День обнуления

На тяжелом дубовом столе лежит кипа бумаг, хаотично разбросанных по далеким углам. Все подписаны красивой размашистой подписью, из которой можно разобрать завихряющуюся фамилию – Рыбацкий. На одних огромными буквами красуется слово – Запретить, на других – Отказать, на третьих, которые встречаются совсем не часто – Одобряю. Стол освещен маленькой, не по размеру стола лампой, её тусклого света едва хватает осветить середину, шторы занавешены и мрак распространяется по углам широкого кабинета, скрывая его огромные шкафы с книжными полками, его дорогой диван у стены, обитый зеленым бархатом, на деревянных стенах еле заметны очертания картин, но что на них, разобрать невозможно. Лишь белые цвета немного различимы, мазки неизвестных художников выдают произведения искусства. За столом сидит жилистый, подтянутый мужчина, только седые короткие усы выдают его приблизительный возраст. Он шуршит сквозь тишину листами белоснежной новенькой газеты. Лампа почти не освещает текст, но он все видит и вдумчиво вглядывается в обведенную в рамку фразу на первой странице свежего выпуска.

19 февраля состоится день обнуления нашего всеми любимого и почитаемого господина главного управителя партии - Михаила Ивановича Рыбацкого. Празднования пройдут по всей стране. Ждем всех на центральной площади, где будет производиться трансляция.

Мужчина хмурится и кладет газету на стол. Это он тот самый Михаил Иванович, которому 19 февраля исполнится пятьдесят лет. Это у него состоится день обнуления, великий праздник, который будут транслировать на всю страну. По своей сути – это узаконенное избавление от стариков, прописанное в главном законе страны, некая гуманная эвтаназия. Люди с радостью входят в маленький, металлический аппарат, где с улыбкой на лице засыпают вечным сном в состоянии блаженства, а потом огонь обнуляет их жизнь, переносит через миллион миров в новое, здоровое тело, где они начинают все заново, новое будущее, лучшее, чем здесь и лучшее, чем сейчас. По крайней мере эту чушь внушают по всем каналам для всех, всего этого малообразованного населения. Его задумчивый взгляд обращен куда-то в пустоту, веки опускаются, и он замирает на мгновение, пока за дверью кабинета не начинается возня и не раздается неуверенный стук. Дверь открывается медленно, рисуя на полу маленькую черточку света. За ней невысокий человек, что-то неуверенно мямлит, Рыбацкий не смотрит на него, глаза его закрыты, но мужчина начинает говорить громче, заставляя Михаила Ивановича взглянуть на него.

- Михаил Иванович, - бормочет он, сильнее приоткрывая дверь и протискивая в темноту кабинета свое дрожащее тело. – Можно к вам?

Ему никто не отвечает.

- Михаил Иванович – пробует тот снова. – Все готово! Нужно отрепетировать!

- Когда? – Наконец отвечает тот. Голос громкий и четкий, словно отдающий приказ, совсем не похож на этот мямлящий и гнусавый.

- Сейчас, Михаил Иванович! Они приехали! Ждут!

Рыбацкий медленно поднимается из-за стола, все движения плавные, барские, от него веет силой и уверенностью. Вошедший жмется в дверь пропуская Михаила Ивановича из кабинета. Свет бьет в глаза, заставляя прищуриться, но тот не сбивает шаг и идет своей ровной, гордой походной по красной ковровой дорожке, устилающей коридор. Вниз ведет широкая лестница, люди вокруг на мгновения замирают, не решаясь идти дальше по своим делам, все здороваются, опуская взгляд в пол. Рыбацкий не смотрит на них, он знает куда идти, но мужчина, сопровождающий его, не поспевает, прыгает вокруг, что-то говорит, спотыкается, роняет бумаги, собирает, снова догоняет и продолжает говорить. Оба спускаются наконец вниз, где их ждут несколько человек в черных парадных костюмах, выглаженных белоснежный рубашках. В руках у всех портфели из крокодиловой кожи, ботинки сверкают так, что слепят глаза. На вид всем не больше сорока. Рыбацкий подходит и окидывает всех тяжелым взглядом. Его тут же подхватывает под руку один из стоящих и ведет куда-то, в сопровождении остальных.

- Мы не займем у вас много времени! – Говорит ведущий черноволосый парень. – Нам только отрепетировать, повторить, пять минут! Чтобы все четко, чтобы без заминки!

- Я понял! – нехотя отвечает Рыбацкий.

Они входят в пустой кабинет, где посреди стоит один пустой стул и закрывают за собой дверь.

- Вы помните, что нужно делать?

- Да. – Отвечает Рыбацкий, кивая головой.

- Протоколируй, Иванов! – Обращается черноволосый к рядом стоящему тощему с глазами навыкат. – В 11.30 вы подходите к аппарату.

- Да, да, тысячу раз проговаривали! – Злится Рыбацкий. – Здесь камера, - указывает он правой рукой куда-то наискось. – Поворачиваюсь в нее лицом, приветствую всех.

- У вас будет пять минут!

- Я помню.

- Вы репетировали речь?

- Да.

- Она пять минут?

- Почти.

- Тогда нужно дописать!

- Не нужно, сделаю лишнюю паузу. Потом машу рукой, скрещиваю руки на груди и захожу в аппарат. – Он садится на одинокий стул, эмитируя посадку в аппарат.

- Все верно! - Соглашается черноволосый. – Улыбайтесь до последнего, пока дверь не закроется. - Тощий рядом строчит что-то на бумаге, пытаясь не пропустить ни слова. Остальные молча ждут у двери.

- Далее мы вам сами откроем дверь, когда трансляция будет завершена. С этого момента вас не существует. У вас будет десять минут чтобы покинуть помещение, вас выведет Пятницкий, - черноволосый указывает на стоящего у двери крепыша, тот поднимает руку. – А после посадит на вертолет до пункта назначения. Вы подписывали документы о неразглашении государственной тайны?

- Я Главный Управитель партии! – Возмущается Рыбацкий, повышая голос. Люди вжимают головы в плечи.

- Но ведь не Верховный Управитель Страны! - Смеется тот. - Мы все понимаем, Михаил Иванович, порядок, мы выполняем свою работу. Управители меняются, правила остаются! – Пожимает плечами черноволосый и пихает на подпись бумагу, выхваченную у тощего.

Тот пробегает глазами небольшой текст с надписью «совершенно секретно» и оставляет на ней свою размашистую фамилию – Рыбацкий.

- Благодарим, Михаил Иванович, тогда прибудем к вам 19 февраля в восемь утра. Отдыхайте!

Парень пожимает руку, и все вываливают за дверь, растворяясь снаружи, будто никого и не было. Рыбацкий остается в пустом помещении, смотрит на одинокий стул с секунду, после выходит из помещения, хлопая дверью. Сегодня много задач, нужно предать дела этому несносному Самарину, которого выбрали большинством голосов на плановом совещании высшего круга, состоявшемся несколько месяцев назад. Сам он за него не голосовал, ему больше по душе тот малознакомый Котов, кажется Андрей, отчество которого он забыл. Чем-то тот напоминает его в молодости. Надо было с ним пообщаться, присмотреться. Сам Рыбацкий занимал эту должность с двадцати семи лет, никому не известный сирота, проложивший себе путь наверх своих умом, силой и беспринципностью, самый молодой управитель за всю историю. Со всеми он умел найти общий язык, договориться, понравиться. Обвивал их своей лживой лестью, как удав, не отпуская, сдавливая все сильнее, пока не добивался своего. Семьи не создавал, надавить на него, припугнуть было нельзя. Он ничего не боялся. Вцепился в должность как коршун, словно от этой должности все зависело, жизнь его зависела. Конкурентам шансов не давал, запугал всех, при нем слово лишнее сказать боялись, в глаза посмотреть боялись, просто соглашались с решениями, хотя управителей партий было несколько, никто не противоречил, знали, что с должности снимут или дело заведут. Все, кто против был, давно сгнили в острогах, единственное чего он не мог, это отменить день обнуления. Ненавидел его всей душей, неоднократно принимал попытки вынести на голосование, обсудить, но все было безрезультатно, нецелесообразно для экономики, не выгодно. После пятидесяти тело ломаться начинает, сбой дает, у кого-то раньше, но додюживают до дня обнуления. А после его зачем содержать? Кому оно нужно это тело дефектное? А человек в нем словно закованный, в душе двадцать, а сам рассыпается. То лечить, это восстанавливать. Работать не может, пользы от такого человека государству нет, один вред и семье страдания. Уйти на пике в новую жизнь – вот идеальный вариант! И вот теперь ему Михаилу Ивановичу Рыбацкому через два дня пятьдесят. Все вокруг ждут не дождутся, за власть борются, за спиной шушукаются. Кресло делят. Все бегают, хлопочут, пресмыкаются, знают, что уйдет, а все равно страшно.

Рыбацкий возвращается к себе, отбрасывает с окон тяжелые шторы, свет заливает кабинет, воздух пыльный, тяжелый. Садится за стол и снова смотрит на газету. «Празднования» – его передергивает от этого слова. Он поднимает трубку телефона и командует

- Пригласите ко мне Самарина. – на другом конце что-то отвечают, и он кладет трубку.

Через пять минут в кабинет стучат и в дверь просовывается самодовольное, ухмыляющееся лицо. Оно влажное и тяжело дышит, видимо бежать пришлось с другого конца здания.

- Михаил Иванович! – Радостно вскрикивает лицо, выдавая все эмоции счастья разом. – Могу войти?

Рыбацкий утвердительно кивает и указывает на свободный стул.

Далее в дверь просачивается все остальное. Тело атлетического вида, обтянуто по фигуре темно-синим костюмом, сшитым под заказ, белоснежный воротничок рубашки скрипит и не гнется. В руках папка с документами. Он кладет документы на стол и скрещивает на них руки ожидая информации, ради которой он здесь. Руки молодые, совсем не рабочие, канцелярские, нежные. Золотой перстень на безымянном пальце. Пальцы как у пианиста, длинные и худые. Он поправляет ими отбившуюся в сторону прядь волос и снова скрещивает руки на документах. Рыбацкий молчит, смотрит сердито, выжидает чего-то. Тишина давит и заставляет волноваться.

- Михаил Иванович! – Не выдерживает Самарин. – Что-то хотели?

- Хотел! – Наконец оживает Рыбацкий и наваливается телом на стол, подвигаясь ближе к гостю. – Все никак не пойму, за какие такие заслуги вас на мое место ставят?

Самарин ехидно улыбается.

- Талантливый, говорят. Надежды подаю.

- Кто же говорит?

- Да все. Им нужен тот, кому народ верит!

- Или тот, кто делает то, что скажут. – Откидывается на спинку стула Рыбацкий, покручивая в пальцах карандаш.

- Ну вы меня с собой-то, Михаил Иванович, не сравнивайте! Я сам по себе, знаете ли!

Карандаш с треском ломается. Самарин снова ехидно улыбается и замолкает.

- Ладно, это меня уже все не волнует, - успокаивает себя Михаил Иванович, - вон те папки забирайте, - указывает он на большой деревянный шкаф, - изучайте, будут вопросы, спрашивайте, у вас два дня.

Самарин кивает, подходит к шкафу и вытаскивает пару запыленных папок.

- Что здесь?

- Срочные дела! Требующие немедленного рассмотрения.

Самарин сдувает с них пыль и достает еще парочку.

- За остальными позже вернусь.

- Да, как пожелаете, уходите уже.

Дверь захлопывается и снова воцаряется тишина.

«Дерзкий! Горячий! Самоуверенный!» – думает Рыбацкий глядя на захлопнувшуюся дверь и в голове всплывают воспоминания четкие, будто вчера это было.

******

- Мишка, я узнал! – кричит рыжеволосый короткостриженый паренек в костюме не по размеру, забегая в маленький кабинет на первом этаже. – Не включат они тебя в список на голосование!

Мишка срывается с места

- Как? – глаза его округляются, лицо краснеет.

- Сирота, говорят, не может в партии быть!

- Да где же это написано?

- Нигде не написано, сами так решили! Кононов сказал – раз сирота, значит не сможем родословную проверить. Вдруг враги народа. Не надо, говорит, нам такого! Пусть, говорит, дальше в канцелярии сидит. – Мишка сжимает кулаки.

- Рыбацкий, ты что? – Взволнованно вскрикивает друг.

- Я его сейчас научу правила на ходу придумывать! - Михаил выпрыгивает из своего кабинета, друг следом за ним, пытаясь остановить, что-то кричит, но уже поздно, машина агрессии набирая ход летит по лестнице вверх к кабинету Кононова. Дверь закрыта. Он толкает её со всей силы, она распахивается и человек за столом подпрыгивает от неожиданности, бросая трубку телефона. Рыбацкий запрыгивает на стол, ползет по нему, сбрасывая все, что попадает под ноги, на пол, хватает испуганного, вытаращившего глаза Кононова за галстук и прижимает к стене, передавливая горло. Тот сопит, машет руками. Следом в кабинет залетает рыжеволосый и закрывает распахнутую дверь, чтобы оставить сцену без свидетелей.

- Почему я не в списках? – Шипит Кононову в лицо молодой служащий.

Тот корчится, краснеет, открывает рот, словно рыба и не произносит ни слова.

- Задушишь! Мишка! Отпусти! Синеет же! – Орет рыжий.

Тот ослабевает хват и Кононов как тяжёлый мешок падает на пол.

- Гнида! – Орет Рыбацкий и пинает упавшего и обессилившего Кононова ногой в живот. Тот съеживается на полу и мычит:

- Тебе конец!

Но в живот снова прилетает удар. Крик раздается снова.

- Нет, это тебе конец, если меня в списках не будет!

- Мишка, уходим, увидят! – волнуется друг.

Тот отмахивается, поднимает упавшего на ноги за грудки, смотрит в глаза – Бойся меня! Мне терять нечего, а у тебя дочь!

С этими словами, разжимает пальцы, и тот тихо сползает по стене. В кабинете становится тихо и холодно…

*****

Звонит телефон, пробуждая Рыбацкого от дум.

- Слушаю!

- К вам с прошением, пускать?

- Пусть заходят, - дает добро Рыбацкий и смотрит на дверь кабинета. Та отворяется и несколько женщин появляется в проеме. Все скованы и напряжены. Он молча указывает на стулья и те садятся. Молчат некоторое время, а потом наперебой начинают благодарить за прием и уделенное время. Рыбацкий молча поднимает руку и те замолкают.

- Кто главный?

Девушки переглядываются и одна неуверенно указывает на себя.

- Говорите.

- Михаил Иванович, мы все понимаем, но наша очередь к вам на прием только подошла, два года ждали! Не откажите.

Тот делает вид, что слушает.

- У нас дети! Школа была одна на весь округ, выгнали! Говорят, партия разрешение дала, под казармы. Сейчас мало кто учится, но все же хотят, приходят! Летом на улице занятия ведем, а зимой никак, негде. Посодействуйте, выделите место!

- Бумаги есть? – Лениво спрашивает тот.

- Вот! – они протягивают папку. Михаил Иванович делает вид, что смотрит.

- Школа для кого? - Спрашивает.

- Для малоимущих. – Тихо отвечают те, уводя глаза в сторону.

Рыбацкий перекладывает листы, пока не натыкается на бумагу с подписью «Помещение освободить, Самарин». Михаил Иванович взрывается гневом, хватает лист и пишет новое распоряжение «Помещение передать под школу. Рыбацкий» Протягивает ликующим и благодарящим его женщинам и откидывается на спинку стула.

Как он мог допустить к себе такого человека? Самарин был во всем противен ему, начиная от богатого своего происхождения, заканчивая полным согласием с действующей системой. Рыбацкий четко следил за своим окружением, сам назначал заместителей, но здесь что-то пошло не так. Тот чувствовал свою безнаказанность в делах, творил что хотел, иногда принимал решения самостоятельно, не доводя до сведения Рыбацкого, а порой шел через его голову и решал вопрос непосредственно с Верховным Управителем. Рыбацкий злился, но никакие связи не помогли ему сместить того с должности. А теперь тот сядет в его кресло и начнет отменять его решения.

Михаил Иванович снова поднимает трубку телефона.

- Найдите мне Котова.

Худой, высокий человек неуверенно заходит в кабинет и останавливается у двери, ожидая приглашения. Рубашка закатана по локти, обнажая жилистые рабочие руки, брюки болтаются на узком темном ремне, но все равно спадывают и их приходилось поправлять. Он немного поджимает плечи, из-за чего выглядит неуверенным, но лицо не выдает страха или сомнения. Он ждет разрешения войти, поправляет очки и садится за большой дубовый стол напротив Рыбацкого.

- Я бы хотел видеть тебя на своем месте, Андрей! – Начинает Рыбацкий.

- Так голосование же уже прошло, Михаил Иванович. – Пожимает плечами тот.

- Я думаю, можно что-нибудь придумать.

Котов испуганно поднимает глаза.

- Ты нормальный парень, не избалованный роскошью.

- Так не баловали – усмехнулся Андрей.

- Стране именно такой и нужен. Расскажи о семье.

- Да что, собственно, рассказывать, мама в приюте росла, потом в столовую устроилась работать, папа моряк, в столовой и познакомились, а потом он создал семью в другом порту, так что мама одна меня воспитывала. Всегда вас мне в пример ставила, чтоб я на вас похож был! Говорила, вы смогли выучиться и в правительство попасть, и я смогу. Вот, пробивался сам.

Рыбацкий стучит по столу пальцами, слушает.

- А мать как зовут?

- Екатерина Ивановна Котова. Но это папина фамилия, а так она по отцу Горинская, - он испуганно замирает, понимает, что взболтнул лишнего, и уточняет – пожалуйста не говорите никому, иначе меня из партии исключат, просто её семью врагами народа признали, мне о них говорить не следовало.

Но Михаил Иванович уже все слышал, и затаив дыхание, смотрел на сидевшего перед ним служащего совершенно иными глазами. Дыхание его участилось, на висках выступил пол, словно температура в помещении резко поднялась. Ведь он прекрасно знал эту Екатерину Ивановну и всю её семью. Знал даже почему их признали врагами народа…

***

- Мишка, вставай, просыпайся! – расталкивает сестра своего спящего брата. – Сегодня же праздник, проспишь все! – маленькая тоненькая девочка в розовой пижаме быстро спрыгивает на пол и выбегает из комнаты, сверкая своими босыми пятками.

Мальчишка лениво потягивается, отбрасывая в сторону тяжелое одеяло, в комнате пахнет стряпней, на кухне с самого утра копошатся родственники: папа, мама, бабушка. Отец разделывает курицу, мама шинкует ножом капусту, бабушка моет праздничный набор посуды из шкафа. Они переговариваются между собой, пытаясь шутить, но напряжение чувствуется, его не спрячешь, оно в каждом движении, в каждом вздохе, оно ощущается каждой клеточкой тела, каждый волосок знает, что приближается беда.

Мальчик вскакивает с кровати и бежит в комнату деда. Тот у себя, милуется с Катюшкой, Мишкиной сестрой, качает её на коленях, как на лошадке и что-то шепчет в самое ухо, та смеется, так искренне, по-детски.

- Привет, заходи! – радостно встречает внука дед, махнув ему рукой. Миша залазит на высокую металлическую кровать. Комната маленькая, уютная, теплая, небольшое окно выходит на площадь, на которой пара мальчишек елозят ногами старый футбольный мяч. Дед совсем еще молодой, даже седины нет. Семьи теперь создают рано, после принятия закона о «Дне обнуления». Его руки сильные и жилистые, Мишка обхватывает одну своими руками, и дед рывком садит его к себе на колени, он прижимается к его груди, чувствует родной, запах табака и одеколона, вдыхает его полной грудью, чтобы запомнить надолго, навсегда.

- Дед, а нельзя спрятаться? Убежать? —спрашивает он, поднимая глаза. Дед смотрит на него своими добрыми голубыми глазами и улыбнулся, растягивая свои щетинистые щеки, обнаруживая все возрастные морщинки.

- Да куда ж ты убежишь? Ты что? Это закон! А законы нарушать нельзя! И праздник в конце концов, радуйся, Мишка! Что ты приуныл?

- Я без тебя не смогу! Я же люблю тебя, понимаешь? – мальчик утыкается носом в теплую вздымающуюся дедову грудь и плачет, сестра тоже начинает хныкать.

- Ну что вы, что вы? – лопочет дед взволнованно, задергав коленями, пытаясь укачать ребят. Но те уже оба ревут.

В комнату забегает мама.

- Ну ка, дайте дедушке одному побыть! Оставьте его!

Ребята еще больше вжимаются в деда, не разжимая рук. Тогда мама хватает сына за подмышки и тянет его, пытаясь оторвать. Он брыкался, но сил у восьмилетнего мальчика не так уж и много, тем более он всегда был не высоким и худым, ниже всех во дворе.

- Зачем же ему одному быть, мама? – Кричит Мишка, - он и так уйдет скоро!

- Ваня! – кричит мать, призывая на помощь отца! – Мишку забери!

Тот в три шага появляется у дедовой кровати.

- Все, все, пойдем! – шепчет он, хватая на руки сына.

- Не праздник это! – истошно вопит тот, что было мочи. – Убийство! Убийство! - Отец испуганно зажимает ребенку рот и выносит его из комнаты.

- Нельзя, Миша, нельзя, услышат! Заберут! Тише! – тот брыкается и пытается кричать, но отец держал его мертвой хваткой, пока мальчик не выбивается из сил и не сдается, немощно повисая на руках отца.

Через два часа вся семья заходит в красивое высокое здание, украшенное шарами. Людей внутри много, все нарядные, радостные на вид. Над входом огромными буквами мерцающая вывеска «С днем обнуления!»

Мишка смотрит по сторонам, огромный холл, лестницы, комнаты, свет в глаза бьет от огромных нависающих сверху люстр, что аж зажмуриться хочется. Хватает крепче отца за руку.

- В каждой из комнат аппарат стоит, где семьи со своими прощаются! – объясняет отец, показывая вокруг. Нас сейчас в одну из них проводят. Все под камерами, не выдумай ничего, Миш!

Мишка кивает, и краснеет, уши горят, страшно, а вдруг рюкзак проверят, а там топор, никто не знает, что он его с собой взял. Но нельзя деда им отдавать! Никак нельзя! Это друг единственный, только он ему правду рассказывал обо всем.

«Когда война прошла, - говорил он внуку, - есть нечего было, совсем пусто, кто не умер там, здесь умирали, молодежь почти вся полегла там, а старики остались, да женщины. Детей не рожали, школы, сады закрылись, разрушились. А со стариками что делать? Придумали аппарат гуманный, вроде как засыпаешь просто, право твое, никто тебя туда не гонит, но все лучше, чем от голода помирать. Старики пошли, сами, в очереди драки за место устраивали. А власть молодежи стала пайки выдавать, поднимать стали страну из руин, стариков содержать не надо, на деньги оставшиеся строиться начали, города отстраивать заново. И так им это все понравилось, что узаконили они это, «день обнуления» назвали. Ввели через религию, чтоб бунта никакого не было. Все тогда молились, за жизнь, за здоровье, за будущее светлое. Когда тьма приходит, все к свету тянутся. Проповедовать батюшка начал, что жизнь новая ждет, благостная, зачем в старом теле мучиться, Библию переписали, распространили. И все вроде бы так, что правильно, хорошо, для людей! Но сами себя, конечно, подстраховали, несогласных убирали сразу, чтоб панику не сеяли. Согласных поощряли, подарки стали дарить семье, праздником великим сделали и все шито крыто. Сами, мол, решили, мы одобрили, в законе закрепили. Потом, когда телесвязь восстановили, начали день обнуления звезд, деятелей известных, героев современных транслировать на всю страну, чтоб народ простой видел – все равны, все рады, все правильно, порядок есть. А кто их знает этих деятелей, правда ли все это. Говорят, на остров их свозят потом какой-то райский, и живут они там до конца дней как сыр в масле, а простой народ умирать должен. Но кто говорит не понятно, никто никогда таких людей живыми не видел, не возвращались! Вот если бы увидели хоть раз, может поверили, да взбунтовались, против режима такого. А пока так как есть, стукнуло тебе пятьдесят, иди, перерождайся!»

Поднимаются они на третий этаж, красиво вокруг, стены белоснежные, сияют, девушка их ведет молодая, что-то рассказывает, впереди дед, за ним все остальные. Катя, сестра, позади всех вприпрыжку скачет. Вот доходят, девушка дверь открывает, комната большая, светлая, лампы со всех сторон, окон нет, стулья у стен, в центре аппарат металлический тоже из белого металла, на нем кнопочки разные синие, красные. Девушка кивает, выходит за дверь, дает время пообщаться, проститься. Дед улыбается, обнимает всех по очереди, с бабушкой беседует, та знает, что скоро и её день придет, целует его, крестит. Катя кнопочки разглядывает, для нее это все бессмысленно, не понимает, что происходит, а он, Мишка, понимает уже, все понимает и не даст такому случиться, хоть папа и просил… Мишка вертит головой, ищет камеры, висят по углам, смотрят. Он снимает свой рюкзак с плеч, кладет на стулья, подходит деда обнимать, тот улыбается опять, хлопает внука по плечу, делает вид, что не страшно. А Мишка видит, как уголок рта подергивается. Чувствует все. Заходит та девушка, с ней священник, все выстраиваются перед аппаратом, слушают пару минут, не больше. Тот бормочет на своем церковном языке что-то непонятное Мишке.

«… Я пошлю в вас дыхание, и вы оживете. Я прилажу к вам сухожилия, наращу на вас плоть и покрою кожей; Я вложу в вас дыхание, и вы оживете. Тогда вы узнаете, что Я — Господь…»

«…и предъидет пред Ним в Духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоримым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный»..