День обнуления

Священник крестит всех, обмахивает кадилом, помазывает всех елеем и уходит. Дедушка скрещивает руки на груди в знак согласия с режимом, все делают так же, и он, Мишка так делает, но уходит от всех, пятится назад медленно к стульям, где лежит рюкзак. Дед заходит в аппарат, садится, все еще улыбается, воцаряется тишина, слышно только как доводчики шипят, закрывая дверь. Девушка тыкает по кнопкам, не смотрит на присутствующих. А Мишка уже рюкзак расстёгивает, жар по всему телу, руки дрожат, молния такая громкая сквозь эту тишину, что невозможно не услышать, но никто не смотрит на него, не сводят глаз с аппарата. Женщина отходит в сторону, слышно, как выпускается газ внутри, вот эта секунда или никогда! Мишка разбегается и вонзает топор в эти разноцветные кнопочки, в комнате шум, треск, дверь аппарата открывается, дедушка вываливается обмякший, но живой, кашляет. Женщина орет во все горло, в коридоре уже слышно – к ним бегут. Отец отшвыривает сынка к двери:

- Убегай! Скорее!

Взгляд наполнен болью и страхом. Мишка срывается с места, краем глаза замечает сестру, та плачет, но он бросает её, бросает всех, распахивает дверь и бежит по коридору к лестнице. По ней вверх наперерез бегут двое законников в форме с автоматами, вниз нельзя. Мальчишка тормозит, падает, упирается руками и бежит в противоположное крыло, ему кричат, но не стреляют, он ныряет в какой-то служебный вход, находит лестницу, отталкивает всех, кто на пути и врезается в закрытую дверь. Дергает её, та не поддается, заперта. Через стекло видно улицу, деревья колышутся на ветру, какие-то люди прогуливаются по проспекту, никто не смотрит на него. Мишка судорожно вертит головой, видит огнетушитель на стене и разбивает им это маленькое окно, но он сам маленький, он пролезет. Слышит шаги за спиной, совсем близко, он выскальзывает, тело начинает жечь от порезов, но он бежит, не оглядываясь, пока не скрывается в брошенных и не восстановленных домах на окраине.

***

- Михаил Иванович, что с вами? – Спрашивает испуганный Котов.

Тот смотрит на него пустым взглядом, но неожиданно поднимается из-за стола.

- Мать где?

- Моя? – Удивляется Андрей.

- К ней веди! – требует Рыбацкий.

- Так на работе!

- Пошли!

Котов испуганно прыгает перед ним.

- Михаил Иванович, но я же вам по секрету рассказал, я думал, что вы… Не трогайте её! Прошу! Что хотите сделаю!

Рыбацкий отмахивается

- Не мельчиши! Мне к ней по другому делу!

Котов успокаивается и непонимающе смотрит на начальника. Какие у него могут быть дела к обычной работнице столовой? Но повинуется и выходит из кабинета, Рыбацкий следует за ним. Им подают машину, и черная волга везет их на другой конец города по заснеженной улице, переметаемой поземкой к небольшой столовой «Сытый вождь». Народа в столовой не много, время обеда еще не подошло, на отдельных столиках сидят отдельно разбросанные по залу люди со свободным графиком. Пахнет выпечкой. Слышно, как гремит посуда, разговаривают работницы на кухне, течет вода. Кто-то усиленно оттирает пролитый на столике и засохший сок.

- Здравствуйте, - обращается Котов к упитанной женщине с собранными в пучок волосами, - мне бы маму увидеть.

- Здравствуй, Андрюша – заикаясь, отвечает та, явно узнав перед собой главного управителя партии. Она срывается с места и скрывается где-то в недрах кухни. Слух о том, что сам управитель здесь, быстро разлетается среди работниц и десятки любопытных глаз высовываются из-за косяков двери. Катерина медленно выплывает в зал, заставляя всех замереть в ожидании развязки. Рыбацкий не сводит глаз, перед ним все та же маленькая, тоненькая девочка в розовой пижаме с босыми ножками, только уже не совсем маленькая, и не совсем тоненькая, но все та же, родная, милая, любимая, которая сохранилась в его сердце, но с которой он уже давно попрощался и не ожидал встретить ни сейчас, никогда-нибудь.

- Катя, - произносит он сквозь слезящиеся глаза и протягивает к ней дрожащие руки.

Та делает пару шагов вперед, а потом бежит к нему со всех ног и обнимает, растворяясь в его меховом пальто, теряясь среди его рук, зарываясь все глубже, целуя куда попадают губы и плача навзрыд. Работники столовой уже не прячутся, они ошарашенно стоят, затаив дыхание и не собираются уходить. Андрей стоит молча, рот его приоткрыт, оголяя белые зубы, образ начальника в его голове никак не связывается с той картиной, которую он видит сейчас. Он не умеет плакать, он не умеет чувствовать, он не умеет улыбаться. Кто это перед ним? Наконец он приходит в себя и вопросительно произносит:

- Мама?!

Та выпускает из объятий Рыбацкого и пытается собраться с мыслями, чтобы хоть что-то объяснить, но звуков нет, рот открывается, а звуков нет, словно кто-то украл голос.

- Это сестра моя – Отвечает Рыбацкий сразу всем присутствующим на немой вопрос. – Сорок лет не виделись!

Катя снова утыкается в него своим лицом и содрогается всем телом.

-Ты же знала, что это я! Ты видела меня по новостям! – Шепчет он, - почему не пришла? Почему не сказала, что ты жива?

- Я боялась, что тебе будет плохо! Мишенька! Ведь нельзя!! Ты бы потерял все! – наконец возвращается к ней голос.

- Почему сыну не сказала, что я его дядя? Я бы знал! Я бы помог! - Он задавал вопросы, но в глубине души понимал, почему сестра так поступила. - Прости меня, Катя, это я во всем виноват! Это из-за меня!

Сцена длилась не долго, окруженный вниманием, Михаил Иванович предложил удалиться и спустя полчаса они уже сидели на маленькой кухне в шесть квадратных метров, двухкомнатной квартиры на окраине города, оставленный Кате её мужем. Плитка по периметру местами отклеилась и оголяла серые квадраты на стене. Комнату наполняет аромат смородинного чая, только что заваренного в чайнике. Андрей со стуком размешивает сахар, опустив вниз взгляд и внимательно слушая разговор матери с неожиданно появившимся в его жизни дядей. Те сидят рядом, поглаживая друг другу руки и нежно глядя в глаза. Беседа льется не прекращаясь, так много всего хочется рассказать.

- Прости меня, родная! – снова и снова повторяет Михаил. – Значит приют! Если бы знал… А потом что?

- Научили готовить, устроилась в столовую, всю жизнь там и работаю. С отцом Андрея там и познакомились, он туда часто приходил, там же порт рядом. А потом, как говорится, поматросил и бросил. – Она улыбнулась какой-то грустной, ироничной улыбкой и продолжила – Я его сама поднимала – указала она рукой на сына, - всегда говорила, чтоб на тебя стремился походить! Ты смог, и он сможет!

- Когда ты узнала, что это я?

- Как только твою фотографии в газете опубликовали, что партия пополнилась новыми лицами, так и узнала, - она быстро поднялась с места и скрылась в соседней комнате, чрез секунду на столе красовался тот выпуск, с молодым еще Рыбацким на главной полосе.

Михаил приложил пальцы к глазам, сдерживая слезы.

- Я так радовалась, ты не представляешь! Я ведь думала, что тебя нет! Знаешь, хоть ты был и не рядом, я все равно чувствовала твою поддержу, я знала, что не одна в этом мире! Я забыла прошлое, не держу на тебя зла, ты поступил очень смело! Единственный, кто решился бороться, все остальные трусы! – последнюю фразу она сказала так тихо, что только Михаил и мог её услышать, даже Андрей поднял на них взгляд, пытаясь уловить суть.

- А я еще не закончил! – так же тихо ответил брат. – Ты помнишь, что говорил дедушка?

- Что? – удивленно переспросила Катя.

- Что нет никакого дня обнуления у имущих, что «на остров их свозят потом какой-то райский, и живут они там до конца дней как сыр в масле, а простой народ умирать должен. Но кто говорит не понятно, никто никогда таких людей живыми не видел, не возвращались! Вот если бы увидели хоть раз, может поверили, да взбунтовались, против режима такого». Помнишь? – Переспросил Михаил.

- Да! – Непонимающе кивнула сестра.

- Так вот я вернусь! Все это увидят! Все поймут!

- А если это не так, Миша?

- Все так!

- И как же ты сможешь?

- Я не знаю! Но я обязательно вернусь!

- Но почему сейчас? Ведь тебе не пятьдесят! Два года, два года еще жить!

Андрей снова удивленно посмотрел на Рыбацкого, не понимая, о чем речь.

- Так нужно было! Когда ты чего-то очень хочешь, вся вселенная работает на это! Меня словно вели туда, где я должен был быть! По факту у меня не было шансов занять этот пост, но я его занял и удержал! И все для того, чтобы вернуться! Я был маленьким загнанным зверьком против всего мира, но мир был на моей стороне!

***

Мишка судорожно вертит головой, видит огнетушитель на стене и разбивает им это маленькое окно, но он сам маленький, он пролезет. Слышит шаги за спиной, совсем близко, он выскальзывает, тело начинает жечь от порезов, но он бежит, не оглядываясь, пока не скрывается в брошенных и не восстановленных домах на окраине.

Два дня он боится показать нос на улицу, прислушивается, не ищут ли, не пустили ли собак? В доме тепло, потому что лето, хотя окна выбиты, старый матрас воняет кошатиной, стены облезлые, таких домов много стоит, после войны не нужны никому. Света в комнате мало, страшно, а там еще страшнее, живот урчит от голода, заставляя вылезти из укрытия. Он ждет вечера и как тень вдоль домов приближается к своим окнам, смотрит, света нет, пусто… Что с ними? Что он натворил? Как теперь быть? Некоторое время стоит неподвижно, тело содрогается, но слез нет.

Кто-то кладет руку на плечо.

-Что с тобой, мальчик? – спрашивает проходящая мимо старушка, но Миша не слышит вопрос, он уже бежит со всех ног подальше от этого места, знает, что не родители, и бежит, не смотрит кто спрашивает, боится знать. Бежит пока не остается без сил, пока не спотыкается и не летит на камни лицом вниз, разбивая лоб и теряя сознание. А дальше темнота, пустота и холод…

Кто-то шепчется, тихо, чтоб не услышал, о нем говорят, Миша открывает глаза. Перед ним трое детей разного возраста, с перепачканными лицами, одеты в драные с заплатками наряды. Комната, где он находится маленькая, но чистая, стены побелены, окно открыто, от него тянет тиной и водой. Какая-то птица за окном не переставая орет. Как только Мишка зашевелился, дети перестали шептаться. Смотрят своими выпученными глазами, прожигая насквозь.

- Пап, - наконец закричал самый маленький, - он в себя пришел!

В комнату тут же вбежал мужчина средних лет, с осунувшимся лицом, впалыми щеками и усталым взглядом, подбежал к кровати, на которой лежал мальчик и опустился на колени, на уровень его взгляда.

- Как ты? – спросил он тихо и спокойно.

- Хорошо, - ответил Мишка, трогая рану на лбу.

- Ты кто? Откуда?

Мишка с секунду думает, стоит ли рассказывать и решает, что лучше держать язык за зубами.

- Я не помню.

- Совсем?

Тот неуверенно кивает.

- А как зовут хоть помнишь?

- Миша. – снова неуверенно выдает мальчик.

Мужчина качает головой.

- Что же мне теперь с тобой делать, Миша?

Дети молчат, не отводят взгляда. Мишка знает, что к законникам его не поведут, они только власть защищают, простые люди к ним не суются. Пойдешь туда, сам сгинешь. Все, что с ним могут сделать, либо оставить, либо выгнать, чтоб беды в дом не принес. Мишка молчит, ждет решения своей участи, тот медлит, думает.

- Ладно, поживем, увидим. – машет он рукой, - Я сам рыбак, дядя Коля зови, это дети мои, - указывает он на ребятню – Вадим, Сашка и Вероника.

Вадим старший из ребят, на вид лет двенадцать, брови нахмурены, серьезный не по годам, видно, что многое к своему возрасту уже повидал. Сашка средний, рыжеволосый, в веснушках с оттопыренными ушами. А Вероника, Миша даже не сразу признал в ней девочку, такой же на вид мальчишка, как эти двое, с короткой стрижкой, в шортах, но самой милой улыбкой, которую он когда-либо видел, была меньшей, погодка его родной сестры.

Мать их, как он потом узнал, пропала полгода назад. Защитила кого-то от законников на рынке. Семья боялась, что и за ними придут, но полгода прошло, а на пороге никто не появился. Теперь рыбу на рынке продавал Вадим. Он же оставался за главного, когда отец уходил в рейс. Вадим был вспыльчив и не задумываясь раздавал тумаки, если что-то было не по его. Требовал беспрекословного подчинения, а за невыполнение требований наказывал, порой наказание не соответствовало содеянному. Он твердо знал, что, когда вырастит пойдет в законники, ему нравилась эта безграничная власть и безнаказанность. Он видел, как все боятся их, а боятся, значит уважают, думал Вадим. Мишку он невзлюбил с первого дня.

- Харчи наши хлебаешь задаром, а толку с тебя никакого! – говорил он. К тому же ему не нравилась Мишкина самоуверенность. Тот открыто высмеивал старшего, высмеивал его мечту стать законником, а самое отвратительное, что Вадиму не нравилось в приемыше, это то, что тот умел читать и писать, когда он сам, будучи старше его на четыре года ничего этого не умел. Дедушка обучал его с пяти лет, так как школы были разрушены по большей части, власть переложила ответственность за образование своих детей на семьи, оставив только высшее обучение.

«тот, кто стремится к знаниям сам, обучится и поступит, а тот, кто учиться не желает, тому и школа не поможет!» - говорили они.

Это привело к тому, что дети имущих имели образование, потому что могли себе позволить учителей, а среди неимущих пробивались наверх лишь единицы.

Сашка брата боялся и во всем слушался. Но ему так нравился этот самоуверенный новый мальчик, который мог дать отпор старшему, что он ходил с ним как привязанный, не оставляя не на секунду. Слушал каждое слово и пытался запомнить. Когда Мишка стал таскаться в город и приносить оттуда купленные на заработанные деньги книги, Сашка просил его сначала читать вслух, а потом показать и научить, как это, понимать написанное. Вадим лишь усмехался и периодически вырывал страницы из отобранных книг, бросая на их глазах в печь, после чего обязательно завязывалась драка и побежденный Мишка с разбитым носом продолжал уже сам вырывать страницы из книги и бросать их в печь под надзором самодовольного названного старшего брата.

- Молодец, продолжай! – Ехидно комментировал Вадим.

Это побудило Мишку заняться собой, он стал бегать по утрам, носить воду из реки все в большем количестве, потом находил камни потяжелее и бегал с ними, а после стал набирать камни в мешок, взваливать на спину и бегать, пока не выбивался из сил и не валился как дохлая лошадь, засыпая до самого рассвета.

Вероника Мишку любила, но стеснялась. Никогда не подходила к нему близко, но всегда улыбалась ему своей нежной улыбкой. Никогда ни о чем не просила, не останавливала драки, и вообще мало разговаривала. Вадим перекинул на нее свои обязательства готовить обед, едва ей исполнилось семь, к тому времени Мишка прожил в семье уже два года.

К своей квартире он ни раз возвращался, но свет все не горел. И вот он стоит и не верит глазам, окно светится, свет настоящий живой, там кто-то движется. Неужели он их увидит? Уже без всяких опасений взмывает он вверх по лестнице, стучится, что есть мочи, зовет их, но дверь открывает тучная женщина. Он не знает её. Она что-то спрашивает, мотает головой, а он её даже не видит, слезы застыли в глазах мешая рассмотреть образ.

- Мы сюда въехали недавно – объясняет она, - распоряжение! О тех жильцах ничего не знаю. – Пожимает плечами и прогоняет мальчишку прочь.

Он снова барабанит в дверь.

- Что? – Тон её уже повышен, нервничает, - вещи? Не было тут никаких вещей! Хотя, подожди, какая-то карточка к линолеуму прилипла, мы так и оставили, - она приносит старое потрёпанное фото, где вся семья вместе, все что теперь есть у Мишки, самое ценное. Он прижимает фото к груди и несется вниз стрелой, пока тетка не вызвала законников.

Скручивает трубочкой, запихивает в бутылку, бутылку под камни рядом с домиком, чтоб никто не нашел, особенно Вадим, порвет не задумываясь.

Потом ходит туда периодически, посматривает, на месте ли, не пропал ли клад.

Выворачивает из-за угла дома к своему месту, а там Вадим с девочкой сидит, на реку любуются, разговаривает. Он уже совсем взрослый, Мишка эту девочку уже ни один раз видел, они дружат, вроде как. Красивая. «И что она в нем нашла?» - думает он. «Он же совсем дурак». Вадим опрокидывает подругу на спину и целует, нежно, аккуратно, вдруг камень из-под руки выскальзывает, и он смущенно валится на нее всем весом, та визжит и смеется, а он видит бутылку, Мишкино сокровище, достает, смотрит, разбивает стекляшку, разворачивает фото. Мишка белеет за углом, ноги обмякают и подкашиваются, ну вот и все, сейчас ничего не останется от прошлого, все, что так хранил, что берег.

- Не трогай! – Орет он что есть мочи и подбегает к брату, пытаясь выхватить фото, но тот успевает отдернуть его. Вытягивает руку, держит Мишку на расстоянии, приблизиться не дает, а другой рукой фото разглядывает и улыбается.

- Значит, не все мы и забыли? – Ехидничает он.

- Отдай, не твое! – Мишка прыгает, пытается ухватить, но ростом не вышел.

- Кто это? Семья твоя?

- Тебе какое дело?

- У нас, значит, жрет, а у самого семья есть? Или они у тебя враги государственные?

Вадим отталкивает мальчишку с силой и тот валится на спину, речные камни трещат под ним, двигаются. Вадим ходим вокруг него как павлин, словно крючок нашел, словно теперь он все может делать, а тот подчинится беспрекословно.

- У меня побудет! Будешь себя вести хорошо, отдам. – Он снова скручивает фото трубочкой и кладет в карман.

Но Мишка не согласен, он набрасывается на парня как пантера, бьет кулаками, а тот ничего не может сделать, силы у пацана прибавилось, не скинуть, не отбиться. Девушка смотрит, зовет на помощь, пытается разнять. Нельзя Вадиму проигрывать мелкому, позор. Он пытается подняться, поймать за руки, прижать, но тот изворачивается и валит парня лицом в камни, заламывает ногу, что-то хрустит, тот орет, Мишку оттаскивают, а он цепляется за воздух, машет ногами. Дядя Коля обхватывает его руками, сжимает, держит пока тот не успокоится, уносит в дом, бросает на кровать и смотрит взглядом, который Мишка никогда не видел - холодный, злой. На улице стонет Вадим. Забегает Сашка, испуганный, взъерошенный.

- Ты что наделал? Ты ж ему ногу сломал!

Мишка опускает глаза.

- Он же тебя убьет теперь. Его ж теперь не возьмут никуда!

На службу в законники берут всех без отбора, с шестнадцати, главное присягнуть на верность и иметь крепкое здоровье. Вадим ждал этого дня, считая минуты, оставалось всего семь тысяч двести минут. А теперь что? Больницы платные, а в бесплатной гипс наложат и даже смотреть не станут как срастется, может хромать всю оставшуюся жизнь.

- Ты его перед девочкой опозорил, мечты лишил, он тебя точно убьет! – причитает Сашка. – За что так? Что он сделал тебе?

Мишка молчит, решает не разговаривать с этого момента, ждет участи своей, когда дядя Коля приедет, повез сына в больницу. За окном темнеет, тучи закрывают солнце, оно и так тусклое, холодное, осеннее. Окна уже не открыть. Мишка смотрит как на стекле появляется капля, стекает вниз оставляя мокрый след, затем вторая, словно заплакал кто-то по нему. Вот сильнее льются слезы, барабанят в окно. Нет, ждать нет смысла. Нужно уходить, сейчас! Мишка находит засаленную тетрадь и вырывает из нее листок. От печки идет небольшой свет. Мишка выводит карандашом несколько слов:

«Спасибо. Простите.»

Оставляет бумажку на столе и накидывает свою куртку. Оглядывает комнату в последний раз. Тихо, тепло, привычно, пара кроватей по углам, старый палас на дощатом полу. Сашка спит, уткнувшись лицом в подушку, хаотично раскидав в стороны свои рыжие локоны. Вероника рисует что-то на дальнем столе в полумраке, что-то тихо напевая себе под нос, и не обращает на него никакого внимания, она лишь поворачивает голову, когда хлопает дверь, но снова отворачивается к своему рисунку.

Обхватив себя руками, чтобы хоть немного было тепло, бредет он по осенней темной улице. Ноги промокли сразу. Мишка всхлипывает, воспоминания сами роятся у него перед глазами, показывая картинки из счастливого прошлого. Теплый дом, любящая семья… Какой же он был дурак. Мимо него плавно проплывают темные деревья, едва покачивающиеся на ветру, и бросающие ему под ноги свои последние золотые листья, с которыми так не хочется им расставаться. Листья шуршат под ногами, не успевая намокнуть и распадаются на тысячи мелких осколков, словно разбившееся золотое стеклышко.

- Эй! – Окликают его. – Туда нельзя! Куда пошел?

Мишка оборачивается на крик своими детскими заплаканными глазами. В темноте, в свете загорающегося и тухнущего маленького огонька папиросы стоит высокая темная тень мужчины. Он только что вышел из небольшого строительного вагончика, подышать перед сном осенним воздухом.

- Там стройка, нечего там шастать! Собаки задерут!

Мишка вытирает мокрый нос рукой и идет обратно, чавкая своими намокшими башмаками.

- Ооо… - протягивает мужчина. – Ты откуда такой взялся? Давай, заходи, согреешься. – Он вытягивает руку, открывая дверь вагончика и запах колбасы убивает все сомнения, Мишка входит к теплое, маленькое помещение, где на него оборачиваются еще три пары любопытный глаз.

Маленький строительный вагончик выглядел как коммунальная квартирка, с кроватями, столовой, небольшим окном, прикрытым серой занавеской. Он предназначался для двоих, но проживало в нем четверо. Жители вагончика были закаленными, веселыми мужиками, с жилистыми, мощными руками и щетинистыми, загорелыми лицами. Павел, который пригласил мальчишку в дом, был у них вроде бригадира, и спорить с ним никто не стал, когда тот предложил оставить пацана. Условия пребывания были простыми, Мишка должен был помогать чем мог, а за это получал свой паек и место для сна. Он носил кирпичи, убирал строительный мусор, кормил собак, бегал за забытым инструментом и безотказно выполнял все поручения окружающих, которых было довольно много, на территории помимо их вагончика находилось еще четыре. Строили новую высотку для имущих. В конце года объект должны были уже сдать.

То, что пацан сообразительный, Павел разглядел сразу. Но как не расспрашивал он его, с какой стороны не пробовал подойти, узнать о прошлом так и не получилось. Тот резко делался немым и лишь вызывающе смотрел своими широкими глазами, заставляя завершить разговор.

- Не здесь ты должен быть! – Говорил Павел, качая головой.

Однажды он где-то раздобыл старые учебники по истории со штампом института и с гордостью вручил их Мишке. Тот радостно удалился в свой угол и не выходил оттуда всю ночь. Работать он потом не смог, за что был награжден злобным ворчанием коллег, мол пайком с ним делятся, а толку от него никакого. Несколько дней книги просто лежали на столе.

- Ты что не читаешь? – Серьезным тоном заговорил Павел, глядя на дремлющего ребенка, отвернутого к стене. Мишка испуганно повернулся.

- Я не могу. Засыпаю.

-Устал?

- Да.

Павел сел на кровать рядом с мальчиком, отодвигая одеяло и заговорил еще серьезнее.

- К брату моему пойдешь! Он в институте работает охранником, сказал если кафедры мыть будешь, то прокормит. Там можно лекции под дверью слушать и в библиотеку пустят. Тебе поступать нужно, а не вот это все.

- Так я же…

- Научись! – перебил его Павел, опережая вопрос.

Когда жизнь ограничена временем, она идет совершенно по-другому. Пока у тебя нет четкого конца, финиша, который, ты знаешь, что наступит, но когда это будет не известно, ты можешь позволить себе идти медленно, отдыхать на подъемах, тормозить на спусках своей жизни, но, когда финиш определен, нужно выжать максимум возможностей из этого забега. В четырнадцать дети уже четко знали кем хотят стать, если была возможность учиться, в пятнадцать поступали, в шестнадцать создавали семьи. Юность не длилась долго, к тридцати годам каждый уже занимал своем устойчивое место в жизни.