, — не боль. Запах.

Тяжелый, густой, слишком сладкий. Будто в закрытой комнате раздавили охапку белых цветов, пролили на пол крепкое вино и зачем-то пытались перебить все это ладаном. У больничных палат бывает запах страха, пота, лекарств и плохо выстиранного белья. У операционных — спирта, латекса и металла. У моргов — честности.

А здесь пахло ложью, которую очень старательно нарядили в торжество.

Я открыла глаза не сразу. Сначала попробовала пошевелить пальцами. Получилось. Потом — вдохнуть глубже. В груди неприятно кольнуло, будто корсет перетянул меня пополам. Потом уже я разлепила веки и уставилась в потолок цвета старой кости, расписанный золотыми листьями.

Прекрасно.

Если человек видит над собой такой потолок, а не привычные лампы реанимации, у него есть всего два варианта. Либо он умер с чрезмерно богатым воображением, либо судьба снова решила, что простых способов испортить мне жизнь ей недостаточно.

Я медленно повернула голову.

Комната была огромной. Шторы — тяжелые, винного цвета, в складках темнее засохшей крови. По стенам — резное дерево, темные панели, позолота. Возле камина — ширма, рядом кресло с вышитой спинкой, на столике — серебряный поднос с кувшином, чашкой и белыми цветами, от которых у меня уже начинала болеть голова. В зеркале напротив отражалась постель под балдахином и женщина, лежащая на ней в белом платье, будто ее уложили сюда либо для свадьбы, либо для похорон.

Судя по выражению моего лица в отражении, ближе было ко второму.

Я резко села — и мир качнулся. Под ребрами полоснула болью, виски сдавило, перед глазами на секунду вспыхнули черные искры. Я выругалась сквозь зубы и схватилась за край матраса.

Голос у меня оказался не мой.

Ни хрипотцы, ни привычной низкой жесткости. Чужой голос. Мягче. Моложе. Слишком красивый для моего настроения.

— Госпожа!

Дверь распахнулась с такой скоростью, словно за ней давно ждали именно этого момента. В комнату влетела девушка в темно-сером платье и белом переднике. Молодая, бледная, с круглыми испуганными глазами. Она замерла в шаге от кровати, вцепившись в юбку так, будто я могла укусить.

— Не подходи, — сказала я автоматически.

Она застыла еще сильнее.

Правильно. Люди в испуге часто бывают послушнее, чем в преданности.

Я посмотрела на свои руки.

Тонкие запястья. Светлая кожа. Ногти ухоженные, длиннее, чем я когда-либо себе позволяла. На безымянном пальце правой руки — тонкий след, будто кольцо сняли совсем недавно. Не мозоли хирурга. Не мои руки. Даже в полубреду я знала это слишком ясно.

Память вспыхнула коротко и зло.

Ночная смена. Дежурство, которое затянулось на лишние шесть часов. Мужчина на каталке, сорвавшийся пульс, чей-то крик: «Дефибриллятор!» Белый свет. Чужая кровь на моих перчатках. Резкий удар, будто ток прошел не через него, а через меня. И пустота.

Дальше — вот это.

Платье. Цветы. Золото. Испуганная служанка. И чувство, что я очнулась посреди чужого спектакля в самый неудобный момент.

— Как меня зовут? — спросила я.

Девушка моргнула так часто, что я почти услышала шелест ресниц.

— Госпожа?.. — переспросила она шепотом.

— Меня. Как. Зовут.

Слова я произнесла ровно, но в них все равно прозвенело что-то такое, отчего она побледнела еще сильнее.

— Леди Эстер.

Не я.

Ну хоть честно.

— А тебя?

— Мира.

— Хорошо, Мира. Теперь объясни, почему я лежу в этом наряде так, будто меня сейчас либо выдадут замуж, либо вынесут вперед ногами.

Она вскинула на меня взгляд, полный настоящего, животного ужаса.

Вот это уже было интересно.

— Госпожа… до церемонии осталось меньше часа.

Я молча посмотрела на нее.

Иногда тишина работает лучше любого крика. Человек начинает сам додумывать, что именно ты сейчас с ним сделаешь, и обычно ошибается в худшую для себя сторону.

— До какой церемонии? — уточнила я.

Мира стиснула руки так, что костяшки побелели.

— До вашего брака с лордом Рейнаром Валтером.

Разумеется.

Не могла же я очнуться просто в чужом теле. Нет. Нужно было сразу в теле невесты и желательно за час до свадьбы с человеком, о котором я ничего не знаю.

Я спустила ноги с кровати. Пол оказался ледяным даже через тонкую ткань чулок. Голова еще кружилась, но уже меньше.

— Зеркало, — сказала я.

Мира дернулась, будто не поняла.

— Что, простите?

— Я хочу посмотреть на лицо женщины, за которую меня собираются сегодня выдать.

Она замялась, но спорить не посмела. Я встала сама и дошла до зеркала медленно, контролируя каждый шаг. Тело было слабым, но не разваливалось. Не похоже на длительную горячку. Скорее на истощение, недосып и, возможно, чем-то притупленную реакцию. Походка чуть вязкая, в голове легкий туман, язык сухой. Это я отметила машинально, прежде чем увидела отражение.

Из зеркала на меня смотрела красивая женщина.

И это было почти оскорбительно.

Я привыкла к своему лицу — не кукольному, не мягкому, с прямым носом, усталым взглядом и тем выражением, которое появляется у людей, давно переставших ждать от жизни вежливости. А здесь были высокие скулы, густые темные волосы, глаза светлые, тревожно-серые, рот, которому бы больше подошла насмешка, чем растерянность. Красивая шея. Слишком бледная кожа. И платье невесты, сидящее на этой женщине так, будто ее готовили не к браку, а к выгодной демонстрации.

Я коснулась пальцами щеки. Отражение сделало то же самое.

Чужая.

Но уже моя проблема.

— Кто такая леди Эстер? — спросила я, не отрывая взгляда от зеркала.

Мира молчала слишком долго.

— Та-а-к, — протянула я. — Начнем сначала. Кто она, за кого ее выдают и почему у тебя вид такой, будто ты сейчас сама сбежишь через окно?

— Госпожа Эстер — дальняя родственница покойной леди Валтер… — проговорила она, запинаясь. — Вас привезли сюда три недели назад. Сказали, что брак был решен семьей. Что лорду нужна жена.

— Жена? — переспросила я. — Или сиделка при состоянии, которое не хотят называть вслух?

Мира вскинула голову. В ее глазах мелькнуло нечто быстрое, как игла под ногтем.

Попала.

— Он правда болен? — спросила я.

Она сглотнула.

— Лорд уже давно не выходит из своих покоев.

— Чем болен?

— Никто не говорит прямо.

— А ты видела его?

— Только однажды. Издалека.

— И?

Мира отвела глаза.

— Он был… очень бледный.

Это описание годится и для трупа, и для аристократа, не видевшего солнца. Я сжала переносицу. Внутри уже поднималась знакомая раздраженная собранность — та самая, что помогала мне сохранять голову ясной, когда вокруг орали родственники пациента, начальство требовало отчет, а счет шел на минуты.

Паниковать можно потом. Сейчас нужна информация.

— Кто меня готовил к этой свадьбе? Кто снимал кольцо? Кто давал мне что-то пить?

Мира побледнела так заметно, что я едва не усмехнулась.

— Значит, давали, — сказала я. — Что именно?

— Я… я не знаю названия, госпожа. Настой приносил мастер Орин. Он сказал, что вы слишком волнуетесь и вам нужно успокоиться.

— Мастер Орин — это лекарь?

— Да.

Прекрасно. У нас уже есть местный коллега, которого я заранее не люблю.

Я подошла к столику, взяла кувшин, понюхала воду. Обычная. Потом подняла чашку. На дне оставался едва заметный осадок. Я провела пальцем, поднесла к носу. Горьковатый травяной след, знакомый не до названия, а до класса: седативный сбор с чем-то еще. Не слишком сильным, но достаточным, чтобы сделать женщину сговорчивее и медленнее.

— Давно мне это дают?

— Несколько дней, госпожа.

— А если я откажусь идти к алтарю?

Вопрос был задан почти лениво. Но Мира побледнела так резко, будто ее сейчас ударят.

— Вас все равно поведут, — прошептала она.

Я медленно поставила чашку на стол.

Вот это уже нравилось мне меньше.

— Значит, невеста здесь — это не человек, а часть мебели, которую переставляют в нужный угол?

— Госпожа, тише… — Мира метнулась к двери, будто сами стены могли донести на нас. — Прошу вас, не говорите так. Здесь нельзя.

— Здесь нельзя, — повторила я. — Здесь, я так понимаю, много чего нельзя. Нельзя отказываться. Нельзя задавать вопросы. Нельзя знать, чем болен жених. Нельзя даже не выпить то, чем тебя успокаивают. Очень уютное место.

Я снова посмотрела в зеркало.

Белое платье с тонкой вышивкой по лифу. На вид дорогое, почти невинное. Но корсет стягивал грудную клетку так, будто у этого наряда была отдельная задача — не дать женщине дышать слишком свободно. На шее — тонкая цепочка с маленьким жемчугом. Волосы уложены слишком тщательно. Кто-то правда старался сделать из Эстер красивую картинку.

И все-таки что-то не сходилось.

Если мужчине, который годами не встает с постели, срочно нужна жена — для чего? Для наследства? Для подписи? Для ритуала? Для того, чтобы через месяц она стала молодой вдовой и уже с правом на какое-нибудь имущество, которое легко отобрать обратно? Или наоборот — чтобы все досталось ей на бумаге, а управлять продолжили другие?

Слишком мало данных.

Я взяла со столика серебряный нож для писем и осторожно провела по внутренней стороне запястья. Не раня, а проверяя реакцию. Кожа отозвалась легко. Чувствительность нормальная. Потом оттянула нижнее веко. Слизистая чуть бледная. Недоедание? Потеря крови? Длительный стресс? Язык действительно сухой. Сердце бьется чаще нормы, но не в панике. Организм слабый, но не тяжелобольной.

Значит, на алтарь меня должны были вести не в коме, а просто достаточно смирной.

Очень жаль для них, что я проснулась не вовремя.

— Госпожа… — осторожно позвала Мира.

— Где он?

— Кто?

— Мой будущий муж. Пациент, ради которого меня нарядили в белое. Где его держат?

Она замерла.

— В восточном крыле. Туда вам нельзя до церемонии.

— А после церемонии можно?

— Вы будете обязаны там находиться.

Вот оно.

Жена, которой сначала нельзя видеть жениха, а потом она обязана быть при нем. Не брак. Назначение.

— Он в сознании? — спросила я.

— Иногда.

— Судороги? Лихорадка? Паралич? Потеря речи?

Мира уставилась на меня так, будто я заговорила на языке древних духов.

— Не знаю… иногда у него бывают приступы. И после них в доме все боятся даже говорить громко.

Приступы. Отлично. Уже что-то.

— А возраст?

— Тридцать два, госпожа.

То есть не дряхлый старик, не мальчик. Мужчина в расцвете сил, которого уже давно держат запертым в своих покоях, и семье срочно понадобилась жена. Сюжет пах не трагедией, а расчетом.

Я подошла к окну и раздвинула тяжелую штору.

За стеклом был мрачный двор, мокрый после недавнего дождя. Каменные стены, темные башни, узкие дорожки, по которым сновали слуги. Небо низкое, сизое, как перед грозой. Ни следа веселья, которое обычно сопровождает свадьбу. Ни гостей с лентами. Ни музыки. Ни цветов внизу. Ничего.

Только два человека в черном у арки и карета с гербом — темный зверь на серебре, не то волк, не то какая-то местная дрянь с клыками.

Свадьба, на которую никто не радуется прийти. Обнадеживающе.

— Кто в этом доме главный? — спросила я.

— Сейчас… леди Марвен, тетка лорда.

— А мастер Орин?

— Он живет здесь с тех пор, как лорд слег.

Еще лучше.

Я обернулась к Мире.

— Послушай меня внимательно. С этого момента ты либо говоришь мне правду, либо очень скоро окажешься крайней в доме, где крайних, судя по всему, любят. Поэтому отвечай без красивостей. Леди Эстер хотела этого брака?

Мира закрыла глаза на секунду. Потом еле слышно сказала:

— Нет.

— Она пыталась отказаться?

— Да.

— И что сделали?

— Ей сказали, что это долг семьи. Потом… потом она плакала. Потом мастер Орин велел давать настой.

Я стиснула челюсть.

Не люблю плачущих невест. Не потому что презираю слезы. А потому что слезы почти всегда означают, что рядом есть люди, считающие чужую беспомощность законным удобством.

— Она умерла? — спросила я прямо.

Мира вскинула на меня испуганный взгляд.

— Что?

— Леди Эстер. Настоящая. Она умерла, и я заняла ее тело? Или ты думаешь, я просто ударилась головой и стала задавать слишком умные вопросы?

Комната будто стала тише.

Мира смотрела на меня так, словно не понимала, бояться ей сильнее или начать молиться.

— Я не знаю, что с вами случилось утром, — прошептала она. — Вы потеряли сознание, когда вас затягивали в платье. А потом… потом очнулись уже другой.

— Другой — это какой?

— Вы… перестали бояться.

Я почти усмехнулась.

Вот это, пожалуй, было самым точным диагнозом за утро.

В дверь постучали.

Не робко. Коротко и властно. Так стучат люди, уверенные, что все за этой дверью уже принадлежит им по праву.

Мира вздрогнула.

— Госпожа, это, наверное…

— Открывай.

В комнату вошла женщина лет пятидесяти, сухая, высокая, в черном шелке с темно-фиолетовой вышивкой. Волосы убраны так туго, будто она ненавидела даже возможность беспорядка. Лицо красивое той жесткой породой красоты, которая давно отказалась от тепла как от лишнего расхода. За ней — мужчина в темно-зеленом камзоле, худой, с длинными пальцами и умными усталыми глазами. Лекарь, не сомневалась.

Женщина скользнула по мне взглядом и едва заметно подняла бровь.

— Я рада, что обморок не сорвал нам день, леди Эстер, — сказала она. — Впрочем, вы выглядите… иначе.

— А вы, полагаю, леди Марвен, — ответила я.

Ее удивление длилось долю секунды. Потом лицо снова стало гладким.

— Память к вам вернулась выборочно, как я вижу.

— А у меня было что терять?

Мужчина рядом с ней кашлянул, прикрывая неловкость. Я посмотрела на него.

— Мастер Орин?

— К вашим услугам, миледи.

— Не помню, чтобы просила ваших услуг. Но, судя по запаху в чашке, вы и так были слишком активны.

Мира чуть не уронила взгляд в пол. Леди Марвен застыла. Орин моргнул с тем самым тонким врачебным раздражением, какое появляется у коллег, когда пациент внезапно оказывается не совсем идиотом.

— Вы были очень взволнованы, — мягко сказал он. — Я лишь хотел облегчить ваше состояние.

— Правда? — спросила я. — Тогда в следующий раз, прежде чем облегчать мое состояние, хотя бы предупреждайте, чем именно пытаетесь сделать меня удобнее.

Леди Марвен сделала шаг вперед.

— Думаю, достаточно, — произнесла она сухо. — Сегодня день, когда вам следует помнить о своей роли, а не позволять себе капризы.

Я повернулась к ней полностью.

— Каприз — это когда женщина требует другой букет. А когда женщину без ее воли ведут к постели мужчины, которого она даже не видела, это уже не каприз, леди Марвен. Это схема.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как в камине треснули поленья.

Орин опустил глаза первым. Не из стыда, конечно. Из расчета. Такие люди всегда сначала считают, сколько стоит следующая фраза.

Леди Марвен улыбнулась. Очень слегка. Очень холодно.

— Вам не повредит помнить, — сказала она, — что этот брак спасает ваше будущее.

— От чего именно? — спросила я. — От свободы?

Она не ответила.

А я получила ответ и без слов.

— Через сорок минут начнется церемония, — продолжила она. — Лорд Рейнар будет ждать в малом храме. Вам остается только достойно выполнить то, что решено старшими.

— Он сам это решал? — спросила я.

— Лорд болен.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вам необходим.

Я усмехнулась.

— Как удобно. Когда мужчина при смерти, за него говорят все, кому выгодно, чтобы он молчал дальше.

Теперь Орин посмотрел на меня внимательнее. Уже не как на нервную невесту. Как на проблему.

Прекрасно. Я любила ясность.

— Миледи, — сказал он мягче прежнего, — сильные эмоции перед церемонией могут навредить вашему состоянию. Я бы советовал выпить еще несколько капель успокоительного.

— А я бы советовала вам сначала выпить это самому, — ответила я. — Чтобы доказать мне безопасность состава.

Мира едва заметно втянула воздух. Леди Марвен смотрела так, будто мысленно уже выбирала, чем меня наказывать после церемонии. Но я не отвела взгляда.

Пусть запомнят сразу: я не вещь, которую можно поставить в нужный угол и прикрыть кружевом.

— Готовьте госпожу, — бросила леди Марвен Мире. — И проследите, чтобы больше не было сцен.

Она развернулась так резко, что юбка зашуршала по ковру, как сухая трава перед пожаром. Орин задержался на секунду.

— Вы многого не понимаете, миледи, — сказал он тихо.

— Это поправимо, — ответила я. — А вот ваше лицо, если вы еще раз попытаетесь меня одурманить без спроса, может уже не повезти.

Он ушел молча.

Дверь закрылась.

Мира смотрела на меня почти с ужасом.

— Госпожа… зачем вы так?

Я снова подошла к окну.

Во дворе мужчины в черном уже двигались к боковой лестнице. На одной из верхних галерей мелькнула тень — высокий силуэт, который тут же исчез. Слишком быстро, чтобы я успела разглядеть.

— Потому что, Мира, — сказала я, не оборачиваясь, — если меня ведут замуж за умирающего, о болезни которого все говорят шепотом, а лекарь поит меня дрянью, чтобы я не задавала вопросов, значит, здесь давно привыкли, что женщины молчат. А я сегодня проснулась очень неудачной женщиной для такого дома.

Она ничего не ответила.

Я положила ладонь на холодное стекло и впервые позволила себе выдохнуть глубже.

Страха не было. Было другое.

Злость. Собранность. Профессиональный азарт, от которого у нормальных людей портится характер, а у врачей иногда спасаются те, кого уже списали.

Меня собирались отвести к мужчине, которого весь дом считал почти мертвым. Меня нарядили так, будто белый цвет способен превратить насилие в традицию. Меня хотели сделать тихой, растерянной и благодарной за то, что мне вообще позволили остаться в живых внутри чужой судьбы.

Не повезло.

Я поправила рукав, посмотрела в зеркало на свое новое лицо и спокойно сказала:

— Ну что ж. Посмотрим, кого именно они там приготовили мне в мужья.

И почему-то именно в этот момент я впервые ясно поняла: самое опасное в этой свадьбе — не то, что жених может умереть.

Самое опасное — что он, возможно, еще способен выжить.

Глава 2. Мне надели кольцо раньше, чем объяснили, зачем я здесь нужна

Мира затягивала на мне перчатки с таким видом, будто готовила не невесту, а жертву к ритуалу, в котором приличным людям лучше не участвовать даже взглядом. Я не мешала. Когда человек боится, он либо врет слишком много, либо проговаривается на мелочах. Мне сейчас были полезны оба варианта.

— Кто будет в храме? — спросила я, пока она поправляла кружево на рукаве.

— Немногие, госпожа. Леди Марвен. Мастер Орин. Управляющий. Два свидетеля от дома. И священник.

— Семья жениха не любит шумных праздников?

Мира опустила глаза.

— Когда лорд заболел, в доме перестали любить многое.

— А семья невесты?

Она замялась.

— Никто не приехал.

Я усмехнулась.

— Как трогательно. Продали — и даже провожать не стали.

Мира вздрогнула, но не возразила. Значит, попала и здесь.

Она закрепила в волосах тонкую жемчужную шпильку и отступила на шаг. В зеркале отражалась женщина, которую старательно превратили в торжественную ложь: белое платье, бледное лицо, светлые глаза, слишком спокойный рот. Снаружи — невеста. Внутри — врач, которой очень не нравилось, что ее ведут к пациенту без анамнеза.

— У Эстер были подруги? — спросила я.

— Нет, госпожа.

— Любовник? Тайная надежда? План побега?

Мира так испуганно уставилась на меня, что я почти пожалела девочку. Почти.

— Простите, я не знаю.

— А письма? Она кому-нибудь писала?

— Все, что приходило, забирала леди Марвен. Говорила, что передаст сама.

Вот и еще один штрих к этой уютной семейной картине. Если женщине контролируют даже переписку, дело давно пахнет не заботой, а хозяйским поводком.

Я взяла со столика тонкую вуаль, повертела в пальцах и положила обратно.

— Это надевать не буду.

— Но так положено…

— Тем более. Я и так здесь единственный человек, которого никто ни о чем не спросил. Не хочу еще и смотреть на свою свадьбу через кружево.

Снизу ударил глухой звук колокола. Один. Два. Медленно, будто дом заранее отмерял кому-то последние минуты.

Мира побледнела.

— Пора, госпожа.

— Разумеется. Такие вещи всегда приходят вовремя, в отличие от здравого смысла.

Она открыла дверь. В коридоре уже ждали двое лакеев в черном и пожилая женщина с кислым лицом, явно поставленная сюда следить, чтобы невеста не решила внезапно обзавестись собственной волей. Я оглядела ее с головы до ног и спокойно сказала:

— Если кто-то собирается хватать меня под локоть, заранее предупреждаю: сломаю палец.

Пожилая женщина поджала губы. Один из лакеев кашлянул, пряча смешок. Уже хорошо. Даже в доме, где все ходят как на похоронах, кто-то еще способен оценить интонацию.

Меня повели по длинному коридору, где на стенах висели портреты людей с одинаково тяжелыми лицами. Род Валтеров, судя по всему, веками совершенствовал искусство смотреть так, будто весь мир задолжал ему покой, деньги и послушание. Мужчины — в темных мундирах и бархате, женщины — с холодными шеями и глазами, которыми удобно одобрять казни. Несколько портретов были затянуты траурной лентой. Один, женский, заставил меня сбавить шаг.

Молодая темноволосая женщина в серебристом платье сидела в кресле, положив ладонь на подлокотник так, словно устала даже от собственной грации. Лицо красивое, но не нежное. Взгляд прямой, почти упрямый. Подпись внизу я прочитать не успела — пожилая надзирательница тут же подалась ко мне.

— Не стоит задерживаться, миледи.

— А это кто? — спросила я.

— Первая леди Валтер.

— Покойная?

— Да.

— Умерла тоже очень вовремя?

Женщина побледнела так быстро, словно я ткнула пальцем в открытую рану. Значит, снова не мимо.

— Идемте, миледи, — процедила она.

Мы спустились по широкой лестнице, где даже шаги звучали приглушенно, будто дом не любил лишнего шума. Внизу пахло воском, влажным камнем и тем же тяжелым цветочным духом, который преследовал меня с пробуждения. Я уже начала его ненавидеть. Запах, которым пытаются замазать правду, рано или поздно впитывается в стены.

Малый храм располагался в боковом крыле. Не отдельное светлое помещение для радости, а тесный каменный зал с узкими окнами и серым полом, по которому тянулись темные полосы старого узора. Свечей было много, но они не делали это место теплее. Скорее наоборот. Свет здесь казался чем-то вроде свидетельства: мы все видим, что происходит, и все равно молчим.