Клетка Фарадея

Глава 1

Сознание возвращалось медленно и рывками. Глаза полоснул яркий свет, она закрыла их. Мгновение темноты. Снова открыла. Глаза жгло от света, но постепенно боль отпускала. Потолок. Стена. Снова темнота - сознание уплыло - и снова потолок - сознание вернулось. Медленно возвращались другие ощущения: она лежит. На полу. Руки и ноги болели, как после аварии. Хорошая новость: они есть. Где-то в районе живота пульсировала другая боль - как от пореза, но она была далёкой, словно этой боли уже несколько дней. Она не помнила, как это случилось. Ломило шею от долгого лежания на жёстком полу.

Обои на стене настойчиво притягивали взгляд. Светло-синие с серебряными полосами. "Безвкусица" - равнодушно подумалось ей. Потом вспомнилось - строительный рынок, она спорит с каким-то мужчиной, что это стильно и неброско, против его ярких треугольников на сером фоне. Мужчина... Его голос в воспоминании показался смутно знакомым, как будто она слышала его много лет назад, но почему-то таким родным. Муж? Она была замужем? На рынке она показывала ему на эти обои правой рукой, и на пальце было кольцо. Она была замужем. В воспоминание вплелось другое видение - другой мужчина, они занимаются сексом на полу в комнате, залитой ярким белым светом, гудит трансформатор, и ощущение, что только так правильно. Только так. Она не знала, что именно "так", но чувствовала, что это - единственный способ дышать. Мужчина глухо стонал, и его стоны казались такими же родными, как голос мужчины из воспоминания о покупке обоев. Стоп. Он не похож на мужа. А муж? А как зовут ее мужа?

Ей стало дурно от этих мыслей. Нет, это тупик. Снова посмотрела на обои - это зрелище приносило некоторое успокоение. Задержалась на них глазами, нахмурилась. Дошло: она их покупала, значит, это её квартира, она дома.

Дома. Слово казалось нереальным. В голове крутились обрывки воспоминаний: муж, которого она не помнила. И тот мужчина - мысли о нем пробуждали внизу живота нечто ужасающее. Необычное. То, от чего хотелось выть - и стонать. Яркий белый свет и холод бетонного пола под ее спиной. И строительный рынок, залитый солнцем, и блестящее на солнце золотое обручальное кольцо.

Из груди вырвался звук. Не всхлип - что-то надрывное. Глаза защипало от слез. Темнота, пугающая и манящая одновременно, накрыла ее. Она не плакала, она выла. От страха и боли. От жалости к себе. От того, что она разрушена. Тогда, на рынке - солнце. Муж. Кольцо. Это больше не имело значения. Или она хотела, чтобы не имело? И потом (она не помнила, где) - искусственный белый свет, холодный бетон, бесконечный гул трансформатора и страсть, как электрический разряд. Единственное, чем она была жива. Она оплакивала утрату - не мужа, не рынка, не обоев, а самой себя. Это воспоминание - о другом мужчине - пробуждало в ней жгучий голод, и она ненавидела себя за это. И плакала. Надрывно. Горько. До хрипоты.

Она плакала до полного изнеможения. Пока не отключилась. Следующее пробуждение было резким, как выныривают из воды. Истерика кончилась. Осталась холодная сосредоточенность. Эмоции ушли, и это было хорошо - теперь ей предстояло осмотреть свое тело.

Она подняла руку к глазам. Было темно. Шрамы белели на коже, как чужие. Губы дернулись - отголосок недавней истерики. Вдох. Выдох. Снова вдох. Не плакать. Выдох. Не поможет. Вдох. Соберись. Выдох. Она опустила руку на свой живот. Это сейчас беспокоило ее больше всего. Рана саднила. Пальцы нащупали влажную повязку. Так ничего не понять. Ей придется встать на ноги.

Она впервые пошевелила ногами. Они слушались. Это было хорошо. Это было что-то. Повернула голову вбок - ножки кровати, под кроватью слои пыли. С другой стороны стена и те же обои. Каруселью пронеслись воспоминания. Муж. Тот. Ток. Гул. Губы снова дернулись. Вдох. Успокойся. Выдох. Не сейчас. Вдох. Нужно встать. Выдох.

Она повернулась на бок. Живот резануло болью. Подтянула колени. Встала на четвереньки. Мир пошатнулся. Подступила тошнота. В ушах гудение проклятого трансформатора. Дала себе время. Вдох. Дыши. Выдох. Открой глаза. Вдох.

Воспоминание: разряд тока по спине. Она упала с четверенек на пол. Рассекла бровь об бетон. Застонала. Грубо подмял под себя. Вошёл. Экстаз. Ток. Снова экстаз. Снова ток.

Вернулась в себя. В сейчас. Лежала на животе, видимо, упала. Дрожь в теле. Тяжёлое дыхание, как после бега. Или... Секса? Она судорожно сглотнула. Это ненормально. Так не должно быть. Что, черт возьми, происходит?

Задача подняться начинала казаться невыполнимой. Ей казалось, что, как только она встанет на четвереньки, воспоминание вернётся. Она лежала на животе и думала.

Воспоминание пугало её. Не болью. Не страхом. Не властью. Оно нравилось ей. Она не хотела отпускать его: снова и снова возвращалась туда и испытывала это неправильное наслаждение. Так не правильно. Так нельзя. Но ей ТАК нравилось. Именно ТАК (ремарка: в тексте будет курсив вместо капса). Она пыталась вспомнить мужа. Было ли ТАК с ним? Она не помнила. Но что-то внутри подсказывало: нет. Никогда. Ни разу в жизни.

Мысли плавали в этом воспоминании. Тело помнило его. Его движения. Его руки на ней. Тяжесть его тела. Его стоны. Её стоны. Все, что у нее было - это воспоминание. Неправильное. Жестокое. Кровавое. Но такое желанное.

Она боялась, что воспоминание вернётся, стоит только встать на четвереньки. Оно нравилось ей, и она испытала бы его снова. Несмотря на страх. Несмотря на отвращение. Но ей было необходимо встать. Она лежала на животе и рана гудела болью, как ненавистный трансформатор. Повязка была влажная, и она не знала: от пота или от крови.

Повернулась на бок. Села. Оперлась на кровать. Встала на колени. Руки дрожали, в глазах потемнело. Она не знала, как давно не поднималась с пола.

Дыши. Вдох. Соберись. Выдох. Ты можешь. Вдох. Давай. Выдох.

Опираясь руками на кровать, она медленно поднялась на ноги. Её качнуло, но она удержалась. Ноги не слушались. Во всем теле была тошнотворная слабость. Медленно, шаг за шагом, хватаясь руками за все, что было в зоне досягаемости, она дошла до двери. Замерла. Попыталась прислушаться. Ненавистный гул мешал сосредоточиться. На секунду она поддалась слабости - губы задрожали. "Этот проклятый трансформатор... Он всегда будет со мной?"

И снова вдох. Успокойся. Выдох. Нужно осмотреть рану. Вдох.

Она глотала рвущийся из груди вой. Он душил ее.

Не сейчас. Не время. Не поможет. Нельзя.

Она открыла дверь и вышла в коридор. Было темно и пахло затхлостью. Она не могла останавливаться. Паника подгоняла ее. Она держала руку на ране и ощущала проступающую сквозь ткань горячую влагу.

Она пошла вдоль стены, держась за нее. Свет включать не стала - не до него. Усилие - шаг. Еще усилие - еще шаг. Через боль.

Ванная. Она открыла дверь. Пахнуло сыростью. Нащупала на стене выключатель. Тусклый свет озарил запустение. Ударил в глаза, но она не обратила внимания. Ржавые пятна вокруг сливов. Грязный унитаз с потеками. Краны покрылись налетом. Подняла глаза в помутневшее зеркало. Себя почти не различила. Плевать. Не для этого здесь.

Она достала ножницы из ящика. Не глядя, на автомате. Сняла с крючка два полотенца. Сползла по стене на пол. Уперлась затылком в холодную стену. На секунду закрыла глаза. Она медлила. Она боялась открывать эту рану. Но кровь не оставляла времени разбираться.

Она резала майку, и с каждым надрезом внутри нарастала дрожь.

Под майкой был лоскут когда-то белой ткани. А теперь: серый, красный, бурый. Грязь. Свежая кровь. Спекшаяся кровь. Дрожащей рукой она сняла повязку. Бросила ее на пол. Уставилась на порез. Он был глубокий и ровный. Его алая глубина завораживала ее. Притягивала. Манила. Повинуясь порыву, она провела пальцем прямо по разрезу.

Острая, как нож, боль пронзила тело. Сердце в груди грохнуло о ребра. Мозг принял сигнал и отправил его в низ живота с такой силой, что она захлебнулась воздухом. А следом ее накрыла волна воспоминания.

Монотонно гудит трансформатор.

Он на ней. Он в ней. Экстаз. ТАК правильно. Он двигается ритмично. Быстро. Она держит его темп. Это ее темп тоже. Она научилась. Он стонет, и она вместе с ним. В унисон. Один ритм на двоих. Движений. Стонов. Сердец. Это высшее наслаждение. Лучшее из ощущений. На их руках кровь, но она не волнует их. Только они.

Они убили. Руки в крови. Потому что так правильно. Потому что после убийства наступает экстаз. После убийства они принадлежат друг другу до конца. Это их прелюдия.

Когда он в ней, пытки кончаются.

Они поглощены друг другом. Они не ощущают мир вокруг.

Мир разбился вдребезги, когда его не стало в ней. Гул трансформатора стал оглушительным. Чужие руки грубо стащили его с нее. Раньше их никогда не прерывали - это было правило. Он сопротивлялся. Она увидела ужас в его глазах.

-Нет. Нет, нет, не надо, пожалуйста, не забирайте его!

Растерянность перешла в разрывающий душу ужас. Она рванулась за ним. Ее отбросили, как тряпку. Пол. Бетон. Боль.

-Нет! Не надо, умоляю!

Вой. Ее вой. Они уводят его.

-Артем! Артем! Нет! Не надо, я умоляю, не надо, верните его! Артем! Артем!

Он рвался в руках, как зверь в клетке.

Нож. Тот, которым они убили. Нет выхода. Паника затопила ее - жаркая, как кровь.

Она взяла нож.

-Артем!

Она крикнула во всю силу. Он смотрел на нее.

-Лена! Нет! Не делай этого! Лена! Лена! Пустите! Нет! Верните мне ее! Лена! Лена!

Она знала, что он придет только так. Не думая. Не осознавая. Полоснула себя ножом по животу. Глубоко. Больно. Упала на колени.

Он увидел нож и кровь. Рванулся так, что его не смогли удержать.

-Лена!

Она рванулась к нему. Но не успела. Чужие руки увели его.

-Артем! Артем! Артем!

Она пришла в себя от собственного крика. Отняла руку от раны и поняла, что все это время давила на нее. По животу текла кровь. Машинально прижала к ране полотенце. В голове было только одно: Артём.

-Артём, - тихо позвала Лена, - Артём!

И отключилась.

"Лена!"

Она открыла глаза на его зов. Морок растаял. Она лежала на полу в ванной. В руке полотенце. Шок после боли и воспоминания постепенно отпускал. Тело мучительно сладко ныло, требуя его. Артема. Теперь она вспомнила его. И то, что их связывало. К глазам подступили слезы. Не может быть. Она отказывалась в это верить. Лучше бы она там умерла, чем теперь жить с тем, что от нее осталось. Ей захотелось разорвать себя за края своей раны. Вырвать из себя свое отравленное нутро. Тело при мысли об Артёме пропускало через себя ток желания. Она завыла. Колотила руками по кафелю, которому было не понять ее горя. Корчилась на полу, как раненое животное. "Я и есть раненое животное" - подумалось ей сквозь рыдания. Лучше умереть. Умереть, чтобы не жить так. Она дотянулась до ножниц. Сжала их в руке. Приставила к своему животу. И не смогла. Она в ярости вонзила ножницы в пол. Раз. Другой. Третий. Звон металла об кафель приносил яростное удовлетворение. Кафель раскалывался от ударов, как она сама раскололась. На кусочки. На осколки. В пыль.

Рука обессиленно упала. Ножницы выскользнули из пальцев. Она успокоилась внезапно. Отстранилась от самой себя. Словно со стороны наблюдала, как лежит на полу. Как опирается на руки. Поднимается с пола. Встаёт. Наблюдала, как ее тело, больше не принадлежащее ей, выгибается при мысли об Артёме. При мысли о том, как пытка заканчивается.

Как в замедленном кадре, смотрела, как пальцы, скользкие от слез и крови, цеплялись за кран, как вода омывала кожу.

Прикосновение холодной воды к лицу вернуло ее в себя. Голова кружилась после истерики. Горечь осознания навсегда осела где-то в глубине горла. Она смотрела на синие вены на своих запястьях, представляла, как из них в последний раз вытекает кровь. Но знала, что не сделает этого.

Глава 2

Артём сидел в своей квартире, прижавшись спиной к стене. Он не помнил, как попал сюда, но сейчас это было не важно. Руки дрожали так, что он не мог сжать их в кулаки. Сердце билось в бешеном ритме. Дыхание было быстрым, поверхностным.Действие налоксона закончилось. Он знал, что так будет. Его врачебный ум понимал все, что с ним происходило. Но это не помогало. Разум метался, как птица в клетке. Тело сотрясали спазмы мышц. Он не кричал, не плакал. Он скулил от невыносимого голода по ней. Разумом он понимал, что не хочет. Понимал, что не любит. Понимал, что это неправильно. Но его тело ему больше не принадлежало.Он закрыл глаза и снова увидел Лену. Она лежала перед ним. Серые глаза, полные боли, красные от слез. Рот кривился от рыданий. Тело пронзила очередная волна жажды.Он в ужасе открыл глаза. Он не хотел хотеть этого. Он не хотел, чтобы его возбуждали ее боль и страх. Он сорвался в крик, вскочил - и начал крушить все, что попадалось под руку. Он не чувствовал боли, ломая мебель. Не чувствовал крови на своих руках, когда крошил ими стекло. Как раненый зверь, метался по комнате в агонии, пока его тело посылало мучительные импульсы. Он хотел убежать от них. Разрушить их. Но пока они разрушали его. Когда крушить было больше нечего, он замер. В бессилии рухнул на пол, сжался, закрыл голову руками и зарыдал. Горько, громко, надрывно. В голос. Под закрытыми глазами была она. Звала его, просила, умоляла, чтобы он закончил ее пытку. Он рыдал так, что не мог дышать. Кто закончит его пытку? Кто вырежет это страшное желание из его сознания? Он лежал на полу. Истерика лишила его сил, опустошила. Но так было даже лучше. Тело изводило его, предавая. Сейчас у него не было сил сопротивляться. Он смотрел на образ Лены, выжженный на сетчатке, и шептал ее имя. Он понимал, что ее здесь нет. Но не мог остановиться. Шептал его, как заклинание, которое должно было помочь, но не помогало.Тело не успокивалось, и он знал, что не успокоится. Он так хорошо знал, что с ними сделали, что одного этого знания хватало, чтобы сойти с ума. И он сошел бы, если бы мог. В голове крутились фразы из статьи, которую он сам писал когда-то."Киндлинг - это феномен, при котором повторяющаяся субпороговая стимуляция лимбических структур приводит к необратимому снижению порога судорожной готовности..."Он слышал свой голос, не тот, которым он звал Лену, а спокойный и профессиональный, которым он объяснял своим пациентам, как работает их мозг."Изменения, вызванные киндлингом, имеют структурный характер и сохраняются после прекращения стимуляции..."Он знал, что это правда. Как врач, он не мог врать самому себе. То, что с ними сделали, нельзя исправить."Патологические рефлекторные дуги могут формироваться в миндалевидном теле и островковой коре, замыкая эмоциональные реакции на субсенсорные стимулы."Он закрыл глаза. Снова увидел образ Лены. Она теперь всегда будет здесь, с ним, ждать, как только он закроет глаза. Он знал это, как никто другой. Киндлинг необратим. Коснулся пальцами шрама от операции на своей голове. Он догадывался, что им установили импланты. Он даже знал, какие. Он сам написал о них в той же статье. NeuroPace. Ужас осознания грозил похоронить его под обломками его же собственного рассудка. Он закрыл глаза - там Лена, единственная, кто может принести ему покой и облегчение. Такая же, как он. Сломанная. Ему придется найти ее или умереть. Другого выхода нет. Даже если убрать имплант, последствия все равно необратимы. Это ничего не изменит. Его разум содрогался от мысли, что его разрушило то, чему он был предан до конца. Только у врача хватило бы знаний на такое. Больного, ненормального, безумного врача. Нормальный человек не поступил бы так с ними. Но зачем ему это? Зачем было отпускать их? Чтобы мучить? Артёму казалось, что разгадка где-то рядом, он просто не может нашарить ее в темноте. Налоксон. "Это антагонист опиоидных рецепторов", - услышал он свой голос из прошлого. "Он блокирует рецепторы эндорфинов." Он понял, почему ему вкололи именно налоксон. Тот, кто сделал это с ними, хотел, чтобы он так мучился.Он вспомнил, как его оторвали от нее. Перед глазами замелькали образы. Его мозг послал оглушительный импульс в низ живота. Дыхание сбилось. Он как наяву слышал ее рыдания. Он ощущал телом ее страх и боль, когда ее голую как куклу швырнули на бетон. Он ненавидел себя за то, как его тело реагировало на эти видения. Он хотел ее, безумно хотел, настолько, что готов был порвать на кусочки тех, кто забрал ее у него. И безумно хотел больше никогда этого не хотеть. Он заплакал. Горячие, обжигающие слезы выступили на глаза. И теперь он оплакивал все то, что потерял. Себя как личность, как врача, как профессионала. Он потерял и свое тело. Потерял свою человечность. Он нарушил клятву "не убий", потому что он убивал. Как марионетка, как дрессированная обезьянка, чтобы получить награду - Лену и оглушительный оргазм. Лену, которая тоже не хотела этого. Которая тоже хотела не хотеть. Которую сломали так же, как и его. Отняли у нее тело, душу, человечность. Он плакал, и слезы не приносили облегчения. Тело пульсировало, издеваясь над ним. Ему слышался смех маньяка, словно он смеялся над его чувствами. "Хороший жеребец, жаль будет, если он сдохнет. Так что ты уж постарайся, девочка, порадуй меня, и я не убью его сегодня". Хохот. Удар током." Артём сжался в клубок, закрыл голову руками, словно прячась от этого смеха. Он силился убежать от этого, но из своей головы не убежишь. Слезы кончились. Он больше не мог плакать. Да и что толку? Слезы тут точно не помогут. Впрочем, им ничто не поможет. Это он уже понял и больше не хотел об этом думать. Его перспективы сводились только к двум вариантам: покончить с собой или жить с тем, что от него осталось. Он не хотел убивать. Не хотел мучить Лену. Не хотел мучить себя. Он врач. У него есть принципы. Он на секунду представил, как стреляет себе в голову. Сердце сжалось от страха. Нет. У него были принципы... Он не хотел умирать, он боялся смерти, даже сейчас смерть представлялась ему ужасной. "На самоубийство нужно мужество." - прозвучал его спокойный голос из прошлого в голове. - "если нет мужества убить себя, то нужно полностью утратить вкус жизни." Мужества у него не было. А вкус жизни - он подумал о Лене - был. Неправильный. Извращенный. Чужой. Артём не выбирал это. Не просил об этом. "Обстоятельство непреодолимой силы" - что-то из юридического. Он уже знал, что выберет. Даже монетку бросать не надо. Он слишком боялся смерти.Лежать дальше было невыносимо. Истерика кончилась, слезы иссякли. Самое страшное решение в своей жизни он уже принял. Он старался не думать о том, что Лена могла решить иначе. Он не знал, как он будет жить, если её не будет. Тогда ему действительно останется только пустить себе пулю в лоб. Но сейчас он позволил себе не думать об этом.Поднялся с пола. Душевные терзания вымотали настолько, что его шатало. Под ногами хрустели свидетельства его буйства - осколки стекла, щепки дерева. Под ногами лежала разбитая настольная лампа, она стояла раньше на прикроватной тумбочке. Он любил эту лампу - купил ее, чтобы читать перед сном. Сейчас, разбитая и искореженная, она символизировала его прежнюю жизнь. Книги оторваны от обложек, страницы залиты кровью. Он посмотрел на свои руки - они были изрезаны. Он нашел, чем поранил руки - он разбил зеркало. Он даже выбил стекла в книжном шкафу. По состоянию рук ему показалось, что он не просто их разбил - он их комкал. Взгляд на изрезанные стеклом руки послал очередной жестокий импульс в низ живота. "Проси его! Проси! Или отрезать ему пальцы? Отрезать?!" Артем поежился от воспоминания об этом голосе. Одновременно с этим волна возбуждения прокатилась по телу. Он помнил, что было после этих слов. Лена попросила и пытка кончилась. Его тело больше никогда не будет принадлежать ему, так зачем его беречь? Что плохого в смерти, если все, что осталось - это голос в черепной коробке? Но смерти боялся именно этот голос, который больше не управлял его телом. Пассажир. Не более того. А за рулём сидит искалеченный мозг.Он решительно отбросил эти мысли. Они сейчас ему не помогали. Какой смысл пережевывать это? Он не убьет себя, он уже решил это. Он встряхнул головой. Чтобы пройти по комнате к двери, ему нужно все его внимание - он босиком. Удивительно, как не порезал ноги в приступе ярости. Он внимательно смотрел под ноги, проходя по комнате к двери, и видел свидетельства крушения всей его жизни. Разорванные и разбросанные книги. Сломанная мебель. Даже обои оторвал. Повсюду пятна крови - его крови. Наконец дверь. Достаточно насмотрелся. Он вышел из комнаты и стало как будто немного легче. Хотя бы сменил обстановку. Сначала пошел в туалет - тело, конечно, сошло с ума, но остальные биологические потребности никто не отменял. Умылся, рассмотрел себя в зеркале. Постарел. Поседел частично. Под глазами - темные круги. Кожа нездорового цвета. Сами глаза потухшие, неживые. Увиденное в зеркале его расстроило, но не удивило. А что он хотел от человека, который провел в плену под пытками... А сколько? Он не знал. По ощущениям - очень давно, что-то около года. Аналитический ум не позволял ему скатиться в истерику. Он привык изучать детали и сейчас занимался именно этим. Зудящее желанием тело отвлекало, но он прилагал все усилия, чтобы не поддаваться. Кроме этого, в теле присутствовала слабость, но, посмотрев на себя в зеркало, он перестал об этом беспокоиться. Физическое и психическое истощение. Физическое исправить легко, психическое - невозможно, так что можно не забивать себе этим голову. Он ставил себе диагноз, как врач, отстраняясь от собственного тела и "я". Говорил, как лечить. "Голубчик, у вас тяжёлый случай. Но я знаю, как вам помочь. Простой рецепт - всего два средства. Убивайте по два человека в день и на ночь прикладывайте Лену к телу, и все пройдет."