Осадок в реторте сердца

Конечно, не могла.

Всю неделю я перечитывала свои записи с того первого урока столько раз, что выучила их наизусть. Каждое его слово. Каждую паузу. То, как он сказал «довольно неожиданно» — с лёгким наклоном головы, будто я была загадкой, которую он не ожидал встретить.

Я думала об этом в библиотеке, засыпая, просыпаясь, даже за едой, которую почти не чувствовала. Это было глупо. Опасно. Но я не могла остановиться.

С каждым часом я всё сильнее хотела вернуться в подземелье.

Зельеварение у нас было только по пятницам, и неделя тянулась, превращаясь в бесконечную череду серых лиц.

Когда же наступила пятница, я быстро направилась в лабораторию.

Класс распределился на тех же местах, так же тихо, что и в прошлый раз, я заняла своё прежнее место у двери. Как только вошёл Северин Рейвлок все встали — точно так же, как в прошлую пятницу. Но теперь я ждала этого. Ждала и его, и эту тишину, и тот особый, почти болезненный порядок, который входил вместе с ним.

— Сегодня мы повторим зелье лунного света, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без всяких вступлений. — Обратите внимание, что сегодня вы должны сами взять все необходимые ингредиенты.

Он указал палочкой на огромный шкаф у дальней стены.

За стеклом поблёскивали десятки банок и склянок: сушёные лепестки, порошки, капсулы, корни, завязанные в пучки травы, пепел, слёзы, эссенции, всё в идеальном порядке. Ученики сразу двинулись туда плотной, раздражённой толпой.

— Сколько нужно ночной фиалки?

— Не трогай это, оно моё.

— Кто взял серебряную свечу?

— Там две банки, слепой, что ли?

Я подождала, пока толпа схлынет. Потом спокойно подошла со своим подносом и начала собирать нужное, параллельно сверяясь со своими записями. Ночной фиалки и пепла серебряной свечи — ровно столько, сколько требовалось для одного цикла, без запаса. Ртутные слёзы лунника пришлось искать дольше: склянка стояла в глубине второй полки, за рядом одинаковых флаконов.

— Осторожнее, — раздалось за спиной.

Я обернулась.

Та самая светловолосая девушка с прошлого занятия стояла почти вплотную. Вблизи она была ещё красивее и ещё неприятнее. Холодная красота, безупречная и острая. Светлые волосы были уложены так, будто даже ночью они не смели лежать неидеально. На манжете её мантии поблёскивал знак дома, а на губах играло выражение, очень похожее на скуку, но на деле состоявшее из презрения пополам с привычкой судить.

— Некоторые ингредиенты не любят, когда их хватают без понимания, — сказала она. — Особенно теми, кто до сих пор даже не знает, где его место.

Голос у неё был негромкий, сладковатый и оттого особенно ядовитый.

Она взяла с полки склянку с ртутными слезами — ту самую, которую я искала. Подержала её перед моим лицом, будто показывая ребёнку игрушку, которую он никогда не получит.

— Это, например, требует не только понимания, но и статуса. Знаешь, сколько стоит одна капля? Больше, чем твоя стипендия за год, я думаю.

Она усмехнулась и унесла склянку себе на стол.

Я ничего не ответила, но кончики пальцев закололо от желания выбить склянку из её холеной руки. Подавив порыв, я просто достала другой флакон, он оказалась на полке выше, я едва достала, и отошла к своему столу. Если честно за эти две недели я уже привыкла к такого рода поведению со стороны учеников. Но от этого было не легче.

Я ещё не знала её имени. Но уже понимала: она из тех людей, которым само существование чужой неловкости доставляет почти эстетическое удовольствие.

Раскладывать ингредиенты на столе я стала ровно так, как первый раз разложил их профессор и приступила к работе.

Я не сразу заметила, что он наблюдает.

Рейвлок проходил между рядами, делая короткие замечания. У кого-то было слишком много пепла. Кто-то перегрел дистиллят ещё до первого этапа. Кто-то спутал ртутные слёзы лунника с обычной очищенной ртутью, и от одного только взгляда на чужой стол мне стало нехорошо.

Потом он подошёл ко мне.

Остановился.

И снова это его долгое молчание.

Щёки у меня почему-то вспыхнули.

Неужели я тоже сделала что-то не так, как и остальные?

Почему он так долго молчит?

— На удивление приемлемо, — сказал он наконец.

Приемлемо.

Это слово должно было обидеть.

Любого другого — может быть, и обидело бы.

Но во мне оно взорвалось почти счастливой болью. Потому что я уже начала понимать его язык. Приемлемо в его устах не означало «сносно». Это означало: я вижу, что вы делаете. Это имеет право существовать. Продолжайте.

Такая сдержанная и тихая похвала, едва заметная, но для меня она казалась целой вселенной.

Он перевёл взгляд с котла на мой блокнот, раскрытый на столе. Я инстинктивно захотела прикрыть его рукой, но он уже всё видел — мои схемы, пометки на полях, стрелки, связывающие разные формулы.

— Систематизируете, — сказал он, как бы констатируя увиденное.

— Я... пытаюсь понять логику, а не просто запомнить.

Короткая пауза. Я боялась поднять глаза.

— Редкое качество, — произнёс он и двинулся дальше, не добавив больше ни слова.

Я почувствовала, как в классе изменился воздух. Несколько человек обернулись на мой стол, и от этого внимания становилось дурно. В том числе обернулась и она — светловолосая. Её взгляд теперь был не просто презрительным. В нём появилось что-то жёсткое, напряжённое. Я бы сказала — злое удивление, если бы это не звучало слишком напыщенно.

Опустив глаза в котёл, я продолжила работать. Щёки всё ещё горели.

Весь оставшийся урок я была почти болезненно собрана. Он проходил между рядами, исправляя чужие ошибки, а рядом с моим столом задерживался дольше, чем следовало бы. Иногда слегка корректировал.

— Чуть быстрее на этом этапе.

— Нет. Не сейчас. Ещё две секунды.

— Именно так.

От этих тонких, точных толчков в нужную сторону внутри всё собиралась в ещё более острое внимание.

Когда урок закончился, класс зашумел. Стулья отодвинулись, кто-то поспешил к двери, кто-то ещё спорил о цвете своего зелья, кто-то бросал на меня слишком быстрые взгляды, надеясь, что я не замечу.

Я не спешила. Мне нужно было записать его короткие замечания, пока они были ещё живыми и не распались в памяти на общее ощущение. Я быстро делала пометки на полях блокнота, пока котёл остывал.

Зелье получилось лучше, чем в прошлый раз.

Не идеально. Но чище. Ровнее. Свет в нём был не просто красивым — послушным. И у меня в груди снова разгорелась та же маленькая, упрямая искра, которую я почувствовала в первую пятницу.

Когда шум в лаборатории стих окончательно, я поняла, что осталась одна.

Воздух теперь пах иначе, тёплым металлом, травяной пылью и остаточным паром. Я медленно вымыла котёл, вытерла стол, аккуратно сложила пустые баночки. Этот маленький ритуал уборки оказался неожиданно успокаивающим. Почти медитативным. Будто, наводя порядок вокруг себя, я на несколько минут могла навести его и внутри.

— Вы что-то забыли, мисс Роуэн?

Я вздрогнула так сильно, что едва не уронила полотенце.

Он стоял в проёме двери своего кабинета, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Мантия почти сливалась с темнотой за его спиной, и только лицо и руки были ясно видны в тусклом свете ламп. Он не двигался, просто смотрел, ожидая моего ответа

— Нет, профессор, — ответила я слишком быстро. — Просто... наводила порядок.

— Уборкой занимаются домовики. Или провинившиеся первокурсники.

Он сделал несколько шагов ко мне. Медленно, но с той же уверенностью, от которой пространство вокруг будто само отодвигалось.

— Для меня это не наказание, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать, насколько глупо это прозвучит. — Здесь спокойно.

Последнее слово я произнесла уже тише.

Он остановился в двух шагах.

Его взгляд задержался на моём лице. Так, будто он пытался решить, вру ли я, притворяюсь ли, или действительно говорю правду.

— Ваше зелье лунного света, — произнёс он наконец. — Вы изучали не только учебник. Верно?

У меня внутри всё сжалось.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Вы изменили порядок введения туманной эссенции. Почему?

Жар прилил к щекам.

— В учебнике сказано — по капле после пепла, — начала я осторожно. — Но эссенция тяжелее. Она опускается вниз и создаёт нестабильный слой, если вводить её слишком поздно. Я добавила раньше, тонкой струйкой по стенке котла, пока состав ещё сохранял вращение. Так она распределяется равномернее.

Я ждала критики. Или хотя бы сухой выговор за самовольство.

Вместо это он подошел к моему столу.

Настолько близко, что я почувствовала запах сухой и горькой полыни, бумаги и чего-то холодного, почти металлически чистого — запах, который, кажется, принадлежал только ему и этой лаборатории.

— Равномернее, — повторил он без всякой интонации.

Его длинные пальцы коснулись края моего стола, рядом с блокнотом.

— И где именно вы это прочитали?

— В трактате Иара Тальвина, — ответила я. — В библиотеке. Он был в отделе старых комментариев, в сборнике по дистилляции и вторичным эссенциям.

Мгновение тишины показалось вечностью.

Я готова поклясться, что уголок его рта дрогнул. Нечто настолько мимолетное, что можно было принять за игру света. Но я точно знаю, что это была она. Улыбка. Невидимая почти, но настоящая.

— Неплохо, — он откинул прядь иссиня-чёрных волос, и его взгляд стал чуть менее отстранённым.

У меня снова перехватило дыхание.

— Спасибо, профессор Рейвлок.

Он кивнул, уже отворачиваясь, его мантия взметнулась за ним.

— Лаборатория после пяти запирается. Не задерживайтесь здесь без необходимости.

С этими словами он ушёл обратно в кабинет, оставив меня одну

Я стояла посреди пустой лаборатории, прижимая блокнот к груди. Воздух ещё хранил его запах и его слова. Но в голове крутилось с новым, почти жадным ощущением: я ещё ничего не понимаю по-настоящему. И именно поэтому хочу понять всё на что я способна.

Когда я вышла из подземелий в главный холл, меня будто выбросило из тихого омута в бурлящий поток. Арканум жил своей обычной пятничной жизнью: группа студентов торопились к лестницам обсуждая что ещё успеют в соседнюю деревню до отбоя, кто-то шумел у витражных окон, группы разных Домов смеялись, переходя из зала в зал, призрачные огни уже зажигались под сводами.

Я потянулась к лестнице, ведущей в башню моего временного пристанища, но ноги сами понесли меня в зимний сад. Мне хотелось тишины, запаха земли и цветов, которые я так любила, пусть даже под стеклянным колпаком. А в сумерках это место было волшебным. Гигантские лунные лилии уже начинали светиться мягким голубоватым сиянием, а воздух был как всегда густым и влажным. За стеклянными стенами проступал вечерний туман, а между широкими листьями папоротников медленно сгущались зелёные тени.

Я шла по узкой тропинке и с каждым шагом тревога, что клокотала во мне с самого утра, понемногу отступала, уступая место странному, хрупкому спокойствию после разговора с Рейвлоком. Разговор с ним всё ещё жил во мне, как скрытый жар под кожей. От одной мысли о его внимании становилось одновременно лучше и хуже.

И именно тогда я услышала их.

Женские голоса.

Они доносились из-за высокой живой изгороди из магического самшита, чьи листья шептались сами по себе.

— я просто не понимаю, что он в ней нашёл. Безродная грязь, даже цвета своего не имеет, — это был высокий, сладковатый голос той блондинки из Дома Сапфировой Волны, в нём прям чувствовалась неприятная вязкость.

— Говорят, её выгнали из прежней академии за то, что она чуть не угробила однокурсника на практике, вроде он из какой-то богатой семьи, — тут же подхватил другой, подобострастный голос.

— Или за что-то похуже, — произнёс с ледяной язвительностью насмешкой кто-то ещё. — Но таких, как она, обычно не переводят, а исключают. Навсегда.

Я застыла, сжимая ремень сумки. Кровь привела к лицу.

"Не обращай внимание. Просто иди", — приказывала я себе. Но ноги стали ватными.

— А сегодня она вообще вообразила себя алхимиком, — продолжил голос первый голос. — Видела, как Рейвлок на неё смотрел? Будтооценивал.

— Он на всех так смотрит, Леантра. Он же профессор.

— Нет. Не так. — в голосе блондинки прозвучала сдавленная злоба, плохо спрятанная за презрением. — Ладно, не важно. Это ненадолго.

Раздался тихий, злобный смешок и шелест ткани. Листья самшита дрогнули, и из-за изгороди показалась блондинка в своей безупречной мантии цвета морской волны, закинутой на одно плечо с небрежной грацией. За ней шли ещё две, словно две тени, очевидно привыкшие быть фоном при чужом превосходстве.

Увидев меня, она не смутилась. Наоборот, её голубые глаза сузились, а на губах расплылась тонкая, ядовитая улыбка.

— О, смотрите-ка, кто здесь. — произнесла она. — Наша новая звезда зельеварения.

Она медленно подошла ближе.

Теперь я видела её совсем ясно. Красота у неё была совершенная и холодная, как у статуи, выточенной безупречным скульптором. И оттого почти неживая.

— Наслаждаешься своим триумфом? — спросила она мягко. — Думаешь, один удачный котёл что-то меняет?

Я не ответила.

Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот. Слишком многое. Но я уже знала этот тип людей. Им нужен не ответ, а отклик. Любая кровь на зубах делает их только веселее.

— Ты здесь никто, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Просто странное пятно на картине, которое все стараются не замечать.

Она бросила на меня ещё один взгляд — медленный, оценивающий, полный уверенности в собственном праве говорить такие вещи — и резко отвернулась.

— Идёмте, — сказала она своим спутницам.

Одна из них, проходя мимо, нарочно задела меня плечом.

Они ушли, оставив после себя шлейф дорогих духов и яда. Я стояла в тени папоротников, глядя им в спины, и знала одно: пятно на картине — это то, что первым бросается в глаза. И я сделаю всё, чтобы они не смогли отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле от обиды и гнева. Её слова, как иглы, впивались в самое больное я действительно была здесь пятном. Даже мой маленький успех на зельеварении