Жена на подмену, или Женская магия для дракона

Если бы мне платили за каждую бумажку, которую мой босс швырнул мне в лицо, я бы уже давно внесла первый взнос по ипотеке. Моя заветная цель — собственная однушка, пусть даже в самом обшарпанном муравейнике на окраине. Не роскошь, а всего лишь четыре стены, которые будут моими. Тридцать три года… В этом возрасте где-то внутри уже поселился тихий, но настойчивый червь сомнения: а будет ли оно, это «свое»? Или я так и останусь вечной арендаторшей с чужой мебелью и чужими обоями, которые видели, наверное, еще девяностые. Каждый швырок Виктора Ефимовича приближал меня к заветным квадратным метрам, и это знание было моим личным обезболивающим, притупляющим уколы унижения. Жаловаться на зарплату в «Вестнике Полудня» не приходилось — она была единственной причиной, по которой я терпела эти ежедневные спектакли. Ну, и пятнадцать минут пешком от дома до работы — аргумент железный, особенно когда за окном лил осенний дождь, а в кармане звенела лишь мелочь на проезд.

— Бездарность! Бестолковость в юбке! — гремел его голос, заставляя дребезжать даже многострадальный кактус на подоконнике. Но самое забавное и одновременно самое раздражающее было в том, что на мне сейчас были брюки. Внутри всё сжималось в комок от этой абсурдности, хотелось крикнуть: «Я в брюках, Виктор Ефимович, ваш сексизм сегодня не в форме!» Но вместо этого я лишь ощущала привычную, тягучую усталость. — Это что за отчёт?! Я просил лаконично и по делу, а не этот поток женской блажи!

Листок формата А4 из рук мужчины плавно спланировал вперед, совершил в воздухе изящную петлю и приземлился практически мне под ноги. Я даже не вздрогнула. Мой внутренний щит, выкованный за год работы личным секретарём главного редактора скандальной газеты «Вестник Полудня», был непробиваем. Я просто стояла, сложив руки на животе, с абсолютно безразличным выражением лица, глядя куда-то в область его лысеющей макушки.

«Интересно, — отстранённо подумала я, — если я сейчас тихо зевну от скуки, он лопнет от злости? Или лучше сделать глаза пошире и наполнить их предательской влагой?» Мысленно я уже представила, как крупная, аккуратная слеза катится по моей щеке. «Нет, слёзы он уже проходил, в прошлый квартал. Срабатывает, но унизительно. Мама всегда говорила: «Аглая, плачь — это оружие женщины». Но мама вышла замуж, а затем быстро развелась, родила меня и всю жизнь прожила одна, работая бухгалтером и ночами вязала вещи на продажу, чтобы я могла получить образование. Ее оружие как-то дало осечку, оставив ей на память лишь коробку с моими детскими рисунками и тихую грусть в глазах. Мой метод — терпение и расчёт».

— Вы меня слышите, Иванова?! — рёв Виктора Ефимовича достиг сейсмической активности. Казалось, вот-вот с потолка посыплется штукатурка.

«Ага, — продолжала свой внутренний диалог я. — Лучший вариант — это заговорщицки понизить голос и сказать: «Виктор Ефимович, я всё понимаю, но эти цифры… их же увидит аудитор из головного офиса. Вы же сами учили, что к их приходу нужно готовиться тщательнее». Сработает. Сработает наверняка. Он панически боится этого аудитора. А я боюсь остаться без работы и снова застрять в бесконечных собеседованиях. В моем возрасте и без блата это как пытаться выиграть в лотерею».

— Да, Виктор Ефимович, — мирно ответила я вслух, наклоняясь, чтобы подобрать злополучный документ. — Я всё исправлю. Вам только подписать вчерашние договоры по типографии. А то они грозятся приостановить печать очередного тиража.

Он что-то буркнул, но рука уже потянулась к дорогой перьевой ручке. Манипуляция — это не всегда что-то грязное. Иногда это просто искусство выживания в экосистеме, где главный хищник страдает гастритом и комплексом Наполеона. Начальник что-то написал внизу бумаги, которую только что назвал макулатурой, и отшвырнул её тоже в мою сторону. Второй бросок за утро. Олимпийский рекорд.

— Убирайтесь! И чтобы через час на моём столе был вменяемый отчёт!

Я убралась. Миссия выполнена. Счет в сбербанке, где копился мой ипотечный взнос, мысленно пополнился на еще одну крохотную крупицу. Я закрыла за собой дверь, прислонилась лбом к прохладной стене в коридоре и на секунду позволила себе просто дышать, чувствуя, как эмоции захлестывают с головой. Почему ты одарил меня такой паршивой жизнью, Боженька? Чем я согрешила в прошлой жизни, а? Усталость накатывала волнами, но я была обязана держаться.

Не знаю почему, но где-то глубоко в душе еще не погас слабый огонек надежды на лучшее.

Вечер был серым и прохладным. Город спешил по своим делам, а я брела к своему дому, чувствуя, как напряжение дня тяжёлым грузом лежит на плечах. В голове назойливо крутился список: купить хлеба, позвонить маме (она снова вчера намекала, что соседка Лида уже третий раз стала бабушкой, а она все ждет), не забыть пересчитать бюджет на месяц. Всё как всегда. Моя жизнь была похожа на старый, слегка расстроенный патефон, играющий одну и ту же пластинку с пометкой «рутина». Хотя одиночество для меня уже не трагедия, а фон. Тишина в квартире, которую не с кем разделить.

Отношений я, конечно, хотела. Кто их не хочет в моем возрасте? Глупо было бы отрицать это тихое, ноющее желание тепла, простого человеческого прикосновения, поддержки. Но, почему-то то ли я слишком много перечитала сказок про прекрасных принцев, то ли мой принц вместе с конем попал свернул не на ту тропинку, но с мужским полом мне не везло капитально. Вот так и начинаешь задумываться о своей женской привлекательности и психологии, которая раз за разом заставляет меня выбирать не тех. И в груди поселяется холодный, тяжелый камень сомнения: а может, проблема во мне?

На пешеходном переходе я заметила её. Маленькая, сгорбленная старушка в потрёпанном пальто нерешительно топталась на обочине, сжимая в трясущейся руке огромную авоську. Машины неслись сплошным, нетерпеливым потоком. Никто не собирался останавливаться.

Что ж, план «дойти до дома, приготовить ужин и почитать книгу спокойно» мог и подождать. Я подошла, мягко взяла её под локоть.

— Давайте я вам помогу, бабушка.

Она вздрогнула, потом улыбнулась беззубым ртом, и в ее глазах вспыхнул такой искренний, детский испуг и благодарность, что у меня в горле неожиданно встал ком. Мы медленно, шаг за шагом, пересекли дорогу. На той стороне она взяла мою руку в свои холодные, узловатые пальцы и посмотрела на меня такими тёмными, не по-старчески живыми глазами, что мне стало не по себе, словно меня просветили насквозь.

— Спасибо тебе, дитятко, — проскрипела она. — Доброе у тебя сердце, душа моя. Я могу быть спокойна, ты растопишь своей добротой любую глыбу льда.

Фраза повисла в воздухе, странная и торжественная, будто не спонтанная благодарность, а некое заклинание или пророчество. Я смущённо кивнула, попрощалась и пошла дальше, а слова её засели в голове мерным, навязчивым эхом, вызывая странную смесь надежды и раздражения.

«Растопишь своей добротой любую глыбу льда…»

Что за чушь? Я? Растопить лёд? Я с трудом могу растопить лед в морозилке своего старого холодильника. Моя доброта — штука прагматичная, экономная. Помогла старушке — значит, сегодня очки кармы набрала, можно вечером не мучиться угрызениями совести из-за того, что грубо ответила маме на ее вечный вопрос о личной жизни. А глыбы льда вроде Виктора Ефимовича не тают, их только скалывать приходится, и то с риском для собственных пальцев и будущей ипотеки. Да и лед в моей собственной душе, похоже, нуждался в куда более мощном отопителе.

Фраза звучала в голове в такт моим шагам всю дорогу до дома, до самого моего унылого панельного подъезда, который давно уже провонял кошками и чьими-то неуклюжими попытками сотворить что-то съедобное. Съедобным обычно не пахло, только гарью и безнадегой. Я зашла внутрь подъезда, звякнув ключом от домофона. Лампочка на первом этаже, как всегда, перегорела. Впереди была лишь густая, почти осязаемая темнота. Вздохнув, я полезла в сумку за телефоном, чтобы посветить.

В этот момент из мрака стремительно вырвалась тень. Я даже не успела испугаться. Только почувствовала короткий, оглушительно болезненный удар в затылок. В висках тут же взорвался фейерверк из белых искр, мир резко накренился, и наступила абсолютная, всепоглощающая темнота, унося с собой и мысли об ипотеке, и одиночестве, и старушке с ее странным пророчеством…

Глава 1.2

Сознание вернулось ко мне внезапно, но неправильно. Я не плавно вставала с пола, а уже стояла. Первым, что я ощутила, был не пол под ногами, а чудовищное давление на ребра. Я инстинктивно попыталась сделать глубокий вдох, но вместо него получился короткий, жалкий всхлип. Корсет. На мне был чужой, невероятно тугой корсет, впивавшийся в тело под тяжелым платьем из какой-то плотной, богатой ткани. Воздух пах не пылью и гарью подъезда, а густым, сладковато-пряным ароматом. Не духами, нет. Так пахнут старые церкви, дорогие свечи и ладан. От этого запаха закружилась голова или тошнило из-за моего сотрясения — я не могла понять.

С трудом заставив глаза сфокусироваться, я осмотрелась. И у меня внутри всё похолодело. Я стояла в центре огромного, круглого зала, построенного из белого, отполированного до зеркального блеска камня. Стены переливались в таинственном свете, который лился откуда-то сверху, с невидимого купола, терявшегося в вышине. Храм. Это определённо был храм.

Прямо передо мной, на невысоком пьедестале, стоял лысоватый мужчина в длинных, ниспадающих складками белых одеждах. Его лицо было невозмутимо, как маска, вырезанная из старого дерева. Храмовник. Слово само всплыло в затуманенном дурнотой сознании.

А слева… Слева стоял ОН.

Мой взгляд зацепился за него, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в зале. Высокий, почти на голову выше меня, с волосами цвета воронова крыла, на лоб выбивалось несколько прядей. Черты его лица были резкими, совершенными, будто высеченными из мрамора безжалостным, но гениальным скульптором. Он был до жути красив. Эта красота была неземной, пугающей. И так же жутко холодна. Его глаза, цвета старого, потрескавшегося льда, были полуприкрыты длинными, темными ресницами, но я всё равно разглядела их странный, вертикальный зрачок, как у хищной кошки. И в этих глазах не было ни капли интереса ко всему происходящему. В том числе и ко мне. Я была для него пустым местом, пылинкой.

И тут боль, приглушенная шоком, напомнила о себе с новой силой. Затылок пульсировал огненной, раскаленной болью, волны которой растекались к вискам. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспомощно, сбивая и без того затруднённое, прерывистое дыхание. Что происходит? Галлюцинация? Сон на фоне сотрясения? Но всё было уж слишком ярко, слишком осязаемо. Я чувствовала каждую шелковую нить платья, каждую застежку корсета, холодный камень под тонкой подошвой непривычной обуви.

— Лорд Караел, — раздался спокойный, безжизненный голос храмовника, — согласны ли вы расторгнуть священный брачный союз?

«Может, это мой мозг так протестует против рутины? — лихорадочно подумала я, чувствуя, как паника поднимается по пищеводу кислым комком. — Но причем здесь этот красавец и какой-то брачный союз? Я же помогала старушке, а не заключала сделку с дьяволом!»

Мужчина, не меняя выражения лица, даже не повернув головы в мою сторону, бросил одно-единственное слово:

— Да.

Звук его голоса был низким, бархатным и обжигающе равнодушным. В этом «да» не было ни злобы, ни сожаления, ни любопытства. Абсолютный ноль. И от этого нуля мне стало до слез страшно.

Храмовник повернулся ко мне. Его взгляд был пустым, как у карпа на рынке. Ему явно было все равно на то, что здесь происходило — это просто его работа.

— Согласны ли вы, леди Нитта, расторгнуть священный брачный союз?

«Леди… кто?» — мысленно переспросила я, чувствуя, как мозг отказывается воспринимать реальность. Я медленно, будто в замедленной съемке, перевела на него взгляд, пытаясь сообразить, к кому он обращается. Даже нервно, почти истерично, оглянулась по сторонам, надеясь увидеть какую-нибудь другую женщину в этом огромном, пустом зале. Но кроме нас троих, никого не было. Леди Нитта? Это… это я? Откуда это имя? Что за брак? Что за бред? У меня даже кота нет, не то что мужа! Максимум, на что меня хватило — это три провальных свидания, после которых я давала себе зарок сосредоточиться на карьере и ипотеке.

Дурнота накатила новой, неукротимой волной. Давящий корсет, удушающий запах благовоний, пронзительная боль в затылке, переходящая в виски… Всё сплелось в один тугой, невыносимый клубок, сжимающийся у меня внутри. Мир поплыл перед глазами, белые, сияющие стены закружились в сумасшедшем, сбивающем с ног вальсе. В ушах зазвенело.

«Это сон, — отчаянно, с мольбой подумала я, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Кошмар. Сейчас упаду, и проснусь на холодном, грязном полу в своём подъезде. Меня найдет соседка-алкашка, вызовет скорую, и мне придется униженно объяснять маме, почему ее взрослая дочь валялась в подъезде без сознания. Обязательно проснусь. Сейчас».

— Леди Нитта?.. — повторил храмовник, и в его голосе впервые прозвучала легкая, нетерпеливая нотка.

Но было уже поздно. Вместо того чтобы ответить, я почувствовала, как подкашиваются ноги, становясь ватными и неслушающимися. Пол, холодный и идеально гладкий, стремительно понёсся мне навстречу. Последнее, что я успела осознать, прежде чем тьма поглотила меня снова, — это ледяной, безразличный взгляд лорда Караела, устремлённый куда-то в пространство поверх моей падающей фигуры. Он даже бровью не повел.

Визуализация

Глава 2

Сознание вернулось ко мне не резко, а мягко, как входят в теплую воду. Первым, что я почувствовала, была мягкость. Невероятная, пушистая, обволакивающая мягкость под спиной и нежнейший шелк, скользящий по коже, будто прикосновение тысячи лепестков. Я медленно открыла глаза, и меня окутала белизна. Надо мной висел воздушный балдахин из молочно-белой ткани, собранный в изящные драпировки, напоминающие сказочные облака. Солнечный свет, льющийся откуда-то сверху, заставлял его светиться изнутри, и на секунду мне показалось, что я умерла и попала прямиком в рай. Хотя, учитывая мою непутевую жизнь, это казалось маловероятным.

Я лежала на огромной кровати, которая могла бы сойти за небольшую студию в моем прошлом мире. С трудом повернув голову, я принялась разглядывать комнату. И у меня буквально перехватило дыхание, сердце замерло на мгновение, а затем забилось в два раза чаще. Все вокруг слепило золотом. Не вульгарным блеском «новых русских», а солидным, глубоким сиянием, которое бывает только у вещей, помнящих столетия. Позолоченные ножки причудливой формы, золоченые рамы на стенах, обрамлявшие картины с какими-то фантастическими пейзажами, сложная инкрустация на шкафах из темного дерева. Даже ручки на дверях огромного гардероба, приоткрытого и демонстрировавшего ряды роскошных платьев, отливали мягким золотым блеском. В нос ударил тонкий аромат — смесь старого дерева, воска и едва уловимых цветочных нот. Это место пахло не просто богатством, а историей. Чужой, незнакомой и оттого еще более пугающей.

Попытка приподняться на локте вызвала легкую, но противную волну тошноты и заставила заныть затылок — тупая, напоминающая боль. Я тут же замерла, закрыв глаза, стараясь унять головокружение и протестующий ропот всего тела. «Тихо, — мысленно приказала я себе. — Соберись. Паника тебя сейчас добьет».

— Леди? Вы пришли в себя?

Я вздрогнула, и сердце болезненно рванулось в горло, застучав там, как перепуганная птица. Над кроватью склонилось лицо немолодого мужчины с добрыми, умными глазами и седыми бакенбардами, обрамляющими щеки. Он был одет в строгий, темный камзол, а в руках держал небольшую кожаную сумку, похожую на аптечку другого века. В его взгляде читалась не просто профессиональная обязанность, а искреннее участие, и это немного успокоило мою дрожь.

— Леди, как вы? — его голос был низким, бархатистым и полным настоящего беспокойства.

Я сглотнула комок в горле, чувствуя, как пересыхают губы. Мой собственный голос прозвучал хрипло, чужим и неуверенным:

— Хм... вроде бы жива. А вы кто? — внутри всё сжалось в комок ожидания.

— Лекарь Элвин, к вашим услугам, миледи, — он склонил голову, и седые пряди мягко упали на его лоб. — Я наблюдаю за вашим здоровьем. Вы ничего не помните?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и многозначительный. Помнить? Я помнила все с пугающей четкостью. И унизительные крики Виктора Ефимовича, и щемящую доброту в глазах старушки, и гнетущую темноту подъезда, и тот оглушительный, предательский удар... и ледяные, пронзительные глаза того, кого назвали моим мужем. Память нахлынула, заставляя сжаться желудок. Но я не была идиоткой, чтобы выкладывать это первому встречному, даже с такими добрыми глазами.

— Помню... кое-что, — уклончиво пробормотала я, чувствуя, как жжет щеки. — Голова... болит.

Элвин покачал головой, и на его лице отразилась неподдельная, почти отеческая печаль. Мне вдруг дико захотелось, чтобы этот человек оказался на моей стороне.

— Это печально, печально. Думаю, нам нужно сообщить о вашем пробуждении лорду Караелу.

С этими словами он быстро, почти по-юношески проворно, покинул спальню, оставив меня наедине с моими мыслями, страхами и этой ослепительной, чужой комнатой. Я еще раз осмотрелась, стараясь впитать каждую деталь, как будто от этого зависела моя жизнь. Комната была явно женской, но в ней не было безделушек, которые любила бы я. На туалетном столике из темного дерева стояли изящные хрустальные флакончики, лежала серебряная щетка для волос с причудливой резьбой. В углу возле окна — мягкое, высокое кресло с вышитыми шелком подушками и небольшой столик для рукоделия с недошитой салфеткой. Все дышало чужой, незнакомой жизнью, жизнью леди Нитты, в чье тело я так неудачно попала. Меня охватило странное чувство — смесь вины за вторжение и жгучего любопытства. Кто она была?

Голова все еще гудела назойливым шумом, и я не решалась встать, боясь, что мир снова уплывет из-под ног. Вместо этого я медленно, почти с опаской, подняла руки, разглядывая их при ярком свете. Длинные, изящные пальцы, ухоженные, с аккуратными ногтями идеальной овальной формы. Не мои руки. Мои были знакомыми, с маленьким шрамом на указательном пальце от пореза бумагой и вечной заусеницей. Я дотронулась до волос, ощущая их текстуру. Они были густыми, длинными, шелковистыми и... длинными, каштановыми, с медным отливом на солнце. Я никогда в жизни не была каштановой. От природы мне достался самый заурядный русый цвет, который я периодически пыталась оживить то медным, то пепельным оттенком в уютном салоне возле дома. Теперь этот салон казался частью другой вселенной.

В коридоре за дверью послышался приглушенный шум, торопливые шаги и обрывки фраз. Я напряглась, затаив дыхание, стараясь разобрать слова, но ничего не выходило. Только смутный, взволнованный гул женских голосов, в котором я уловила нотки страха и любопытства. Мое собственное любопытство тут же сменилось леденящим предчувствием.

И тут дверь в спальню резко распахнулась, без стука, без предупреждения, словно ураганный ветер ворвался в уютное гнездышко.

На пороге стоял ОН.

Глава 2.1

Тот самый лорд Караел. И если в полумраке храма он казался леденящим видением, то сейчас, залитый потоками солнечного света, он был ослепителен. И оттого еще более пугающ. Его черные, как смоль, волосы были убраны еще строже, подчеркивая безупречные, резкие линии лица. Камзол из темно-синего бархата был расшит сложнейшим золотым узором, который искрился и переливался, отражая лучи, словно чешуя. Но глаза... Его глаза цвета старого, потрескавшегося льда с вертикальными зрачками, казалось, вбирали в себя весь этот свет, чтобы превратить его в абсолютный холод. Они уставились на меня с тем же отстраненным безразличием, что и в храме, и мне показалось, что температура в комнате упала на несколько градусов.

— Леди Нитта, — он слегка склонил голову в формальном, почти насмешливом поклоне. Равнодушие сквозило в каждом его жесте, в каждой безупречной складке одежды, в самом воздухе вокруг него.

Он подошел к кровати, и я почувствовала, как по телу разливается ледяная волна страха, сковывая мышцы. Он остановился в двух шагах, и его пронзительный взгляд принялся «сканировать» меня, будто я был интересным, но абсолютно неодушевленным предметом, который почему-то доставлял неудобства. В груди зашевелился тяжелый, холодный ком, подкатив к горлу. Я попыталась что-то сказать, сделать вдох, но голос не слушался, а легкие отказывались наполняться воздухом.

Не дождавшись реакции, лорд Караел, не отводя от меня своих ледяных очей, резким, отточенным жестом отдал какое-то беззвучное распоряжение. Лекарь Элвин, робко жавшийся у двери, тут же ретировался, притворив ее за собой с тихим щелчком, который прозвучал в тишине как выстрел. Мы остались одни.

Тишина в комнате стала гулкой, давящей, наполненной биением моего собственного сердца, которое собиралось выпрыгнуть из груди. Я ощущала странную, предательскую дрожь в груди — противную смесь животного ужаса перед этим существом и невольного, чисто эстетического восхищения его совершенной, нечеловеческой красотой. Он был как гроза — смертельно опасный, но завораживающий. Я сжала пальцы в кулаки, пряча их в складках шелкового одеяла, впиваясь ногтями в ладони, стараясь держаться, чтобы не расплакаться от беспомощности и этого давящего напряжения.

— Я думал, что мы с вами все решили по поводу нашего брака, леди, — наконец произнес он. Его голос был низким и ровным, без единой эмоциональной ноты, как зачитанный сухой отчет. — Кто позволил вам изображать из себя немощную и...

Обида, острая, жгучая и совершенно неожиданная, подкатила к горлу, пересилив и страх, и осторожность. Изображать? После того ада, через который я прошла?

— Изображать? — вырвалось у меня, и я сама удивилась резкости, почти истеричной нотке в собственном тоне. Я неотрывно смотрела в его бездонные глаза, пытаясь найти в них хоть крупицу понимания. — Корсет сдавил мне легкие, я не могла дышать! Да еще этот свечной дым! Я чуть не задохнулась!

Брови лорда Караела гневно и резко сдвинулись. И тут я заметила нечто новое в его каменном лице. Он был удивлен. Не столько моим ответом, а тем, что он вообще прозвучал. В его холодных, невыразительных глазах мелькнула тень легкого, почти незаметного недоумения, будто картина внезапно ожила и заговорила с ним на неподобающем языке.

— Что ж, — произнес он, слегка растягивая слова, в которых послышалось холодное раздражение. — Полагаю, разыгрывая эту сцену, вы знали, на что идете. Мой титул еще со мной, разорвать брак мы сможем только в следующий лунный цикл, а значит, вы обязаны пойти со мной на Императорский бал.

Императорский бал. Эти слова прозвучали так же сюрреалистично и нереально, как все, что происходило со мной последние... сколько там часов? Я мысленно, изо всех сил ущипнула себя за руку под одеялом. Резкая боль заставила вздрогнуть. Значит, не сон. Значит, этот невероятно красивый и пугающий тиран с глазами рептилии действительно собирался тащить меня, простую секретаршу Аглаю, на какой-то императорский бал. У меня закружилась голова от абсурдности.

И тут во мне снова заговорил дух противоречия, тот самый, что помогал выживать под криками Виктора Ефимовича, подпитанный обидой, остатками адреналина и отчаянием загнанного в угол зверька.

— А вы обязаны заботиться о своей жене, — выпалила я, сама поразившись собственной наглости. Голос дрожал, но слова были четкими. — Пока я еще жена. Вы же позволили мне упасть на каменный пол!

Я потянулась рукой к затылку, ожидая нащупать шишку или хотя бы ссадину, материальное доказательство моих страданий. Но кожа была идеально гладкой, без единой царапины, будто кто-то стер все следы. Хотя ноющая, тупая боль при прикосновении оставалась.

Глаза лорда Караела покрылись таким плотным, непроницаемым льдом, что, казалось, можно было услышать их тихий, смертоносный хруст.

— Если бы вы упали на пол, то я бы был счастливым вдовцом, — отрезал он, холодно и отчетливо, вкладывая в каждое слово ледяную сталь. Затем резко повернулся к окну, демонстрируя мне свой безупречный профиль, будто созерцание пейзажа было куда интереснее нашего разговора. — Надеюсь, что вы сделаете выводы из своих ошибок, леди.