ДОМОЙ

ГЛАВА 1

Некоторое время назад.

Диму бросила жена. Вот так просто: взяла и уехала в Москву, оставив его с маленькой дочкой Евой. Тогда Яна и познакомилась с ним. Теперь, оглядываясь назад, она понимала: ничего серьёзного он с ней и не планировал. Так, необременительные отношения в горизонтальной плоскости, раз уж она так хотела. А Яна очень хотела! Влюбилась в него. А ещё понравилась его маме, нашла общий язык с дочкой. И сама ему сказала, что замуж за него желает. Получается, Дима просто согласился, пытаясь заполнить пустоту, оставленную бывшей женой, чья тень витала над ними с самого начала.

«Ты меня не знаешь толком», – говорил он тогда. Яна же надеялась, что сможет стать той единственной, кого он полюбит по-настоящему. Она верила, что если будет хорошей, красивой, заботливой, не станет жаловаться, требовать, не будет мешать – он заметит, оценит и полюбит. Яна старалась изо всех сил. Дима заметил, но не полюбил.

Однажды его жена Рита вернулась.

«Ты не волнуйся, она давно в прошлом. Он тебя выбрал», – успокаивала Димина мать. Яна попыталась в это поверить.

Приехала Рита ещё до их свадьбы. Дима тогда её прогнал, но она упорно ходила и ходила, желая видеть дочь, его самого, прося прощения. Яна знала об этом, хотя Дима и старался оградить её от проблем, но после каждой такой встречи она видела его лицо: уставшее и чужое. Она молчала, зная, что на прямой вопрос он ответил бы: «Всё нормально», а Яна не умела спрашивать его так, чтобы он не мог не ответить прямо.

И продолжала надеяться, что уладится, перетерпится, утрясётся. Думала: «Я же лучше, красивее, моложе, скоро рожу ему сына, и он забудет».

А ещё рассуждала так: «Рита же сама ушла к другому, сама его бросила. Дима никогда не простит такое. А я ему нужна».

Как же сильно она ошиблась!

На роды он с ней не пошёл. Яна хотела бы, но не настаивала, рассудив, что это, возможно, и лучше. Она слышала истории о том, как у мужчин после такого пропадает влечение к жёнам и семьи рушатся. Но у Димы это случилось гораздо раньше.

Он не прикасался к ней с первых недель беременности. Сначала страх был обоюдным: врач предостерегала, да и сам Дима опасался. Не то чтобы совсем не трогал её: мог взять за руку, когда шли по улице, или поцеловать в щёку перед работой, но не более.

На шестом месяце доктор разрешила. Яна озвучила это за ужином, надеясь, что наконец-то у них всё будет, как прежде. Дима, кивнув, сказал: «Хорошо», но ничего не изменилось.

А после рождения Феди и вовсе перебрался в гостиную. Ночные кормления, пробуждения, плач ребёнка – всё это мешало ему отдыхать. «Я не высыпаюсь, у меня работа», – говорил он, уходя на диван. Яна не спорила. Втроём и правда было тесно. Федя раскидывал ручки и ножки, Дима боялся его раздавить, лежал на краю кровати, свесив ногу, а утром жаловался на боль в спине. На диване ему было комфортнее.

Прошло положенное время после родов, снова стало «можно», да и Федя стал спать спокойнее. Яна даже уже пыталась переселить его в свою кроватку, но в супружескую постель Дима так и не вернулся. Она ждала, списывая всё на усталость и адаптацию к новой жизни с ребёнком. Затем решила: пора действовать самой.

Однажды вечером, когда Федя уснул, она тихо вошла в гостиную. На ней было тёмно-синее платье на бретельках, о котором он когда-то сказал, что оно ему нравится. Волосы распустила и уложила, на лицо нанесла лёгкий макияж. Перед этим долго смотрелась в зеркало – ведь красивая же.

Дима, сидя на диване, листал что-то в телефоне, даже не подняв головы. Яна села рядом и, проведя рукой по его щеке, мягко положила подбородок ему на плечо. Он никак не отреагировал – просто продолжал смотреть в экран, делая вид, что занят и не понимает, чего она хочет. Убрав руку, она молча встала и ушла в спальню.

Лежала потом и плакала от унижения, думая: «Может, я ему больше не нужна? Он меня больше не хочет. Или хочет, но не меня». Эта мысль, появившаяся давно, ещё во время беременности, когда Яна ночами слушала, как он лежит рядом, но так далек, сейчас всплыла безжалостно чётко. Ранее она отгоняла её, убеждая себя: «Накрутила. Гормоны. Всё пройдёт, родится ребёнок, наладится».

Сын родился – не наладилось.

Позднее Яна решила попробовать снова. Зашла в гостиную. Телевизор молчал. Дима лежал на диване, его взгляд был прикован к картине на стене. Она устроилась в кресле напротив, терпеливо ожидая, когда он её заметит, но он не обращал на неё внимания.

– Дима, – позвала тихо.

Он повернул голову, посмотрел пустым взглядом, будто сквозь неё.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Ничего не случилось.

– Ты какой-то… не такой, как был.

Дима помолчал, потом произнёс:

– Устал.

– На работе?

– Да.

Она понимала, что это не вся правда. Дело было не в работе, а в чём-то другом, но она не стала настаивать. Пугал возможный ответ: что причина в его бывшей жене.

Дима постоянно цеплял Риту. Каждый раз, когда она приходила за дочкой, он находил повод задеть её, унизить. Яна видела: он не мог никак простить или хотя бы забыть, он злится, у него болит. Сначала, дурочка, даже радовалась такому его отношению к бывшей. «Значит, не любит и презирает», – думала. Потом поняла: всё ровно наоборот. Агрессия эта говорила о совершенно другом.

Ближе к концу осени Рита захотела забрать дочку на выходные. Дима сначала противился, ругался, что ребёнок видит нового мужчину матери. «Разве полезно для девочки – наблюдать этот хоровод?» – кричал он Яне.

Она тогда поняла: он, кажется, очень ревнует и бесится. Бросила ему с вызовом: «Если ты будешь и дальше этой ерундой заниматься, я ведь могу подумать, что ты к ней до сих пор сильно не равнодушен!»

Дима замолчал и, сжав зубы, вышел из комнаты. Метался по кухне, как тигр в клетке, но в итоге отпустил Еву к матери.

А когда девочка вернулась от Риты, влетев в квартиру сияющая и полная впечатлений, она с порога начала рассказывать о цветах в теплицах и о добром, смешном дяде Егоре. Однако оказалось, что за выходные не были сделаны уроки. Дима, сквозь зубы ругая безалаберность бывшей и её наплевательское отношение (хотя Ева призналась, что сама не сказала матери о заданиях), в итоге допоздна сидел с дочкой, решая задачи и помогая писать сочинение.

Ева вдруг выпалила:

– Дядя Егор сказал, что они с мамой решили пожениться.

Яна, прижимая к себе Федю, бросила взгляд на Диму, стоявшего с учебником. В тот миг она навсегда запомнила его лицо: словно что-то внутри него оборвалось, будто он перестал дышать.

– Представляешь? – продолжала щебетать Ева. – Я спросила: «У вас что, тоже новенький мальчик будет?» Мама засмеялась, сказала: «Нет». А дядя Егор сказал: «Но когда-нибудь обязательно будет: и мальчик, и девочка».

Яна не помнила, как укачивала сына, пока Ева без умолку болтала. Перед её глазами стояло Димино окаменевшее лицо.

Ночью он не спал. Она слышала, как он ворочался на своём диване, как вставал, шёл на кухню, курил в темноте. Хотя ведь бросил, ещё когда Яна была беременна. Покурив, Дима возвращался в гостиную, ложился, снова ворочался.

Он стал совсем отсутствующим. Яна для него превратилась в пустое место. Он почти не разговаривал с ней, на Федю смотрел, но словно не видел. Иногда улыбался чему-то своему и тут же хмурился.

А в декабре, когда она уже не могла больше выносить эту пустоту и холод между ними, Яна решилась попытаться ещё раз. Федя уснул рано, Дима сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. Она подошла сзади, обняла его за плечи, прижалась щекой к затылку.

– Дим, – тихо сказала она, – я соскучилась.

В ответ – тишина.

– Можно я сегодня лягу с тобой?

Он даже не повернулся. Не взглянув на неё, глухо ответил:

– Федя проснётся один – испугается.

– Я быстро прибегу, если что.

Дима покачал головой, освободился из её рук, взял кружку и отнёс в раковину.

– Устал я, спать хочу, Ян.

И ушёл в гостиную, плотно закрыв за собой дверь.

Она осталась стоять на кухне, смотря ему вслед и сжимая кулаки, чтобы не завыть в голос от этой глухой, беспросветной тоски. Но через неделю в отчаянии попробовала снова. Просто пришла к нему ночью, когда Федя крепко спал, и села на край дивана. Он лежал на спине, красивый до невозможности, руки за головой, глаза закрыты. Не спал – Яна поняла это по дыханию, оно было другим, не таким, как во сне.

– Дима, – прошептала она.

Он не ответил. Тогда она положила ладонь ему на грудь, на сердце. Оно билось ровно, спокойно.

– Я хочу тебя, – сказала она прямо, и даже голос не дрогнул.

Дима медленно открыл глаза, взгляд его застыл на потолке. Затем он, будто нехотя, повернул голову.

– Иди спать, Ян.

Но она не шелохнулась.

– Не хочу спать, Дим. Хочу к тебе.

И, наклонившись, нежно коснулась губами его губ – сухих, неподвижных. Дима не ответил, но и не отстранился. Тогда она поцеловала его снова, уже глубже, а её рука скользнула по его животу и ниже. Внезапно он перехватил её запястье, сжал его крепко.

– Ян, не надо.

– Почему?

– Просто – не надо.

И, отпустив её руку, отвернулся к стене. Яна осталась сидеть на краю дивана и смотреть на его спину, на тёмные волосы на затылке, на то, как напряжены его плечи. Хотела спросить: что она сделала не так? Почему он её больше не хочет? Но слова застряли в горле.

Она тихо встала и направилась в спальню. Легла рядом с Федей, разглядывая его светлые волосы, пухлые щёчки, длинные ресницы, крошечные кулачки, сжатые во сне. Он не был похож на Диму, больше на неё. Яна гладила сына по голове и думала: «Хоть бы ты меня любил. Хоть бы ты никогда не смотрел на меня так, как он».

Декабрь тянулся медленно. Снег падал беспрестанно, за окном было серо, темнело рано. Яна выходила гулять с Федей, катила коляску по заснеженным дорожкам, заходила в магазин за продуктами, а потом возвращалась домой. Дима почти всегда был на работе. Немногие выходные он проводил с Евой: водил её в кино, в кафе, помогал с уроками. Яна оставалась с Федей одна. Она не жаловалась, не просила взять её с собой, не говорила, что ей тоже хочется выйти куда-то из дома, а не только гулять в парке с коляской.

Она чувствовала, как Дима отдаляется от неё всё дальше с каждым днём. После работы он садился за ужин, смотрел в тарелку и не слышал, что Яна говорит. Отвечал односложно: «Да», «Нет», «Хорошо». Утром уходил на дежурство, возвращался поздно. Федю брал на руки редко – боялся, говорил: «Я не умею, ты лучше». Она не спорила – не было сил на это. В детскую поликлинику, правда, возил их без вопросов.

День рождения Евы отмечали дома, с тортом и шариками, а на следующий день Дима повёз дочку на встречу с Ритой. Вернулись поздно.

– Где были? – спросила Яна.

– В кафе. Ева хотела с мамой встретиться. День рождения же.

– Ну и как? – Яна ждала подробностей.

– Нормально, – он пожал плечами.

– И ты с ними?

– Да.

Раньше он лишь передавал дочь, избегая всякого общения с бывшей женой. А ещё всегда оставлял телефон где попало. Теперь же – держал его при себе постоянно, даже в душе. При Яне он начал либо вовсе игнорировать звонки и сообщения, либо отвечать односложно, уединяясь в другой комнате. Стал задерживаться после работы, никак не объясняя и не смотря в глаза.

– Поздно как ты, – сказала она однажды.

– Работа.

– Опять?

– Тебе деньги не нужны разве?

Яна не ответила. Когда он ушёл в душ, она, подойдя к его рубашке, что висела на стуле, осторожно понюхала воротник. Показалось, что пахнет духами: сладкими, густыми, тяжёлыми.

«До чего ты докатилась», – подумала с горечью.

Свекровь приходила почти каждый день. Готовила, убиралась, качала Федю, пока Яна спала или просто сидела на кухне, глядя в одну точку. Наталья Игоревна была с ней мягкой, почти нежной.

– Иди отдохни, – говорила, забирая Федю из кроватки. – Я с ним побуду.

Яна кивала, шла в спальню и ложилась, но сон не шёл. Смотрела в окно, прислушиваясь к тому, как свекровь поёт внуку на кухне, гремит чем-то, ходит по комнатам.

Однажды Яна не выдержала. Наталья Игоревна мыла посуду, Федя спал.

– Тётя Наташа, – позвала тихо.

Та обернулась.

– У него… – голос дрогнул, она сглотнула. – У Димы кто-то есть?

Свекровь замерла, не оборачиваясь, продолжая тереть тарелку.

– Яна, что ты…

– Скажите мне! Пожалуйста. Я больше не могу.

Выключив воду, Димина мать сняла перчатки и медленно повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах Яна увидела то, чего боялась.

– Я не знаю, – ответила Наталья Игоревна. – Не замечала ничего такого за ним.

– Сиденье в машине, – выпалила Яна. – Когда я сажусь, оно бывает сдвинуто ближе к рулю. Как будто кто-то ниже ростом сидел. Или… не ниже. Просто – не я.

Слова давались с трудом, но она не могла остановиться.

– Раньше такого не было никогда. А теперь… я сдвигаю обратно, а оно опять. Значит, кто-то ездит с ним.

Наталья Игоревна молчала, стоя у раковины и сжимая край фартука.

– Я хочу спросить у него, – Яна отодвинула чашку. – Но если он скажет «да»… что мне тогда делать? Выгонять его? – голос сорвался, она закрыла лицо руками. – Я не могу... У меня ничего нет, только он и Федя. А у него есть кто-то. Это она? Рита? Да?

Слёзы потекли сквозь пальцы, горячие, солёные. Наталья Игоревна подошла, села рядом, обняла за плечи, гладила по спине.

– Ну что ты, детка, – сказала наконец. – Что ты надумала себе? Наверное, кого-то подвозил с работы. Или с ремонта машину забрал, а там механик сидел, сдвинул. Ты же знаешь, характер у Димки так себе, а ты уже...

Свекровь говорила, и голос звучал успокаивающе, но в лице, когда Яна подняла голову, мелькнуло что-то – быстрая тень, которую та сразу спрятала за улыбкой.

– Всё будет хорошо, – сказала Наталья Игоревна. – Ты главное не накручивай. Спи больше, ешь хорошо, с Федей гуляй. А я с сыном поговорю по-матерински. Если что не так – разберёмся.

Яна кивнула, вытерла лицо. Поверила или хотела поверить. В тот вечер Дима пришёл поздно. Она слышала, как Наталья Игоревна вышла к нему, их тихий, почти шёпотом, разговор в коридоре. Потом хлопнула входная дверь – свекровь ушла. Дима не зашёл на кухню даже, после душа сразу лёг спать. Яна лежала рядом с Федей, смотрела на дверь, прислушиваясь к тишине, и ждала, сама не зная – чего.

А однажды наступила ночь, когда он совсем не пришёл. Яна не звонила, лишь написала: «Где ты?»

Ответ пришёл через два часа: «Работаю. Не жди».

Ночь казалась бесконечной. Яна лежала, прислушиваясь к мерному дыханию Феди рядом, и всё равно ждала. Утром Дима так и не появился. Вернулся лишь вечером и, не сказав ни слова, ушёл спать на свой диван.

А потом что-то изменилось. Он пришёл однажды просто серый, с лихорадочно блестевшими глазами. Яне показалось – сильно выпивший. Запершись в гостиной, он ходил из угла в угол и, казалось, тихо стонал, будто от зубной боли.

– Ты в порядке? – постучала Яна, прижавшись лбом к двери.

– Да, – он затих, прокашлялся и добавил: – Иди спать.

С того дня замолчал почти совсем, пропадая на работе сутками, без выходных. Даже с Евой перестал заниматься. Приходил и тут же валился спать. Ходил неделями небритый, лицо осунулось.

«Рита опять его бросила, – догадалась Яна. – Или поставила ультиматум».

Сидя на кухне, она пила кофе и смотрела на ёлку, которую наряжала одна. Дима помог достать коробку из кладовки, но украшать отказался, сославшись на усталость. Они сами с Евой вешали игрушки и гирлянды. Яна думала о том, что Федя в следующем году уже будет помогать, будет тянуть ручки и смеяться.

А ещё думала: «Как мне быть? Что мне делать с этой жизнью, которую я сама выбрала?»

Ответа не было.

Навязчиво крутились мысли о пресловутом бумеранге. Никто в него не верит, но прилетел он в лоб именно Яне. Ведь до Димы она почти год встречалась с женатым мужчиной и искренне верила в эту «настоящую» любовь. Правда, когда осознала цену этой иллюзии, стало очень стыдно – и порвала. Но факт оставался фактом. Да и Дима был юридически женат, когда они начали. Она знала, что нельзя, но всё равно влезла в это и теперь расплачивалась.

Но одно она знала точно: она не будет его удерживать, не будет устраивать сцен, кричать, плакать, требовать. Никаких: «Ты обещал», «Ты меня выбрал», «У нас сын». Она не хотела быть той, с кем живут из жалости, долга или из-за ребёнка.

И тот день настал. Уже после Нового года, в праздники, Дима начал вдруг с утра собирать вещи. Бегал по комнатам, кидая в сумки своё и Евино.

Яна поняла – вот оно. Конец.

Он подошёл, обнял, целовал руки. Смотрел на неё, и в его глазах стояла такая боль, что у неё внутри всё оборвалось.

– Ян, я не могу без неё, – прошептал он. – Прости.

Она не плакала, не кричала, не била посуду. Просто смотрела на него и думала: «Я знала. Всегда знала». Сказала только: «Уходи».

И даже мелькнуло: «Он наконец свободен. И я – тоже».

Потому что она устала. Ужасно, катастрофически устала бояться потерять. Устала ждать, быть ненужной, чувствовать, что он не её. Устала от всего.

– Прости, Ян! Я виноват. Очень виноват. Поспешил утешиться. Назло. Я мудак, если тебе от этого легче.

Ей было – ничуть.

– Федю я не брошу, – добавил он. – Надеюсь, ты не...

– Я не буду мешать тебе видеться с сыном, – перебила Яна. – Но ты сам вряд ли...

Дима нахмурился, но промолчал. Они с Евой уехали к свекрови. Та сначала не хотела ничего слышать, но разве имела она право не пустить его к себе домой?

Наталья Игоревна потом возмущалась:

– Ну как он мог? От тебя уйти к этой?

Яна лишь горько усмехнулась.

Её собственная мать, узнав, сказала:

– Хорошие девочки типа тебя ровно до той поры хороши, пока не появится та, от которой у них крышу сносит. А эта, значит, умеет его в тонусе держать. Вот так, Яночка, уж прости. Не все мужики такие, конечно...

Она задумалась и добавила:

– А может, и все...

Только тогда Яна заплакала. Громко, навзрыд, уткнувшись в подушку, чтобы сына не напугать. Горевала о себе, о нём, о том, как могло бы быть, если бы она была другой. Если бы он был другим. Если бы Риты не существовало. Но она существовала. И Дима всегда принадлежал ей.

Яна не стала тянуть с разводом, почти сразу подала сама, рассудив, что обрубать лучше махом. Дима уже жил с бывшей женой, и это было окончательно.

На внутренней стороне обручального кольца была выгравирована фраза: «Навсегда твой, Дмитрий». На его – такая же, только с её именем. Это была её идея, наивная попытка скрепить то, что уже было обречено. Он тогда, перед свадьбой, лишь пожал плечами, но согласился.

Кольцо Яна выкинула в речку.

ГЛАВА 2

Настоящее время.

...Майское солнце заливало комнату. За окном раскинулся город, который Яна больше не хотела называть своим домом. Она ходила по квартире с Федей на руках и складывала вещи в коробки. Одной рукой держала семимесячного сына, который тянул пальцы к её волосам, норовя вывалиться, и что-то лопотал на своём; другой кидала в картонку детские одёжки, подгузники, погремушки.

В итоге получилось три коробки, плюс две сумки и чемодан – только самое необходимое. Остальные вещи тоже были собраны, и часть уже сложена в маленькую спальню. Когда они с Федей будут уезжать, она закроет на замок ту комнату как склеп своей семейной жизни, а оставшиеся помещения займут арендаторы – знакомые подруги Саши.

С тех пор, как от Яны ушёл муж, именно Федя не давал ей погрузиться в горе и застыть в нём. Сын ежесекундно требовал внимания и заботы, и ей было страшно представить, что случится с ним, если она начнёт жалеть себя и ляжет угасать от вырванного куска души.

Свекровь приходила, много помогала, но не могла быть рядом каждую минуту. У Феди резались зубы, и Яна уставала так, что руки дрожали. Дима тоже навещал их время от времени, гулял с коляской, пока она занималась делами, бегала к врачу или просто пыталась поспать. Но, честно говоря, лучше бы он не приходил вовсе.

Дима являлся, пряча глаза, счастливый, не похожий на себя прежнего – весь какой-то размягчённый, словно растаявший. Ему было явно неловко перед ней за своё довольство жизнью. Яна собирала уже сытого к тому моменту Федю, укладывала его в коляску и смотрела в окно, как бывший муж выходил во двор и двигался в сторону парка. Сын обычно спал на улице, но иногда просыпался раньше, чем прогулка заканчивалась. И тогда об их возвращении оповещал громкий рёв, слышный издалека, ещё с улицы. Дима нёс Федю на руках, красного, заходящегося плачем, отдавал его, даже не пытаясь успокоить, и спускался за коляской. Ставил её в коридоре и уходил, кивнув ей.

Яна не ждала, что он к ней вернётся. Было ясно, что ждать нечего.

Мать как-то, пару недель назад, позвонила и предложила сама:

– Доча, ты там совсем киснешь. Я волнуюсь. Слезами горю не поможешь, да и не напасёшься их на всех козлов. Переезжай к нам в Питер. Квартира большая, комната тебе найдётся.

– Мам, сильно нужна Юре в доме твоя взрослая дочь с младенцем?

– Мой муж – нормальный мужик, в отличие от некоторых.

Кого она имела в виду, было ясно без слов.

Яна молчала.

– Одной тяжело, – продолжала мать. – Я, конечно, не обещаю много, но чем смогу – помогу. И смена обстановки не помешает. Подумай.

Яна подумала и согласилась. Вовсе не потому, что надеялась на лучшую жизнь в Питере. Просто нестерпимо захотелось вырваться из этой квартиры, где каждый угол напоминал о Диме: диван в гостиной, где он спал последние месяцы; кухня, где он пил кофе перед работой и не смотрел в её сторону; спальня с новой кроватью, где она спала с маленьким Федей вдвоём; комната его дочки Евы, которую Яна приняла как родную; коридор, где он сказал: «Я ухожу».

Здесь оставаться было невыносимо.

Мать обрадовалась, защебетала:

– Вот и отлично! Я тебе позвоню, всё организуем.

И с тех пор Яна потихоньку складывала вещи в коробки, перебирала детские ползунки и ждала, когда мать скажет, что они готовы выехать за ней. Надеялась, что кошмар этот наконец закончится и начнётся что-то новое.

И когда в очередной раз Дима появился на пороге, Яна, перехватив поудобнее капризничающего Федю, сообщила:

– Мы переезжаем в Питер. К маме.

Дима нахмурился.

– Когда?

– Пока не знаю.

Помолчав, он произнёс:

– Предупреди заранее.

– Хорошо.

Он кивнул и отправился отбывать повинность в свой дежурный вояж с коляской по парку.

Во вторник позвонила мать:

– В пятницу приедем, заберём вас с Федюшкой. Всё нормально будет.

Яна выдохнула – хоть что-то хорошее. Времени полно, успеет дособирать вещи, можно не спешить.

А в четверг, в половину восьмого утра, когда Федя только-только уснул после ночных бдений с зубами, а Яна, уставившись в окно на серое небо, пила остывший чай, телефон завибрировал.

– Дочка! Привет! – бодро щебетала мать. – Юрочку отправили на конференцию! В Сочи! Представляешь? Вопрос висел ещё с прошлого месяца, и вот – решился! Мы летим! Лето, море!

– Мам, а как же мы с Федей? – Яна бессильно сжала чашку. – У меня квартира с понедельника сдана.

– Не волнуйся, я всё придумала! Тебя Рома отвезёт, ему по пути.

– Какой ещё Рома?!

Мать на секунду замялась.

– Ну, одноклассник мой. Хороший человек. Не бойся.

– Мам, я не...

– Жди! Сказал, сегодня к десяти утра будет! Пока, мы в зону досмотра!

Трубка замолчала. Яна перевела взгляд с дисплея на спящего в кроватке Федю, затем на коробки, собранные ещё с вечера. На неё накатило странное, вязкое оцепенение – то ли сон, то ли просто предельная усталость, когда мозг отказывается обрабатывать информацию, фиксируя лишь факты без всяких эмоций.

«Рома так Рома», – подумала она. Всё равно лучше, чем оставаться здесь, видеть Диму, который будет топтаться в прихожей, прятать глаза и делать вид, что он хороший отец. Главное – уехать.

Федя спал уже два часа подряд – рекорд за последние пару недель. У неё был шанс вздремнуть, но она не легла: дособирала вещи, перебрала аптечку, зачем-то протёрла полы в коридоре и теперь сидела на кухне, рассеянно ковыряя кашу и уставившись в стену. Сил не осталось совсем. Тело превратилось в тяжёлый, неповоротливый мешок, а мысли ползли, словно сквозь густую вату.

Взгляд упал на коробку с детскими вещами, подписанную её рукой: «Федя, 0-6 мес.». Ему уже семь, и половина этих одёжек не налезет. Эту и другие коробки надо отнести и запереть в бывшей спальне Диминой дочки.

Яна закрыла глаза. В голове было пусто и тихо, как в комнате, из которой вынесли мебель. Эта пустота была почти приятной: ничего не болит, ничего не давит, ничего не боишься. Просто существуешь и ждёшь, когда придёт этот Рома.