Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента
- -
- 100%
- +
У алтаря уже стояли те, кого перечислила Мира. Леди Марвен — в черном, как дурная мысль. Орин — в темно-зеленом, с лицом человека, который заранее хочет оказаться правым. Священник — сухой, почти прозрачный старик с длинными пальцами. Управляющий — невысокий, плотный, с осторожными глазами человека, пережившего слишком много чужих скандалов. И двое мужчин у стены — свидетели, судя по безразличным лицам, привыкшие подпирать собой любую церемонию, пока она выгодна дому.
Я обвела храм взглядом и только потом увидела его.
Лорд Рейнар Валтер сидел не у алтаря, а в кресле с высокой спинкой, поставленном чуть в стороне, будто и здесь ему отвели место между жизнью и мебелью. Первой я заметила руку — длинную, слишком неподвижную, лежащую на темном подлокотнике. Потом лицо.
Мира сказала правду только в той части, где не хватило слов.
Он не был похож на человека, которого вот-вот похоронят. Такие лица не умирают тихо. Они либо выживают назло, либо забирают с собой тех, кто пытался их списать.
Темные волосы, слишком длинные для человека, давно прикованного к комнате. Резкие скулы. Бледная кожа, но не меловая, а натянутая поверх злой выносливости. Губы жесткие. На виске — едва заметная жилка. И глаза.
Вот глаза были живыми.
Не затуманенными. Не слабыми. Не больными в том смысле, который мне пытались продать. Усталые, да. Опасные, безусловно. И до отвращения ясные. Они поднялись на меня, как нож, который долго лежал под водой, но не заржавел.
Я остановилась.
Он тоже смотрел молча.
Между нами было шагов десять. И все эти десять шагов вдруг стали единственным честным пространством в доме, где лгали все, кроме человека в кресле и меня.
— Миледи, — одними губами напомнила надзирательница.
Я двинулась вперед.
Если они рассчитывали увидеть трепещущую невесту у смертного ложа, им стоило подобрать для этой роли кого-нибудь посговорчивее. Я подошла почти вплотную, остановилась и только тогда позволила себе рассмотреть его как врач.
Худой. Но не истощенный до края. Тень под глазами глубокая, губы сухие, дыхание ровное, без хрипов. Зрачки нормальные. Кожа бледная, но без желтушности. На правой руке, ближе к запястью, следы старых уколов. На шее под воротником — тонкая синеватая линия вены, слишком заметная для человека, которого «бережно лечат» и кормят правильно. Слабость — да. Разрушение — не такое, какое бывает естественным.
Он видел, что я смотрю не как невеста.
И это ему не понравилось.
— Вы и есть мое утешение на случай смерти? — спросил он хрипло, но внятно.
В храме стало тихо так быстро, словно кто-то задушил звук руками.
Я медленно перевела взгляд с его запястья на лицо.
— Сначала хотела спросить, вы и есть мой жених, — ответила я. — Но, судя по интонации, с ясностью сознания у вас неожиданно лучше, чем всем вокруг было удобно.
Управляющий кашлянул. Один из свидетелей отвернулся. Леди Марвен застыла каменной статуей. Орин смотрел уже не на меня — на Рейнара. Проверял. Боялся. Считал.
А вот сам лорд чуть сощурился.
— Кто вас прислал? — спросил он.
— Судя по платью, целая группа людей с дурным вкусом и очень большими планами на ваше будущее.
Священник нервно переложил книгу из руки в руку.
— Милорд, миледи, — пробормотал он, — церемония…
— Церемония подождет, — сказал Рейнар, не отрывая от меня взгляда. — Я спросил: кто вас прислал?
У него был голос человека, привыкшего приказывать даже с края пропасти. Не истеричный, не слабый. Сдержанный так плотно, что злость в нем почти звенела.
— Я бы с удовольствием ответила, если бы мне самой кто-нибудь это объяснил, — сказала я. — Пока вводные такие: очнулась час назад. В чужом теле. В платье невесты. С седативным осадком на дне чашки. И с очень интересным пациентом в финале маршрута.
У священника дрогнула рука. Мира у двери, кажется, перестала дышать. Леди Марвен шагнула вперед.
— Достаточно, — произнесла она. — Лорд нездоров, и ему вредны подобные разговоры.
— Зато вам, как я вижу, вредно все, что похоже на правду, — ответила я не оборачиваясь.
— Миледи, вы забываетесь.
— Нет. Это в этом доме слишком многие привыкли, что женщины рядом забывают себя сами.
Рейнар коротко усмехнулся. Почти незаметно. Но я увидела.
И Марвен тоже.
Вот это ей совсем не понравилось.
— Начинайте, отец Стефан, — холодно велела она. — Лорд устал.
Священник поспешно открыл книгу. Я стояла рядом с креслом, и мне впервые по-настоящему захотелось перевернуть весь этот алтарь к черту. Не из нежности к мужчине, которого я видела первый раз в жизни. Из профессионального бешенства. Потому что они устроили церемонию так, будто он не человек, а печать на семейной бумаге. Потому что меня притащили сюда как прокладку между чужой выгодой и чужой смертью. Потому что все вокруг надеялись на послушный сценарий.
Я ненавижу чужие сценарии, если меня забывают предупредить о роли.
— Прежде чем мы продолжим, — сказала я громко, — я хочу знать: лорд дает согласие сам?
Священник побледнел. Марвен медленно повернулась ко мне, будто прикидывала, как удобнее будет закопать меня на заднем дворе.
— Это неприлично, — процедила она.
— Неприлично — делать вид, что человек согласен, если за него все говорят родственники и лекарь.
— Вы переходите границы.
— А вы, судя по всему, давно их продали.
Орин шагнул ближе.
— Миледи, сейчас не время для вспышек. Ваше состояние…
— Мое состояние? — я наконец посмотрела на него. — Моему состоянию мешают только два фактора: ваш настой и ваше лицо.
На этот раз смешок сорвался уже у второго свидетеля. Он тут же прикрыл рот, но поздно. В храме впервые появилась жизнь — кривая, опасная, но живая. Марвен бросила на него взгляд, от которого молоко должно было сворачиваться прямо в желудке.
Рейнар по-прежнему смотрел только на меня.
— Вы врач, — сказал он вдруг.
Это не был вопрос.
Я чуть повернула голову.
— А вы не так беспомощны, как им хотелось бы.
Между нами словно натянулась новая нить. Не доверие. До него было далеко. Скорее быстрое узнавание чужого сопротивления. Он услышал во мне не испуганную невесту. Я увидела в нем не умирающий груз для удобной вдовы.
— Я даю согласие сам, — произнес Рейнар, все еще глядя на меня. — Этого достаточно?
Нет, подумала я. Для меня недостаточно вообще ничего из происходящего. Но вслух сказала другое:
— Для начала — да.
Священник закивал так быстро, будто ему пообещали оставить голову на плечах. Он заговорил — о союзе, доме, долге, милости богов, — но я слушала вполуха. Вместо слов отмечала детали.
На левой манжете Рейнара — след свежего пятна, будто разлили что-то темное и торопливо замыли. На указательном пальце — тонкий белый шрам. На шее, под жестким воротом рубашки, едва заметная пульсация. Он уставал держать спину прямо, но держал. Не хотел давать им ни одного лишнего признака слабости. Я знала такой тип пациентов. Самые неудобные. Самые живучие.
Когда священник велел подать кольца, их вынесли на черной подушке. Красиво. Торжественно. Как будто это не сделка при посторонних, а союз двух людей, которым просто не терпится провести вместе остаток жизни.
— Милорд, — сказал священник, — если угодно…
Рейнар протянул руку. Пальцы чуть дрогнули, но не от страха — от усилия. Я вдруг ясно увидела, как дорого ему обходится даже это движение. Не театрально дорого. По-настоящему.
Кольцо было холодным. Тяжелым. Из темного золота, с узкой гравировкой по ободу. Он поднял на меня взгляд.
— Если сейчас скажете бежать, — тихо произнес он, так, чтобы услышала только я, — я даже попробую встать.
Я посмотрела на него в ответ.
— Если сейчас скажу правду, ваш дом рухнет раньше, чем вы дойдете до двери.
В его глазах мелькнуло что-то очень похожее на мрачное удовлетворение.
— Тогда не портите им удовольствие слишком рано, миледи.
И надел мне кольцо.
Металл сомкнулся на пальце так плотно, будто ждал именно этого жеста. По коже прошел короткий, почти незаметный жар. Не магический фейерверк, не гром с небес. Просто очень неприятное ощущение, будто что-то в этом доме наконец щелкнуло на нужное место.
Я взяла второе кольцо.
Его рука оказалась холоднее, чем я ожидала. Не мертвенно, а так, как бывает у людей, чье тело долго живет в режиме экономии. Пульс под кожей чувствовался отчетливо. Слишком отчетливо для человека, которому пытаются продать образ почти покойника.
Я надела кольцо ему на палец.
В эту секунду он едва заметно сжал мою руку.
Не ласково. Не благодарно. Предупреждающе.
Я поняла правильно: здесь нельзя никому верить.
— По праву дома и под небесным свидетельством, — затараторил священник, — объявляю вас супругами.
Никто не захлопал. Никто не улыбнулся. Даже свечи, кажется, горели с выражением усталого неодобрения.
Леди Марвен первой нарушила тишину:
— Церемония окончена. Миледи сопроводят в восточное крыло. Отныне ваш долг — быть при муже.
— Какой неожиданно ласковый способ сказать «не отходить от пациента», — заметила я.
— Вы жена, — холодно сказала она.
— Я врач.
— Здесь это не имеет значения.
— Для вас — возможно.
Я повернулась к креслу Рейнара.
— Вы можете идти сами?
Вопрос был простым. Честным. И потому снова вызвал в храме ту неприятную паузу, в которой правда успевает показать зубы.
Рейнар ответил тоже честно:
— Если очень нужно кого-то разочаровать — да.
— Отлично, — сказала я. — Тогда предлагаю начать семейную жизнь с малого. Давайте посмотрим, кто из нас двоих хуже переносит этот фарс.
Один из свидетелей снова кашлянул, давясь смехом. Управляющий быстро опустил голову. Даже священник на секунду прикрыл глаза, словно мысленно просил своих богов больше не ставить его на такие церемонии.
Марвен подошла слишком близко.
— Помните свое место, миледи.
Я посмотрела на нее сверху вниз — не по росту, а по настроению.
— В данный момент, леди Марвен, мое место рядом с вашим племянником. И, судя по лицам вокруг, именно это вас бесит больше всего.
Ее пальцы дрогнули. Значит, опять в цель.
К креслу уже шагнули двое слуг, но Рейнар едва заметно повернул голову, и оба остановились. Один взгляд — и люди, привыкшие таскать его как часть обстановки, замерли. Полезное наблюдение.
Он поднялся сам.
Медленно. Очень медленно. Я видела, как напряжена каждая мышца, как злится его тело на сам факт движения. Как на секунду темнеет взгляд. Как правая нога отзывается хуже левой. Но он встал.
И весь храм будто тоже встал на дыбы.
Марвен побелела. Орин сделал полшага вперед и тут же остановился. Священник сжал книгу. Слуги у двери опустили глаза.
Вот теперь я поняла все окончательно.
Они не просто боялись его смерти.
Они боялись дня, когда он начнет вставать без разрешения.
Рейнар стоял, опираясь одной рукой на спинку кресла. Высокий. Слишком худой, чтобы казаться полностью здоровым, и слишком живой, чтобы дальше играть роль умирающего украшения рода. Он бросил на тетку один короткий взгляд.
— Восточное крыло, — сказал он. — Моей жене, полагаю, туда теперь можно.
Это прозвучало почти как удар.
Марвен медленно кивнула. Улыбнуться она даже не пыталась.
— Разумеется, милорд.
Милорд.
Не «бедный мальчик». Не «больной». Не «ему тяжело». Когда он встал, титул вернулся в ее голос быстрее, чем кровь в лицо.
Я запомнила.
Рейнар повернулся ко мне.
— Вы идете, миледи?
— Я же сказала, — ответила я. — Я уже слишком далеко зашла, чтобы бросить интересный случай.
На этот раз усмешка в его глазах была явной. Очень короткой. Очень злой. Но живой.
Мы двинулись к выходу медленно. Я шла рядом, не подхватывая его под руку без спроса. Он не просил помощи, а я не навязываю ее тем, кто еще держится на злости. Это базовое уважение к тяжелым пациентам и опасным мужчинам.
У самой двери он сказал почти шепотом:
— Если вы правда не знаете, зачем вас сюда притащили, советую начать бояться.
Я не повернула головы.
— Поздно. Я уже начала злиться.
— Это еще хуже.
— Для кого?
Он посмотрел на меня искоса.
— Пока не понял.
Мы вышли из храма в длинную галерею, где окна тянулись узкими прорезями вдоль стены. Свет был серый, холодный, и на каменном полу наши тени казались чужими. Позади оставались свечи, алтарь, тетка, лекарь и вся их аккуратно сшитая ложь. Впереди было восточное крыло и комната человека, на которого я теперь имела формальное право смотреть без разрешения.
Удобно.
Очень удобно.
Я опустила взгляд на кольцо на своей руке. Темное золото. Чужой герб. Чужой брак. Чужая жизнь, которую мне всучили без инструкции.
Мне надели кольцо раньше, чем объяснили, зачем я здесь нужна.
И, похоже, это была их первая серьезная ошибка.
Глава 3. Врач во мне раньше увидела схему лечения, чем лицо собственного мужа
Восточное крыло встретило нас не тишиной, а той особой приглушенностью, в которой живут дома, давно привыкшие к тяжелой болезни. Здесь даже воздух был другим — прохладнее, суше, с легким привкусом трав, воска и чего-то металлического, едва уловимого. Не кровь. Не совсем. Скорее след долгого лечения, которое слишком часто проходило рядом с закрытыми дверями.
Рейнар шел медленно, но сам. Я слышала, как за нами на расстоянии держатся слуги, слишком хорошо обученные, чтобы навязывать помощь без приказа, и слишком любопытные, чтобы уйти совсем. Меня это устраивало. Лишние уши иногда полезнее лишних союзников: при них люди осторожнее лгут.
Галерея тянулась вдоль внутреннего двора. Слева — высокие окна, справа — двери, почти все запертые. На полу темный ковер, скрывающий звук шагов. На стенах — бра с закрытыми плафонами, дающими матовый, неживой свет. Не крыло больного. Крыло человека, которого держат отдельно и под наблюдением.
— Уютно, — сказала я. — Почти как в хорошем частном отделении. Только меньше честности.
Рейнар не сбавил шага.
— Вы всегда разговариваете, когда нервничаете?
— Нет. Только когда кто-то слишком старательно пытается делать вид, будто все в порядке.
— А сейчас не в порядке?
— Меня выдали замуж меньше часа назад за мужчину, которого я впервые увидела у алтаря. Ваша семья боится не вашей смерти, а вашего выздоровления. Ваш лекарь поил меня чем-то, чтобы я была посговорчивее. Так что нет, милорд. Не в порядке.
Он коротко усмехнулся. Без веселья.
— Милорд.
— Вам не нравится?
— Мне не нравится, когда люди, которых я вижу впервые, делают вид, будто уже знают, как ко мне обращаться.
— Хорошо. Тогда как мне вас называть? Рейнар? Пациент? Главная причина, по которой этот дом пахнет заговором?
Он бросил на меня быстрый взгляд. В нем мелькнуло почти любопытство.
— Для человека, который якобы ничего не знает, вы слишком быстро освоились.
— Для человека, которого якобы еле держат в живых, вы слишком бодро огрызаетесь.
На этот раз он не усмехнулся. Но и не обиделся. Уже прогресс.
В конце галереи двое слуг распахнули перед нами тяжелые двери. Я вошла вслед за Рейнаром — и сразу поняла, что здесь лгали так же тщательно, как в храме.
Комната была большой, темной, с высоким потолком и двумя узкими окнами, завешанными плотными шторами. У дальней стены — широкая кровать с резным изголовьем. Слева — камин, сейчас почти прогоревший. Справа — письменный стол, запертый шкаф, еще один столик, явно медицинский: на нем под белой салфеткой угадывались стеклянные флаконы, коробочки, металлический лоток. Возле кровати — ширма, кувшин с водой, таз для умывания, кресло, в котором, вероятно, ночевали сиделки или дежурные слуги. Слишком много предметов, связанных с уходом. Слишком мало — с жизнью мужчины тридцати двух лет.
Но главное было не это.
Пахло неправильно.
Не умирающим человеком. Не тяжелой инфекцией. Не разложением тканей. Не гниющей легочной мокротой, не печеночной сладостью, не почечной аммиачной тенью. Здесь пахло успокаивающими настоями, крепким вином, чистым бельем и препаратом на основе горькой коры — знакомым мне по старому миру только по общему типу воздействия. Еще — слабым запахом масла, которым иногда растирают мышцы лежачим больным. И все.
Я остановилась посреди комнаты.
— Что? — спросил Рейнар.
— Думаю, где именно здесь прячут вашу красивую легенду о смертельно больном хозяине.
Он медленно обернулся ко мне. Стояние давалось ему тяжело, это было видно уже без всякой магии и большого ума. Но тяжесть еще не равна безнадежности.
— Вы удивитесь, миледи, — сказал он холодно, — но я действительно болен.
— Не сомневаюсь. Я сомневаюсь в другом. В том, что вам дают шанс поправиться.
Двери за нами закрылись. Слуги остались снаружи. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в полутемной комнате, где теперь не было ни тетки, ни священника, ни лекаря, ни публики. Только мужчина, которого слишком долго держали между постелью и титулом, и женщина, которой это с первого взгляда не понравилось.
— Снимите перчатки, — сказала я.
Его бровь чуть дрогнула.
— Это брачная просьба или врачебный приказ?
— Это момент, когда я пытаюсь понять, вы опасно упрямый пациент или просто любите умирать эффектно.
Он подошел к креслу и опустился в него так осторожно, будто тело на секунду решило напомнить ему цену любой вертикали. Потом снял одну перчатку. Затем вторую. Руки у него были красивые. И это раздражало не меньше, чем то, что он явно знал цену своим рукам даже в таком состоянии. Длинные пальцы, сухие ладони, заметные вены, несколько старых шрамов на костяшках. Ногтевые пластины чистые, не синие. Тремора почти нет. Только легкая дрожь после нагрузки.
Я подошла ближе.
— Не люблю, когда на меня так смотрят, — сказал он.
— А я не люблю, когда мне продают плохой диагноз.
— Вы слишком самоуверенны.
— Вы слишком долго лежали среди людей, которые не привыкли, что им возражают.
Я взяла его за запястье раньше, чем он успел убрать руку.
Пульс был быстрым, но не катастрофическим. Ровным. Не таким, как у человека, стоящего на краю сепсиса или длительной органной недостаточности. Температуры по коже не чувствовалось. Ладонь холодная, сосуды сужены. Хроническая слабость, возможно действие препаратов, возможно истощение нервной системы, возможно последствия приступов. Но не картина обреченного.
Он следил за моим лицом пристальнее, чем за своими ощущениями.
— Ну? — спросил он.
— Ну, вас не пора отпевать.
— Обнадеживает.
— Не для всех.
Я отпустила его руку и отошла к медицинскому столику. Салфетка лежала слишком аккуратно, словно ее поправляли перед визитами. Я сняла ткань. Под ней оказались шесть флаконов из темного стекла, коробка с порошками, пузырек с настойкой янтарного цвета, ложечка, мерный стаканчик и шприц с металлическим корпусом — странная местная конструкция, многоразовая, но вполне понятная по принципу. Рядом — стопка чистых бинтов и небольшая книжка в кожаном переплете.
— Не трогайте, — сказал Рейнар резко.
Я даже не обернулась.
— Почему? Боитесь, что я найду что-то интересное?
— Боюсь, что вы найдете слишком мало и сделаете слишком много выводов.
— Я врач. Мы этим и занимаемся.
Я открыла первый флакон и понюхала. Седативный настой, тот же общий след, что был в чашке Эстер. Второй — густой, горьковатый, с тяжелым смоляным запахом. Третий почти не пах, но на стекле оставался маслянистый налет. Четвертый вызвал у меня мгновенную настороженность: в аромате пряталась сладость, за которой часто скрывают вещества, способные угнетать реакцию, память и мышечный тонус.
— Как часто вам это дают?
— Что именно?
— Все подряд. Или у вас здесь любимая семейная традиция — сначала травить, потом молиться?
— Орин назначает по состоянию.
— Значит, часто.
Я перелистнула книжку. Почерк аккуратный, сухой, безэмоциональный. Даты. Часы приема. Капли, порошки, инъекции. Послеобеденный настой. Вечерний отвар. Ночной эликсир при возбуждении. Отдельно — отметки о приступах: дрожь, потеря контроля, спутанность речи, слабость конечностей. Слишком тщательно. Слишком гладко. Так пишут не историю болезни, а документ, который когда-нибудь придется кому-то показывать.
— Это писал Орин?
— Иногда он. Иногда сиделка под его диктовку.
— Приступы начались когда?
— Почти год назад.
Я подняла голову.
— Почти год — это не дата.
— Весной.
— После чего?
Рейнар замолчал.
Я повернулась. Он сидел, чуть запрокинув голову на спинку кресла, и смотрел в потолок так, будто решал, стоит ли мне хоть что-то говорить.
— После смерти моей жены, — произнес он наконец.
Вот оно.
Я медленно закрыла книжку.
— Первой леди Валтер.
Он перевел взгляд на меня.
— Значит, вы уже видели портрет.
— Да. Мне не понравилось, как быстро ваша тетка побледнела, когда я спросила, умерла ли она тоже вовремя.
Угол его рта дрогнул. Снова без настоящего смеха.
— Тогда вы задаете опасные вопросы, миледи.
— А вы привыкли на них не отвечать.
— Вы мне никто, чтобы я исповедовался.
— А вы мне пока никто, чтобы я делала вид, будто верю в вашу красивую семейную болезнь.
Молчание повисло жесткое, но не пустое. Мы уже не проверяли, кто первый дрогнет. Мы примерялись, насколько далеко можно зайти, прежде чем другой ударит.
Я снова посмотрела в записи.
— Приступы выглядят странно. Тут слишком много симптомов, которые удобно объяснять нервным истощением, но не складываются в одну чистую картину. Потеря сил, туман в голове, дрожь, редкие провалы речи, невозможность долго стоять, сонливость после приема препаратов, усиление слабости по вечерам… Либо у вас крайне небрежный организм, либо вас год кормили тем, после чего даже бык станет философом у стены.
— Вы всегда так разговариваете с больными?
— Только с теми, кто слишком упрям, чтобы вовремя умереть или честно лечиться.
Я подошла ближе и наклонилась к нему.
— Зрачки покажите.
— Что?
— Смотрите на меня.
Он подчинился не сразу, но подчинился. Я оттянула нижнее веко, приподняла подбородок, заставила повернуть голову к свету. Реакция нормальная. Не идеальная, но без грубых провалов. Потом коснулась пальцами шеи, считая частоту и качество пульсации. Он замер. Не от робости, конечно. От непривычности. В этом доме к нему, вероятно, давно прикасались либо как к обязанности, либо как к грузу.
— Уберите руки, — сказал он тихо.
— Уже убираю. Не тряситесь так, это всего лишь осмотр.
— Я не трясусь.
— Вы злитесь.
— И это тоже.
Я отступила на шаг.
— Когда последний раз вы были на улице?
— Не помню.
— Это плохой ответ.
— Для вас?
— Для человека, которого якобы пытаются спасти, — очень.
Он прикрыл глаза.
На секунду лицо стало старше. Не по возрасту — по усталости. И это была первая честная трещина, которую я увидела в его броне. Не слабость, нет. Просто предел напряжения, который долго держали на злости и привычке никому не доверять.