За последней пятиэтажкой

Наверное, так и было.

Чайник начал шуметь. В этот момент зазвонил домашний телефон. Катерина вздрогнула.

Стационарным телефоном почти никто не пользовался. Он оставался скорее по привычке. Раньше по нему регулярно звонила бабушка — мобильный она терпеть не могла и вечно забывала, куда положила.

Телефон продолжал звонить.

— Да иду я.

Катерина сняла трубку.

— Алло?

Несколько секунд на другом конце молчали.

Потом раздался женский голос — низкий, спокойный.

— Квартира Чернавиных?

— Да.

— Ольгу можно?

— Её нет дома. А кто спрашивает?

Пауза.

— Елизавета.

Катерина ждала фамилии.

— Какая Елизавета?

— Ольховская.

Имя ничего ей не сказало.

— Что-нибудь передать?

— Скажите, что я звонила.

— И всё?

На том конце будто тихо усмехнулись.

— Этого достаточно. Она поймёт.

Гудки.

Катерина посмотрела на трубку.

— Очень содержательно.

Елизавета Ольховская.

Наверное, мама когда-то упоминала. В городской администрации у неё было столько знакомых, что держать всех в голове не представлялось возможным.

Чайник закипел.

Катерина вернулась на кухню и залила травы кипятком — по квартире быстро разошёлся густой горьковатый запах.

Она приготовила себе какао и ушла в гостиную.

Гроза вернулась. Ветер бросал дождь в окна, занавески вздувались от сквозняка. В доме напротив торопливо захлопнули балконную дверь. Двор на секунду стал совершенно белым от вспышки, потом гром прокатился над крышами.

Катерина поджала под себя ноги.

Она любила какао именно из этой кружки — синей, с маленьким сколом на краю. Бабушка подарила её ещё в средней школе.

Вообще бабушки в квартире становилось всё больше.

Часы. Кружка. Коробка со старыми фотографиями в маминой спальне. Несколько книг. Шерстяной плед, который Ольга зачем-то привезла в июне, хотя до зимы было ещё полгода.

А самой бабушки не было.

Это оказалось удивительно несправедливым устройством смерти: человек исчезал, а вещи продолжали занимать место.

Часы продолжали идти, чашки стояли в шкафу, ключи лежали в карманах старых пальто. В феврале Катерине казалось, что со временем станет легче. Взрослые всегда так говорили.

Нужно пережить.

Нужно отпустить.

К июлю выяснилось, что время не особенно старается. Оно просто идёт.

Восьмого июня была такая же гроза. Бабушкин день рождения.

Катерина тогда возвращалась домой одна и расплакалась прямо посреди двора — внезапно, зло, почти с обидой, будто Агата нарочно выбрала умереть до собственного праздника.

Сегодня слёз не было, но отчаянно хотелось в деревенский дом.

Она посмотрела на часы.

Без пяти восемь.

В замке повернулся ключ.

— Я дома!

Катерина встала.

В прихожей мама пыталась одновременно закрыть зонт, снять туфли и удержать два пакета.

— Дай сюда.

— Спасибо, солнышко.

Ольга выглядела уставшей. Волосы у висков намокли, светлая блузка прилипла к плечам.

— Там льёт как из ведра. Ты успела до грозы вернуться?

— Как видишь, она застала меня врасплох.

Катерина понесла пакеты на кухню.

В одном лежали продукты. Во втором — вещи из бабушкиной квартиры.

Сверху виднелась связка ключей, пачка писем, перевязанная выцветшей лентой, несколько тетрадей и небольшая деревянная рамка, завёрнутая в газету.

Катерина задержала взгляд.

— Это от бабушки?

Мама быстро забрала пакет.

— Потом разберём.

— Я могу помочь.

— Не сегодня.

Катерина решила пока не спорить.

— Чай заварила.

— Спасибо.

Ольга достала любимую жёлтую чашку. Катерина налила ей настой.

Мама сделала первый глоток почти сразу, хотя чай был горячим.

— Голова болела? — спросила Катя.

— Немного. В квартире пыльно.

— В лавке сказали, ты этот сбор двадцать лет покупаешь.

Ольга едва заметно напряглась.

— Примерно.

— Никогда не думала, что у тебя мигрень началась так давно.

— Много о чём не думаешь, пока семнадцать.

Катерина закатила глаза.

— Спасибо, мама. Глубокая мысль.

Ольга улыбнулась и отпила ещё.

— Про бабушку там спрашивали.

Улыбка стала слабее.

— Кто?

— Продавщица. В сером платье, в очках. Я её раньше видела, наверное.

— Там несколько человек работают.

— Она сказала, бабушка заказала златокорень. Ещё год назад.

Ольга поставила чашку на стол.

— Златокорень?

— Ты знаешь, что это?

— Слышала.

— А зачем он бабушке?

— Не знаю.

Слишком быстро.

Катерина посмотрела на мать.

— Мам.

— Что?

— А чем бабушка вообще занималась?

Ольга устало потёрла висок.

— Мы это обсуждали. Травами, народной медициной. Помогала людям.

— Я знаю. Но сегодня какая-то женщина в автобусе назвала меня по имени, потому что знала бабушку. В лавке её фотография висит. Продавщица говорит о ней так, будто они вместе подпольную фармацевтику производили. Бабушка что, жила сразу две жизни?

Последняя фраза прозвучала шутливо, но Ольга не улыбнулась.

— У всех взрослых есть жизнь, о которой дети знают не всё.

— Я не ребёнок.

— Я знаю.

— Мне через пять месяцев восемнадцать.

— Катя, я помню, когда ты родилась. Я даже в этом участвовала...

Катерина фыркнула и открыла холодильник.

— Продавщица ещё сказала: если среди бабушкиных вещей найду что-то из лавки, не выбрасывать. И сначала посмотреть самой, а не отдавать тебе.

Тишина.

Катерина обернулась.

Мама смотрела на пакет с бабушкиными вещами.

— Именно так сказала?

— Почти дословно.

— Что-нибудь передала?

— Нет.

— Ничего тебе не дала кроме сбора?

— Нет. Мам, что происходит?

— Ничего.

Ответ последовал автоматически.

Катерина прислонилась к холодильнику.

— Ты сейчас прозвучала как человек, у которого определённо что-то происходит.

Ольга прикрыла глаза.

— Просто не люблю, когда чужие люди вмешиваются в семейные дела.

Это объяснение подходило. Почти. Катерина решила вернуться к разговору позже.

Она достала из пакета помидоры.

— А ещё тебе звонили.

— Кто?

— Елизавета Ольховская.

Чашка выскользнула из маминых пальцев.

Ударилась о кафель и раскололась.

Чай плеснул Ольге на босые ноги.

— Мам!

Катерина бросила помидор на стол и шагнула к ней.

Ольга не пошевелилась. Она смотрела на жёлтые осколки так, будто не понимала, откуда они взялись.

Лицо стало совершенно белым.

— Ты обожглась?

— Нет.

— Точно?

Катерина потянулась за полотенцем.

Мама вдруг схватила её за запястье. Слишком крепко для уставшего после рабочего дня человека.

— Что она сказала?

Катерина застыла.

— Кто?

— Елизавета.

Голос у Ольги стал тихим и совершенно незнакомым.

— Что именно она сказала?

— Что звонила. Что ты поймёшь.

За окном вспыхнула молния. Ольга закрыла глаза, и впервые за весь день Катерина перестала искать происходящему нормальное объяснение.