Лилит-Осоль: Ключи одной души. Полное собрание из 7 частей

Глава 7. Я есть!

«Я – не то, что со мной случилось, я – то, кем я решил стать». – Карл Юнг

На улице было холодно и сыро. Ещё вчера шёл снег, а сегодня – промозглая, цепкая мгла. Лилит гуляла одна, как делала это всегда. Иногда это была дисциплина. Иногда – побег. Иногда – единственный способ не сойти с ума от мыслемешалки.

И тут в голове всплыла чужая фраза, резкая и ясная: «Свобода – главная ценность нашей жизни». Она пронзила её не как откровение, а как суть, в которую наконец-то поверили. Тело отозвалось теплом в конечностях, сердце защемило – не от восторга, а от узнавания.

Следом в голове появились слова матери: «А для меня счастье – это спокойствие».

Два утверждения. Два разных языка. Но Лилит вдруг почувствовала кожей, что для неё это – об одном. Не радость, не восторг. Тишина внутри. Тишина, в которой нет паники. Вот оно, то самое спокойствие. Та самая свобода!

Да, Свобода – это и есть эта тишина! Не мёртвая, а живая! Спокойная, но реальная!

Когда твои демоны не кричат, а как стая волков – у каждого своё имя, дикие хищники, но теперь ты вожак стаи, и они тебе не опасны. Они служат на благо стаи, то есть – тебе. А в случае потребности каждый из них будет биться насмерть, проявляя все свои сильные стороны.

Когда голоса Замка Эго превратились в знакомое, уже не трогающее радио, которое можно выключить и не реагировать на избитые паттерны повелений родных или знакомых.

Когда Болото Памяти – это не трясина, а просто архив. Иногда действительно страшный, но – архив, причём с обязательным положительным итогом в конце. И ты знаешь, что всё есть, но всё на своих местах и в своих папках. Всё подчинено не системе контроля, а системе душевного и духовного позыва.

Эти мысли не делали её святой или неуязвимой. Она всё так же могла наступить на грабли старой боли. Она всё так же иногда не могла найти общий язык со своими детьми, и множество других реальных событий вышибало её из того Сада Веды. Но теперь у неё было значение, которое спустилось на уровень понимания. А вот реальность ещё приходилось менять!

Она по своей природе искала ответы – и каждый вопрос разделывала по слоям, продолжая спрашивать себя: «Что же такое свобода?»

И в голове возникали ассоциации:

· Свобода лежачего больного, который заново учится ходить – через боль и падения.

· Свобода заключённого, вышедшего на волю и не знающего, куда идти.

· Свобода того, кто разорвал узы брака-тюрьмы и теперь боится одиночества.

· Свобода зависимого, который не пьёт сегодня, но завтра – не гарантия.

· Свобода того, кто уволился с ненавистной работы и теперь в панике ищет деньги.

И тут из самой глубины, из того места, где рождались её старые стихи, поднялись строчки – точные, как диагноз, и горькие, как лекарство:

Когда ты теряешь телесную форму

И всё, что считал идеалом – ты впредь,

Приходит сознанье, что голый и нищий.

И что же теперь…? Во веки хотеть?

Всё, что строил – сломалось тотчас.

Сломалась иллюзия блага,

Сломалась картинка удачного дня,

Сломалась надежда на лучшее «Я».

Сломалась, сломалась – немножечко я!

Как будто всё старое вдруг умирает,

А новое всё ещё вдалеке…

И ты на распутье стоишь, ты босая,

И плачешь в той самой любовной тоске!

По Любви к своей жизни и всем тем мечтам,

Любви к тому телу, что был нам храм!

И кажется – всё. Это конец!

Что всё отрезан – тот самый обрез!

Но это начало без масок и лжи,

И это начало той новой вдали…

Всё старое, в тлен превращаясь,

Рождает прекрасный узор!

В который ты, вновь возвращаясь, —

Вспоминаешь, что вот он – твой новый ковёр.

Той жизни прекрасной, реальной – твоей!

Что всё здесь – зачем- то.

И в это – поверь!!!!!

Это не была свобода-праздник. Это была свобода-ответственность. Свобода-работа. Освободиться от цепей – лишь первый шаг. Теперь надо научиться жить без них. А как? «Эта свобода – отсутствие клетки. И главная из них начинается в голове».

Она шла по холодному городу, и это знание не грело, как костёр.

Оно лежало внутри, как что-то непоколебимое и живое, но ждущее своего полного роста и рассвета.

Как та Роза в саду Веды.

Лилит понимала: её путь не закончен, а началась новая глава.

Теперь она вышла на открытое, пустое поле. Небо низкое, ветер пронизывающий, дороги не видно. Но она стояла на своих ногах. И это поле было её. Этого света внутри пока что было достаточно, чтобы идти! Тем более, что вся наша жизнь – это путь. А каждый шаг – движение к нашему будущему.

На этих мыслях закончилась прогулка. Увидев магазин с цветами, она зашла и купила себе одну – большую и самую красивую, ярко-алую Розу.

Придя домой, Лилит налила вкусный чай, включила кино и уютно устроилась в тёплый плед. Просто быть здесь.

«Я есть…» – тихо проговорила она. «Теперь можно никуда не бежать и ничего не делать. Только моё тело в свободной шёлковой пижаме, мягкий плед, вкусный чай, кино – и Роза».

Глава 8. Дом, который видит

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

– Фридрих Ницше

Я памяти своей открою дверь!

Она расскажет мне все тайны,

Что там хранила под запретом,

Как ключ от боли бытия.

Под страхом, властью и кинжалом

Запертые… как будто навсегда!

Но мы с ним станем одним целым.

Они – в моём же ДНК,

Моя же кровь и плоть моя….

В них сила… Вся моя!!

Я их когда то точно вспомню,

И вспомню явно – без прикрас.

Увидев и запомнив, не упаду, я в этот раз!

А встану – и это мой наказ!

Они мне будут силой, стражей,

Защитой воина в пути.

Они покажут мне все тайны

И смыслы новые вдали.

И станут мне Твердыней роста

На этом красочном пути!

А вместо плена – ночная Роза,

Чтоб счастье с силой обрести!

С последним словом стиха, будто по его приказу, самолёт коснулся полосы в Горно-Алтайске. Воздух, ударивший в лицо при выходе, пах не самолётом и не городом. Он пах пряностью полыни и ледяной чистотой Катуни.

Первый вдох. Лилит закрыла глаза. Это был запах не места, а возвращения. Она приехала не покупать дом. Она приехала выбрать место, где дом согласится быть построенным. Где земля под ногами скажет: «Да, тут».

Агент показывал варианты: бревенчатые, под ключ, с видом на горы. Она молча кивала. Искала не стены, а отклик. И он пришёл не от нового сруба, а от старого, покосившегося дома на окраине деревни.

Она остановилась как вкопанная. Дом прадеда. Тот самый силуэт, тот же скрипучий балкон. Тот страх, от которого кровь леденела. Девочка внутри неё замерла, ожидая, что вот-вот в окне мелькнёт тень, а в дверь застучит костяной кулак.

Лилит сделала шаг. Не прочь. К нему.

«Нет, – прошептала она уже не девочка, а женщина. – Ты – не призрак. Ты – просто старый дом. А та сцена…» Она позволила памяти пронестись: гроб, крики, больной старик в окне. Но теперь она видела не мистику, а человеческую драму, доведённую до абсурда отчаянием, болью и потерей. Она увидела не монстра, а больного, испуганного старика, который тоже не знал, как жить с этой смертью. Лёд в крови растаял, уступив место тихой, горькой жалости.

Следующий дом пах. Сначала она даже вздрогнула – нос, десятилетия притворявшийся глухим, снова ожил. Запах старости, пыльных ковров, тмина и чего-то кислого. Дом маминой подруги. Место, где когда-то её чувствительность, не выдержав натиска мира, поставила на себе крест: «Не чувствуй, чтобы не сойти с ума».

Лилит глубоко вдохнула. Вопреки. Вопреки запрету. Вопреки страху.

И запах раскрылся. Он не был «странным» или «страшным». Он был… подробным. В нём была история буфета, варенья, немытой собаки и сушёных трав, и человеческой плоти. Он был просто запахом чужой, прожитой жизни, которую её детский нос счёл очень невкусным и сильным.

Она вышла на улицу, и странное чувство наполнило её. Эти места – дома-призраки, дома-запреты – вдруг нависли над ней не кошмаром, а доброй, пусть и трудной, памятью о детстве. Они больше не преследовали. Они оставались на своих местах, как старые, потрёпанные игрушки, которые когда-то были важны, которые когда-то были частью её простых детских будней. С радостью от пирогов маминой подруги, с теплыми блинами бабушки и докторской колбасой, которую прадед хранил в соседней комнате ото всех.

«Но мы с ним станем одним целым…» – пронеслось в голове строчкой её же стиха.

Так оно и было. Эти дома, эти запахи, этот ужас и эта чувствительность и все детские милые моменты – они были в её ДНК. Её кровь. Её плоть. И в них, она теперь понимала, была не только рана, но и сила. Вся её сила. Сила того, кто выжил, чтобы увидеть. Кто запомнил, чтобы однажды понять.

«А встану – и это мой наказ!»

Она обернулась, окинув взглядом и старый дом прадеда, и ту деревню. Она не упала в пропасть прошлого. Она стояла. На своей земле. Со своим наказом самой себе.

Эти призраки стали не пленом, а стражей. Не они охраняли её, а она их приняла в свою свиту, превратив из демонов в хранителей порога, в тех волков-защитников. Теперь они будут силой и защитой воина на её новом пути. Они показали ей все свои тайны, и теперь она видела новые смыслы вдали – не в бегстве от них, а в строительстве здесь, на этой очищенной от страха земле.

Твердыня роста начиналась не с фундамента из бетона, а с этого тихого примирения. Агент, видя её задумчивость у очередного пустого участка, спросил: «Ну что, может, этот? Вид хороший».

Лилит посмотрела на поляну, окаймлённую кедрами. Здесь не было страшных домов. Но она чувствовала их тихое, благословляющее присутствие где-то за спиной, как весь род стоял и благословлял её с улыбкой на лице.

«Да, – сказала она, и её голос прозвучал твёрдо. – Этот. Здесь будет дом».

Она не знала тогда, что это будет за дом. Но она знала, что он будет построен не на страхе забыть прошлое, а на силе, что пришла из его самых тёмных углов. И что вместо плена детских кошмаров в этом доме расцветёт ночная Роза – тот самый сокровенный, алый цветок её души.

Она нашла не место для дома. Она нашла место для себя. Той, что наконец-то вспомнила всё. И встала.

Глава 9. Сталинка

«Судьба души – это путь человека к самому себе. Это путь индивидуации».

– Карл Юнг

Звонок застал Лилит в гипермаркете. Везде – «С Новым годом!», толкотня, а она тупо смотрела на полку с майонезом, выбирая, какой жирнее залить ту самую «радость». В кармане завибрировал телефон. Вера.

– Лилит, привет! Слушай, я тут решила… сталинку свою продаю. На Бондарева, помнишь?

У Лилит в ушах на секунду стал белый шум. Помнила. Как помнит собственное дыхание.

Трехметровые потолки, которые давили не тяжестью, а простором. Как небо в деревне детства. Дубовый паркет – не просто пол, а земля. Каждая доска скрипела своим голосом, и этот скрип был точь-в-точь как скрип половиц в бабушкином доме в том самом, настоящем Бондареве – не престижном районе, а забытой деревушке на краю страны, где она родилась. Туда её душа просилась всегда, а не в этот стеклянно-бетонный муравейник, где она жила по необходимости, а не по зову. И окно. Огромное, в целую стену. Не в соседнюю гробницу, многоэтажку, а в старый парк. Стояла там тогда, дышала, и внутри всё затихало. Тишина. Не мёртвая, а звонкая. Та самая, в которой слышно, как растёт трава.

Она тогда сказала Вере, сдавленно: «Если что – я первая в очереди». И закопала эту мысль глубоко, потому что боялась даже думать.

А теперь – выстрел. Прямо в сердце. Моё. Слово отозвалось не в голове, а во всём теле, жаркой волной от макушки до пят. Не квартира. Обитель. Как дом Веды из снов. Только здесь, в грешном, шумном, вонючем мире.

И тут же, как из-под земли, выросли и впились в эту радость страхи. Зубастые, практичные. Деньги. Цифры, которые Вера назвала, прочертили в мозгу линию. За ней – ипотека, долги, нервотрёпка. Надо продавать свою квартиру. А её ещё продать! А если не купят? Или купят за грош? И она останется… вообще ни с чем. Без крыши. С двумя детьми на руках. Эта мысль – как ледяная рука сжимает горло.

Люди. Что скажут? Она уже слышала эти голоса в своей голове, наложенные на лица родни, подруг: «На Бондарева? Да это же старьё! Там колонка на кухне, деревянные полы!

Ты в прошлый век провалиться хочешь?» И ей становилось стыдно. Стыдно за свою тоску по этим «деревянным полам», по этому «старью». За то, что её не манили гламурные новостройки, а манил этот дубовый паркет, пахнущий её детством, её землёй.

Дети. Люк и Лучия. Они выросли здесь, в городе. Их мир – это ровные стены, лифт, быстрый интернет. А тут – скрипучие полы, высокие холодные окна, старый, не модный район. А если они взбунтуются? «Мама, мы не хотим тут жить! Это старьё!» И тогда случилось неожиданное.

Не из головы пришёл ответ. Не из логики. Он поднялся снизу – из таза, из позвоночника, из тех самых «корней», что она искала в дубовом паркете. Это был голос, который был старше её страха, старше мнения соседей, старше самой идеи «успешной матери». Голос рода.

Он звучал не как шёпот, а как нарастающий гул, как вибрация земли перед извержением. Он не спрашивал разрешения. Он изрекал. И Лилит, стоя магазине, внезапно услышала его так ясно, будто кто-то сказал это прямо ей в ухо, на древнем, забытом языке, который её тело понимало без перевода.

И в самом сердце этой ярости, в самом центре этих слов, родилось новое понимание.

Это не про то, чтобы умереть за них, – пронеслось у неё в голове. – Это про то, чтобы жить за них. По-настоящему. Счастье родителей, единственный ключ к счастью детей.

А сейчас для Лилит было счастье там, где пахнет деревом, а не пластиком. Где потолки – как небо. Где скрип половиц – это голос истории, а не дефект ремонта.

Сталинка – и есть тот самый акт безумной, яростной любви. Не подставить спину для удара, а построить крепость. Дать им не просто крышу, а почву. Корни. Даже если сейчас они этого не поймут. Страх не исчез. Но стал тише.

А в ушах – голос Веры, лёгкий, будто речь о паре джинсов:

– Я, в общем, после десятого других покупателей начну водить. Ты думай, конечно, но…

До десятого. Слово повисло в воздухе, отсекая время. Праздники. Все будут смеяться, есть мандарины, а она… она будет решать. Жить по-старому или шагнуть в новое, которое страшнее любой темноты.

Она не помнила, как расплатилась и вышла. Стояла у входа, а мимо шли люди, несли пакеты, смеялись. И в этой толпе её накрыло.

– Ой, а мы в новостройку переезжаем, на четырнадцатом этаже, вид – огонь! – неслось справа.

– Да мы тоже квартиру купили, ремонт сейчас делаем, евроремонт, всё умное! – вторило слева.

Голоса врезались в сознание, как ножи. Все – вверх. Все – к чему-то новому, блестящему, современному. А её тянуло – назад. В пахнущие деревом полы. В высокие потолки, которые надо отапливать. В район, где во дворе, может, и правда колонка. И от этого контраста стало так одиноко, что захотелось выть. Но стоило ей закрыть глаза……и она уже не в шумной толпе.

Она в той комнате. Пустой. Солнечный квадрат на дубовом полу. И она лежит на этом полу, щекой прижавшись к шершавому, тёплому дереву. И это не пол. Это поле. Поле синей-синей лаванды. И вокруг, куда хватает глаз, растут густые кусты алых роз. И над головой – не потолок, а небо Сада Веды. Тихое, глубокое, своё. Обитель. Не дом. Не квартира. Обитель.

И от этого видения снова перехватывало дыхание. От жгучей, почти физической жажды этого. И от леденящего ужаса перед шагом, который к этому ведёт.

Вся дорога домой прошла в войне. Одна часть её, дикая, корневая, кричала хрипло: «Бери! Это твоё! Это твоя земля здесь, в аду города! Это корни!» Другая, вымученная годами выживания, скулила в страхе: «Не потянешь. Осудят. Дети отвернутся. Останешься на улице. Пусть лучше будет просто красивым сном. Безопасным. Нереальным.»

Лилит шла, и казалось, что мир раскололся. Ноги ватные. А дома Тишина. Дети ещё у бабушки. Лилит села на диван, будто кость сломала. Голова гудела, как улей. Мысли – стая ворон: деньги, паркет, дети, колонка, стыд, восторг, страх. Они клевали мозг. Кружились. Она закрыла глаза, просто чтобы не видеть комнату, эту свою, тесную, уже чужую. И провалилась. Не в сон – в забытьё. А из забытья – туда.

«Лилит пятнадцать лет. Сирень, ее день рождение и его короткое привет в коридоре.

Он давал. Не любовь – надежды. Крошки с барского стола внимания. Взгляд подольше. Случайное прикосновение к рукаву. Смех над моей шуткой. А потом – отворот. Разговор с другой. Её смех в ответ.

Лилит жила чувствовала ту боль, когда он ее не выбирал, которая пронизывала все ее существо. Но она тихо и молча страдала, а точнее убегала в свой вымышленный мир.

И тогда Лилит показалось, что ее не выбрали, потому что она плохо старалась, ходила в тишину и не боролась… Тогда она была слишком мала, чтобы сделать правильные выводы.

И тогда, в пятнадцать, в слезах и соплях, в полной тьме непонимания, я вынесла приговор себе и миру. Ошибочный. Кривой. Но железный:

«Значит, надо БРАТЬ. ДОКАЗЫВАТЬ. ДОБИВАТЬСЯ. БОРОТЬСЯ. Любовь не приходит сама. Её завоёвывают. Как крепость. Если тебя не выбрали – ты недостаточно дралась. Значит, надо драться сильнее. Стать другой. Громче. Настойчивей. Лучше.»

«Я не знала тогда, маленькая, дура, что бороться надо не с миром, а с собой. Со своей жаждой обладания. Со своей иллюзией, что можно заслужить любовь, как пятёрку по математике. Что можно дожать человека до нужного чувства.

Я не знала. Я просто взяла этот кривой меч – «бороться» – и пошла с ним по жизни. И дралась. Следующие двадцать лет. Со всеми и за всё. С парнями, которые были не те – доказывала, что я «та самая». С мужьями – что я достойна быть любимой. С детьми – что я хорошая мать, даже когда срывалась. С системой – что я могу быть успешной.

С самой собой – что я могу быть лучше, умнее, стройнее, светлее. БОРОЛАСЬ. Это было моё основное состояние. Осанка. Взгляд. Сжатые кулаки во сне. Я не умела по-другому. Ждать? Доверять? Отпускать? СМЕШНО. Мир не даёт просто так. Мир надо брать. Иначе – проиграешь. Останешься у разбитой любви в пятнадцать лет навсегда».

Лилит дёрнулась на диване. Открыла глаза. В комнате был вечерний сумрак. Щёки мокрые. По спине – холодный пот, липкий, как тогдашний стыд. Сердце билось, словно и правда только, что Лилит только что была в той подростковой войне. В горле стоял ком. А в голове, поверх гула про квартиру, звучали новые слова. Чёткие. Твёрдые. Не мои – а будто кто-то внутри продиктовал, выбил на камне: «НЕТ. Я БОЛЬШЕ НЕ БОРЮСЬ.»

Тишина. Эхо. «На всё – воля Бога. Если квартира – МОЯ, она меня дождётся. Если продадут – значит, не моя. Значит, будет другой вариант. И, возможно, лучше.» Произнесла Лилит вслух, чтобы сама себя слышать.

Глава 10. Сон о шакалах, или Прощание, которое пришло во сне

«Чтобы стать целым, нужно не отбрасывать свою тень, а вступить с ней в диалог». – Карл Юнг

За последний год Лилит очень много училась. Получила несколько сертификатов. Работала всё глубже как коуч-трансформатор. Но внутри всё сжималось в комок – от разочарования и выгорания.

Какой же я специалист? Да, дипломы. Хоть соли! Но кому они нужны? Если продавать через боль или обещанный фальшивый результат – не могу и не хочу. А по-другому – где брать клиентов?

И какой я, нафиг, специалист без своего результата?

Кто я? Потеряла здоровье от всех своих «трансформаций». Все свои 40 – на лице. Тесная квартира. И недавний разрыв отношений. Да и прекрасные, очень любимые дети – Лучик и Лучия – подростки современного мира, не понимающие сострадания, мечтами избалованные и совсем не знающие, чего хотят! И где я? Какая я мать? Какой бизнесмен?

Всё это крутилось колесом в голове. И какие тут подводи итоги года?

Но главное – что она слышала не раз на всех своих семинарах: то, что ей пора порвать со старой версией себя.

Да, она понимала, что сильно поменялась.

И гуляя по лесу, Лилит видит себя. Красивую, весёлую, у которой вроде бы всё под контролем, довольную – такая молодец! Которой она считала себя ещё несколько лет назад.

Но ужас: стая шакалов сдирает с неё всю плоть и съедает остатки, как вороны, кружась над падалью.

…И вот она уже не наблюдала со стороны. Она была той женщиной. Чувствовала, как клыки рвут плоть, которую она так лелеяла – ту, что улыбалась на фото, выступала с мастер-классов, носила маску «всё под контролем». Боль была не физической, а стыдливой, унизительной. «Меня едят за то, кем я притворялась».

И в этот миг, в самом центре кошмара, внутри неё – не в теле, а в том, что оставалось, когда тело было съедено, – вспыхнула не ярость, а ледяная ясность. «Это не я. Это оболочка. И её время кончилось».

И тогда во сне она открыла глаза, обращённая внутрь себя. Не слепота, а всевидение. ЕЕ молчаливые губы, не открывая рта выдавали слова. Да не крик, не шепот. А настоящее заклинание…

И почувствовали бесы новое мясо, чистой кровью пролитое вновь.

Вот вы бесы решили взобраться поселиться на улице вновь!

Очищенье вам явно невкусно, хочется меня вам снова сожрать!

Но не дам я вам плоти, и за душу спиною буду стоять!