ДОМОЙ
- -
- 100%
- +
– Это Исаакиевский собор?
– Он самый, – Рома сбавил скорость. – Только не вздумай просить остановиться. Экскурсии – за отдельную плату, и я сегодня не в голосе.
Она не ответила, только смотрела на золотой купол, отражавшийся в мокром асфальте.
Потом поехали через мост. Внизу темнела Нева, на гранитных берегах возвышались величественные дворцы со шпилями и колоннами.
– А это? – спросила она.
– Стрелка Васильевского острова. Ростральные колонны. Когда-то тут был порт, а теперь – красота, на которую туристы смотрят с открытым ртом. Как раз как ты сейчас.
– Я не с открытым, – улыбнулась Яна.
Рома свернул в узкую улочку, затем в ещё более узкую, потом в арку, и они оказались в закрытом дворе-колодце. Ворота за ними бесшумно закрылись.
– Приехали, – сказал он, глуша двигатель.
Яна вышла из машины и огляделась. Двор был чистым и ухоженным, дом явно недавно отремонтирован: свежая штукатурка, новые пластиковые окна. Было тихо, только воробьи чирикали на карнизе.
– Думала, в трущобы тебя везу? – усмехнулся Рома.
– Я не думала ничего такого, – ответила Яна, всё ещё осматриваясь.
Федя в переноске довольно крякнул.
Рома открыл багажник и принялся выгружать вещи. Первым делом вытащил коробки, затем сумку и чемодан. Грохоча по ступенькам, перетащил всё в подъезд. Вернулся чуть запыхавшийся, забрал коляску, сложил и тоже унёс. Спустившись, протянул руки за Федей.
– Давай парня.
Яна достала Федю из переноски, передала Роме и пошла следом. Подъезд оказался просторным и чистым. Она поняла, почему их здесь называют парадными: лепнина, изящные перила, арочные окна и эркеры на площадках. Она поднималась, с интересом разглядывая убранство. На втором этаже, чуть смутившись, увидела, что Рома уже ждал, придерживая дверь в квартиру.
– Заходи, – пропустил он её вперёд.
Яна переступила порог. Щёлкнул выключатель, и прихожая залилась мягким, чуть желтоватым светом. Сразу стало видно: две стены занимали шкафы. Один – старый, белый, советский, с окошечком и фигурной ручкой, будто из детства её бабушки. Другой – современный, с раздвижными створками и зеркалом.
Чуть дальше, по обе стороны просторного холла, темнели дверные проёмы, видимо, комнаты. Прямо – двери в туалет и ванную, приоткрытые, сквозь щели виднелся кафель. А слева, из-за угла, падал дневной свет. Наверное, там кухня, догадалась Яна.
Она стояла посреди этой незнакомой прихожей, окружённая вещами, прижимая к себе Федю, и вдруг почувствовала, как напряжение, державшее её всю дорогу, начало понемногу отпускать. Здесь было чисто, пахло деревом и чем-то ещё: может, старыми книгами, а может, просто покоем.
Рома захлопнул дверь.
– Ну вот, – сказал он. – Мы и дома.
Из комнаты слева вышла невысокая, стройная женщина лет шестидесяти или около того, в джинсах и свободной блузе. Её губы были тронуты вишнёвой помадой, а тёмные, хорошо прокрашенные волосы собраны в низкий, элегантно небрежный пучок. Яна ожидала увидеть морщинистую старушку в платочке, а перед ней стояла эффектная дама. Остановившись на пороге, она удивлённо уставилась на Яну с Федей, на сумки и коробки.
– Баб Тань, – Рома приобнял Яну за плечи, – это дочка моя с внуком. Поживут здесь. Она к матери приехала, но случился форс-мажор.
– Дочка?! – баба Таня перевела взгляд с Яны на Рому.
– Ну да, грехи молодости, – Рома развёл руками. – Пацан голосистый – что есть, то есть. Но растёт быстро, скоро в школу.
Федя, будто в подтверждение, фыркнул и выпучил глаза.
Баба Таня помолчала, разглядывая их. Потом покачала головой, усмехнулась и махнула рукой, удаляясь обратно к себе:
– Проходите уж. Чего в прихожей стоять. Ромчик, кастрюли в холодильнике, как всегда.
Рома чуть стиснул плечи Яны. Это было странно, волнительно и почему-то безопасно. Его сильные ладони обнимали её так, будто она и правда была ему не чужой. Стало даже жаль, когда он убрал их.
Сунув обувь в шкаф, Рома открыл ключом и распахнул одну створку высокой двери справа по коридору. Пригласил широким жестом:
– Прошу!
Яна переступила порог и остановилась. Комнат было две, смежные. Первая – большая, квадратная, с эркером, за стеклами которого проглядывалась улица и хмурое питерское небо. У одной стены стоял угловой диван, напротив – телевизор. У другой – шкаф и письменный стол с двумя большими мониторами и системным блоком на специальной подставке.
«Рубится в игры», – догадалась Яна.
Вторая дверь вела в комнату поменьше. Там виднелась огромная двуспальная кровать, заправленная тёмно-синим покрывалом, и платяной шкаф.
– Здесь буду спать я, – Рома кивнул в сторону дивана. – А вы там, – он показал на кровать во второй комнате. – Пойдёт?
– Конечно, – сказала Яна. – Спасибо, что не бросил.
– Не благодари. Мне самому нужно общение, а то совсем один одичал. Вы меня очеловечите.
Рома занёс вещи, сложил в углу маленькой комнаты.
– Почему ты называешь её баба Таня? – спросила Яна.
– А как? – удивился он. – Вообще-то, она Татьяна Афанасьевна. Они с моей бабулей не просто соседками были, а подругами. Ей уже за восемьдесят.
– Ого, – Яна оглянулась на дверь. – Так и не скажешь. Очень хорошо выглядит.
– Это да, – Рома усмехнулся. – Говорит, потому что на нас, козлов, силы не тратила.
– На кого?
– На мужиков. Она давным-давно похоронила мужа и нарадоваться не может, что никто ей нервы не треплет.
Потом Рома показал туалет и ванную. Всё было не новым, но очень ухоженным и чистым. Федя не возражал ничуть, когда она отдала его, чтобы помыть руки. Затем Рома повёл её на кухню, просторную и уютную. Справа, вдоль стены стоял ярко-красный кухонный гарнитур, напротив – ещё один, под дерево. В центре располагался большой круглый стол, накрытый клеёнкой, и стулья.
Рома включил чайник, залез в холодильник, загремел кастрюлями.
– Ого, соляночка! – он довольно потёр руки.
У Яны тут же желудок сжался – так сильно захотелось есть. Рома снова восторженно объявил:
– И ленивые голубцы! Ну, баба Таня, ну порадовала!
Заметив недоумение на лице Яны, он пояснил:
– У нас договор. Я люблю вкусно поесть, но сам готовить особо не умею, да и лень. Вот она мне на два дня после рейса и наготавливает. А я ей компенсирую. Ну и слежу за кранами и прочим в квартире.
За ужином Рома пытался накормить Яну до отвала: первое, второе, потом стал накладывать ей добавку, не спрашивая, хочет она или нет. Пододвинул хлеб, баночки с маринованными помидорами и огурцами.
– Ешь, ешь, – приговаривал он. – Я ж отец, мне положено заботиться.
От этих слов у Яны замерло сердце. Она уставилась в тарелку, стараясь не выдать своих чувств. Федя тем временем уплетал содержимое своей овощной банки, на этот раз – с брокколи. Рома наклонился и принюхался.
– А нормальную еду ему можно? А то он такими глазами смотрит на меня, и я его понимаю – пахнет это не очень.
– Нельзя, – ответила Яна. – Ему только своё пока.
– Ну, брат, – Рома вздохнул и подмигнул Феде. – Терпи. Вот вырастешь, тоже ей что-нибудь запретишь, когда она старая будет.
Тот в ответ стукнул ложкой по столу и, довольный, засмеялся.
После ужина Рома отправил Яну в душ.
– Иди спокойно, кайфуй. Мы с Фёдором найдём, чем заняться.
Когда она вышла, с мокрыми волосами, в чистой футболке и шортах, они летали по комнате самолётиком: Рома бережно, но уверенно держал Федю, и тот смеялся, пускал пузыри, тянул руки к люстре.
– Аккуратнее с этим. Если на живот надавить, брокколи может и обратно вылезти.
– Ну, вообще, он уже постреливал, – Рома аккуратно приземлил Федю ей на руки и отступил на шаг, разминая плечи. – Это хорошо или плохо?
– Хорошо, – Яна улыбнулась и добавила, заглянув в подгузник, – холостыми.
Федя, оказавшись у неё, сразу потянулся, уткнулся носом в шею. Яна переложила сына на кровать и принялась менять полный подгузник.
– Слушай, а ночью он спит или как? – Рома подошёл и встал рядом.
Яна не успела ответить, как Федя, точно прицелившись, выдал струю чётко Роме на штаны, чуть зацепив и футболку. На синей ткани расплылось тёмное пятно, будто тот сам описался.
– Ну, Фёдор... – протянул Рома, глядя на себя. – Ты подставщик.
Яна засмеялась.
– Прости, – выдавила она сквозь смех. – Я сейчас...
Впрочем, что «сейчас» с этим она может сделать, оставалось неясным.
– Да ладно, – Рома вздохнул. – Никому не рассказывай только, что у меня энурез.
И пошёл в душ, на ходу снимая футболку. Яна отвела глаза, чувствуя, как горит лицо.
За окном всё ещё было необычайно светло – ни намёка на темноту. Она задёрнула шторы плотнее.
– Белые ночи, – пояснил вернувшийся из душа Рома. – Привыкай.
– Точно... – Яна уложила Федю на кровать, готовясь кормить, и пошла закрывать межкомнатную дверь. Остановилась в проёме.
Рома, лежа на диване, щёлкал пультом. Увидев её, сделал звук тише.
– Громко? Я убавлю.
– Нет, нормально.
Она всё стояла, взгляд её скользил по его рукам, плечам, по тому, как он вытянулся на диване. Большой, вроде незнакомый, но почему-то уже как будто родной.
– Мама так и не перезвонила, – произнесла она. – Написала только, что связь плохая и некогда ей. Завтра обещала набрать.
– Да не парься, – Рома негромко рассмеялся. – Всё равно пока не вернётся, ты никуда отсюда не денешься.
Яна пожелала спокойной ночи и, вернувшись в свою комнату, закрыла за собой дверь. Легла рядом с Федей, который умудрился подкатиться почти к краю кровати, и, задрав футболку, дала ему грудь. Смотрела на его светлую макушку, на крошечные пальчики, что так крепко сжимали её кожу.
И вдруг её осенило: если Рома действительно её отец – жаль. Она хотела бы другое. Эта мысль испугала. Она попыталась отругать себя, но навязчивые размышления не отступали. Интересно, давно ли Рома развёлся? Или он вообще не был женат? Она стала вспоминать, что он говорил на эту тему. В памяти всплыли его слова: «Не бойся, я не женат. Не помешаешь супружнице». И всё. Ни «был», ни «развёлся», ни «вдовец». Просто – не женат.
Яна поймала себя на том, что сравнивает. С Димой всё было иначе, – он был женат, и не скрывал этого. Яна знала, на что идёт, знала – и всё равно влезла в отношения с ним. Главный урок, который она вынесла из своей неудавшейся семейной жизни: не связываться с мужчиной, у которого не отболело по бывшей. И этот урок очень дорого ей стоил.
ГЛАВА 5
Яна проснулась от непривычной тишины. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, освещая комнату. Рядом, раскинув ручки и тихо посапывая, спал Федя. Яна приподнялась на локте, с нежностью глядя на сына. Ночь прошла спокойно, зубы его больше не беспокоили. Он просыпался лишь дважды, на груди долго не висел, снова засыпая.
Где-то тихо тикали часы. Яна не решалась выйти, хотя и очень хотелось в туалет – стеснялась. Как идти, если Рома там спит? Она не знала, как себя вести, как поздороваться, можно ли зайти на кухню, не помешает ли соседке.
Федя заворочался, закряхтел, открыл глаза. Яна взяла его на руки, покормила, сменила тяжёлый подгузник. Всё старалась сделать очень тихо, чтобы не разбудить Рому.
Но он проснулся. Слышно было, как встал, босиком прошлёпал из комнаты, что-то уронил, заговорил на кухне с бабой Таней – слов Яна не разобрала. Потом послышались шаги, и он постучался в дверь её комнаты. Не входя, просто стукнул костяшками.
– Можно? – спросил из-за двери.
– Да, – отозвалась Яна.
Рома стоял в футболке и домашних штанах, щурясь на свет. Посмотрел на неё, на Федю у неё на руках, улыбнулся.
– Пойдём завтракать?
Она хотела сказать: «Спасибо, не хочется», но Федя вдруг заулыбался, залопотал что-то на своём языке. Рома подошёл, взял его на руки и направился в сторону кухни. Яна уже не удивлялась, он делал это так естественно, будто они знакомы тысячу лет.
– Догоняй, – бросил через плечо.
Когда Яна подошла к столу, Рома отодвинул ей стул рядом с собой. Федю устроил у себя на коленях, придерживая в сгибе руки. Яна глянула на сына: тот сидел, опираясь на широкую ладонь, и таращился по сторонам с таким видом, будто так оно и должно быть.
– Только не сажай его, – сказала Яна. – Для спины вредно. Он сам ещё не сидит.
– А я думал, он у нас универсальный солдат, – Рома заглянул Феде в лицо и уложил его по-другому. – Ты чего, лось? Сидеть не хочешь?
Федя хлопнул его ладошкой по носу. Рома усмехнулся, придерживая покрепче.
Яна ела быстро, глотала горячий чай, обжигаясь. Ей было неловко: посторонний человек даёт ей возможность спокойно позавтракать, а сам ест с её ребёнком на руках – неудобно же так. Она смотрела в тарелку, боясь поднять глаза, чтобы он не заметил, как ей не по себе от этого. Или наоборот – как спокойно. Она сама ещё не поняла. Всё казалось странным и будто так и должно быть: утро, чужой мужчина держит её сына, а она сидит рядом, не зная, куда деть руки.
– Тебе чай с сахаром или без? – спросил Рома.
– Без.
– И правильно. А я вот без трёх ложек не пью.
Федя потянулся к его кружке. Рома отодвинул её подальше.
– Тебе рано, лось. Вот подрастёшь – сначала чай, потом кофе, потом коньяк. Всё по порядку.
Яна чуть улыбнулась.
Рома, подхватив Федю, поднялся.
– Так, – сказал. – Погода вроде ничего. Пойдём гулять? Петропавловка рядом.
Яна не успела испугаться и придумать отговорку.
– Ты давай собирайся, – он уже шёл в комнату, обернувшись через плечо. – Приготовь парню эти его банки. Я в рюкзак возьму. Хоть на целый день можно, если Фёдор не закапризничает.
– Его пока можно на коврик, на пол, с игрушками, – предложила Яна. – Он не любит сидеть на руках, когда можно на полу играть.
– У меня любит, – Рома подмигнул Феде. – Но, если хочешь, давай плед подстелем. А ты, – он глянул на неё, – собирайся.
И пока сын играл на полу, кряхтя и гремя погремушками, Яна умылась, привела себя в порядок. В зеркале увидела бледное лицо с тёмными кругами под глазами, пряди торчали из косы. Но ничего, не на подиум же идти. Надела длинный сарафан в пол, сверху голубую рубашку, полы которой завязала узлом под грудью. Подумала, что выбрать: кеды или босоножки, чтобы комфортнее было долго гулять. Решила, что в кедах удобнее. Федю одела в лёгкий комбинезон, на голову тонкую шапку. Малыш вертел головой, вырывался, пытался схватить её за волосы.
Рома уже собрал рюкзак. На пару минут прикрыл дверь – переодевался.
В прихожей Яна взялась было за коляску, но Рома остановил её.
– Не надо. Я сам спущу. Ты пацана возьми.
Она не спорила. Уже поняла: бесполезно. Он закинул рюкзак за спину, взял коляску в руку.
– Погнали.
Они спустились во двор-колодец. Было не жарко, тихо и солнечно. Рома шёл чуть впереди, уверенно катя коляску. Яна шла рядом, наблюдая за ним. Казалось, он вырастил уже не одного ребёнка. Ей было неловко, что он тратит на них время, свой выходной, когда мог бы отдыхать. Но сказать об этом она не решилась, боясь, что он согласится и прекратит.
Нет, Рома не мог быть её отцом – тем человеком, который иногда присылал небольшие деньги, и на этом, в целом, всё. Он не был похож на того, кому плевать на своего ребёнка. Или же она просто очарована им? Его надёжностью, заботой, тем, как он держит Федю, как шутит, как идёт впереди и катит коляску, словно это самое естественное для него дело. Мать когда-то ей говорила: «Не хочешь разочароваться в человеке – не очаровывайся». Яна тогда не понимала. Много позже только дошло.
Они направились к Петропавловке. Рома рассказывал что-то: про город, про Неву, про то, как здесь всё менялось за последние годы. Голос у него был спокойный, низкий, чуть рокочущий, и он не ждал от неё ответов. Можно было просто молча кивать и идти рядом. Яна слушала, улыбалась. Ей нравилось, что они выглядят как семья. Это было странно – и примиряло с тем, что происходило в её жизни за последние месяцы.
А ещё она определённо хотела его, просто и примитивно – физически, телесно. После долгого, мучительного периода, когда Дима не прикасался к ней, сначала из «осторожности», потом из-за Ритки, тело было заморожено и забыто. Она сама о нём забыла. Не было ни времени, ни сил, ни желания. Только Федя, кормления, подгузники и бессонные ночи.
И вот наконец она впервые за много месяцев выспалась. Федя сыт и спокоен, они в безопасности, а рядом – сильный, заботливый мужчина с низким голосом и большими руками, которые так нежно держат её сына. И её тело проснулось само, не спрашивая разрешения и не дожидаясь, пока мозг всё обдумает.
Они остановились на деревянном мосту. Рома что-то рассказывал, но Яна не слышала – смотрела на его губы: чувственные, нижняя чуть полнее верхней. Когда он улыбался, они казались мягче. Она отвела взгляд, но через минуту снова поймала себя на том, что смотрит.
«Господи, что со мной?!»
Она не была с мужчиной… даже не помнила, когда в последний раз. Год? Нет, даже побольше. Её тело забыло, каково это, когда мужские руки касаются тебя, когда чувствуешь тяжесть мужчины и внутри – эту восхитительную наполненность.
Рома протянул ей несколько монеток. Она, словно очнувшись, спросила:
– Что, прости?
– Ты меня вообще не слушала? – он укоризненно посмотрел на Яну и махнул рукой вниз.
Из воды торчал столбик, а на нём – скульптура зайца.
– Прости, задумалась, – она сконфуженно улыбнулась.
– Говорю, зайца зовут Арсений.
– Как? – она рассмеялась.
– Арсений. Это анаграмма финского названия «Заячий остров» – «Енисари».
Яна хохотала, не в силах остановиться. Арсений!
– Рядом с тобой я всегда чувствую себя королем стендапа, – усмехнулся Рома. Взяв её руку, повернул ладонь кверху и вложил туда монетки. – Давай!
И сам показал, что делать: нужно было попасть на крошечный постамент скульптуры.
Яна попробовала. Монетка, отскочив, шлёпнулась в воду.
– Неплохо, – похвалил Рома. – Хотя бы попала.
Она бросила ещё – мимо. Он тоже пытался. Его монетки быстро закончились. Яна порылась в кошельке, достала всё, что было, и хотела поделиться по-братски, но Рома взял только две, остальное оставил ей. В итоге у него почти получилось, а Яна таки попала! Монета, поблёскивая, замерла между лап зайца.
– Молодец! – Рома схватил её за плечи, слегка встряхнул, но тут же опомнился и отпустил. – Загадывай желание! Только самое сокровенное и шёпотом. Обещаю не подслушивать.
И он демонстративно закрыл уши руками и зачем-то зажмурился. Яна склонилась к перилам, сложила ладони рупором и тихо-тихо прошептала:
– Арсений, хочу вот этого – себе.
И скосила глаза на Рому.
Усмехнулась про себя над иронией судьбы, которая подсовывает ей «Арсения» и спрашивает: «Ну что, теперь поняла?» Ведь Арсений – это имя того хорошего парня, который был в её жизни до Димы. Того, кто не нужен был ей тогда, ведь она искала драму, страсть, ураган, а он был любящим, удобным, правильным и… скучным. И она променяла его на Диму – красивого, недоступного, «не её».
Через массивные ворота они вошли на территорию крепости, гуляя вдоль стен. Яна смотрела во все глаза, слушая Рому. А он, определённо, многое знал. Не только исторические факты, но и различные любопытные домыслы и легенды: о Святом Граале – чаше якобы, спрятанной где-то на территории крепости, о связи масонских символов и геометрии стен, о секретных подземных ходах и тайных тоннелях, об обитающих здесь призраках декабристов.
Федя начал тихо хныкать. Потом громче. Затем зашёлся в требовательном плаче. Яна пыталась его укачать, дать соску – не брал. Тогда открыла банку с овощным пюре. Сын сначала съел несколько ложек, но потом заревел в голос. Покраснел весь.
– Он не это хочет, – тихо сказала она, чувствуя, как лицо пылает. – Грудь.
Рома кивнул, не поднимая глаз.
– Сейчас.
Огляделся: место было открытое, вокруг гуляли люди, кто-то сидел на траве, кто-то кормил уток.
– Идём, – вдруг сказал он.
Она не сразу поняла, но Рома уже достал плед и расстелил его у крепостной стены. Там никого не было, только тень, тишина и крики чаек вдали.
– Садись, – велел Рома, поправляя плед. – Вот сюда, лицом к стене.
Она замешкалась. Он сел первым.
– А ты сядь спиной ко мне, – предложил. – Обопрись. Так удобнее будет, и никто не увидит.
Яна достала ревущего Федю, аккуратно села. Ромина спина оказалась широкой и тёплой даже через одежду. Она чувствовала, как он дышит – ровно, спокойно.
– Теперь, – сказал он, – делайте там всё, что вам нужно.
Она расстегнула рубашку, прикрылась её полами и, сдвинув лиф сарафана, приложила ребёнка к груди. Тот схватил и замолчал, занявшись делом.
Они сидели спина к спине. Яна ощущала каждое его малейшее движение: как он чуть смещался, чтобы ей было удобнее, как напрягались мышцы, когда он поправлял рюкзак, чтобы тот не мешал. И запах его – мужской, отчётливый. Древесное что-то: тёплое, сухое, словно кедровая кора на солнце. И кофе – не свежезаваренный, а тот, что остаётся на губах после глотка. И ещё что-то неуловимое, от чего хотелось закрыть глаза и дышать глубже, чтобы запомнить.
Она и закрыла. Только гладила Федю по голове и вдыхала. Яна не знала, что чувствовал Рома, не видела его лица. Может, он тоже закрыл глаза, а может, смотрел на чаек, думая о чём-то своём. Но всё, что было в Пореченске: одинокие, тоскливые ночи, горечь, унижение, – всё казалось таким далёким и ненастоящим в этот миг.
«Почему чужой человек заботится о нас больше, чем тот, кто должен был? Но кто не хотел», – подумала она.
А этот сидел рядом, спиной к спине, пока она кормила чужого ему ребёнка. Не жаловался, не смотрел на часы, не вздыхал. Просто терпеливо ждал. Яна тут же отогнала эти мысли, потому что если бы начала думать об этом, то разревелась бы прямо здесь, у стен Петропавловки.
Федя наелся, отвалился и задремал, но Яна продолжала сидеть, опираясь на Ромину спину и закрыв глаза. В какой-то момент она откинула голову на его плечо и почувствовала, как он вздохнул чуть глубже. Тёплый ветерок обдувал лицо, шевелил волосы. Вдали шумели машины и речные трамваи. Но дольше было уже неприлично, и Яна, поправиводежду, тихо сказала:
– Всё.
Рома не двинулся сразу. Секунду, другую – она чувствовала его ровное дыхание. Потом он встал, протянул ей руку, помог подняться. Не смотрел в глаза. Свернул плед и сунул в рюкзак.
Яна переложила спящего Федю в коляску, укрыла пелёнкой и опустила козырёк.
– Пойдём? – спросил Рома. – Кофе хочешь?
– Хочу, – ответила она.
И они пошли. А она всё ещё чувствовала его тепло там, где прижималась к его спине. Рома что-то говорил, но она не слышала слов: ветер снова донёс до неё его запах, и внутри всё переворачивалось. Яна шла рядом, смотрела под ноги и боялась свободно вдохнуть, чтобы он не заметил. Она задерживала дыхание, потом выдыхала, но всё равно украдкой вдыхала снова. Ей хотелось просто придвинуться ближе – не обнимать и не трогать даже, а просто дышать его запахом. Яна кусала губы, чтобы не расплакаться от стыда и от желания, от того чувства, названия которого она не знала – когда одновременно хорошо и больно.
Внезапно зазвонил телефон. Яна взглянула на экран – мать. Рома тактично отвернулся и стал рассматривать чаек на Неве, но она видела: он слушает. Не нарочно, просто невозможно не слышать, когда рядом.
– Да, мам.
– Детка, привет! – голос у матери был бодрым, но будто из другого мира. – У нас тут связь плохая, интернет вообще не ловит. Вы как там?
– Отлично, – ответила Яна. – Спасибо одному доброму человеку.
Она скосила глаза на Рому. Хотелось взять и спросить у неё прямо: «Мам, он мой отец?» Но невозможно было задать этот вопрос при нём.
Поэтому спросила другое:
– Как так получилось, что ты не оставила ни адреса, ни ключей?
– Ой, – мать раздражённо отмахнулась, Яна услышала это даже по голосу. – Знаешь, такая суета была перед отъездом! Я боялась паспорта забыть. Вот так и вышло.
– Ясно....
– Не дуйся! Я знала, что вы с Федей в надёжных руках.
– Мам, это безответственно.
– Ты ещё будешь меня отчитывать! – мать обиделась. – Ладно, пока. Потом позвоню.
Трубка замолчала.
Яна убрала телефон в карман сарафана. Рома стоял к ней спиной, смотрел на воду. Затем повернулся:
– Посидим?
– Давай.
Он снова расстелил плед, на этот раз на солнечном пригорке, откуда открывался изумительный вид на Неву и Стрелку. Вода переливалась золотистыми бликами, по ней в обе стороны скользили кораблики. Коляску с Федей поставили боком, на тормоз. Яна села, Рома – рядом. Кричали чайки, по небу плыли редкие облака.
И ей было так хорошо, как не было давно.
Рома, едва коснувшись её плечом, полез в рюкзак за пирожками и водой.
– Будешь? – предложил он.
Она взяла. Ели молча. Потом он начал рассказывать какие-то смешные дорожные истории: про то, как однажды вёз клетки с курами, и одна сбежала, и он два часа её ловил на трассе, а потом наглая птица села на пассажирское сиденье и проехала с ним пятьсот километров; про то, как на заправке к нему в кабину запрыгнула лиса и украла бутерброд; про то, как ДПС-ник остановил его, начал придираться, а когда увидел, что он везёт гуманитарку, извинился и пом