СИНИЧКА

ГЛАВА 1

Пять лет назад.

Общага встретила Сашу запахами старого линолеума, сырости и дошиков. Она поднималась по лестнице, игнорируя любопытные взгляды. Рука в кармане куртки сжимала телефон. Можно было бы позвонить, но она не стала, просто приехала. Так и надо – без предупреждения, иначе передумает. Дверь его комнаты была приоткрыта. Стучаться не стала, толкнула плечом.

Тимофей сидел за столом, заваленным проводами и платами. Увидев её, моргнул, словно от яркого света, сдёрнул наушники, улыбнулся:

– Кого я вижу!

Саша вошла, закрыла дверь спиной. Стояла, не снимая куртку.

– Тимыч, – голос сорвался на первом же слове. Она кашлянула, сглотнула комок. – Дело есть…

– Кого надо грохнуть?

– Слушай… давай… – Саша повела плечом, отвернулась к окну. На подоконнике пылились три пустые банки из-под энергетика. – Знаешь что… в общем… будь моим первым.

В тишине она услышала, как где-то на этаже хлопнула дверь, где-то засмеялись.

– Прямо сейчас? – усмехнулся он, явно не веря в серьёзность её намерения.

– Дверь закрывается?

– Ты чë, совсем спятила?

– Надо, – выдохнула она.

Тим поднялся. Высокий, неуклюжий в тесноте комнаты. Подошёл ближе, но не касаясь.

– Ты что удумала? – спросил он тише, уже без смешка.

– Говорят тебе, надо! – её голос дрогнул, стал выше. Она сжала кулаки в карманах. – Всё равно ведь придётся рано или поздно это сделать. Лучше уж с тобой, чем с кем-нибудь чужим и противным.

Он провёл рукой по лицу, от лба к подбородку, будто стирая маску.

– Ага, – произнёс он глухо, – но потом встретишь кого-нибудь, влюбишься и пожалеешь, что это был я.

Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде была какая-то усталая, почти отцовская жалость. От этого стало в тысячу раз больнее.

– Я, может, в сорок лет встречу, – выдавила она, пытаясь вставить в голос издёвку. Получилось хрипло и жалко. – Тогда уже и помирать пора. Ха-ха-ха. Тимыч, будь другом?

Она видела, как он внутренне содрогнулся от этого «будь другом». Это была её последняя карта, козырь их двадцатилетней дружбы.

– Мне просто… некомфортно, – начала она, и слова потекли сами, горькие и неровные. – Я и так белая ворона. Урод. Все вокруг парочками, а я… даже не знаю, как это – флиртовать. О чём с ними говорить. Меня в колледже до сих пор дразнят: «Синичкина, а ты девственница ещё? От вида задницы мужской в обморок не падаешь?» – и хохочут. Пусть хоть в чём-то я буду «как все». Хоть в этом. Понимаешь?

Он понимал. Саша видела это по сжатым губам, по тому, как его взгляд соскользнул с её лица на пол. Тим всегда чувствовал её боль острее других, и сейчас это стало её оружием против него.

– Ну, так, может, я… пару раз, там… это… тебя провожу, – начал он неуверенно, разводя руками. – Цветы подарю, что-нибудь такое? Побуду твоим парнем? Для вида.

Это было хуже отказа. Это была насмешка, пусть и невольная.

– Нет, – она резко мотнула головой, короткие волосы хлестнули по щекам. – Фигня это. Игра в куклы. Мне не игрушки нужны.

– Ну, знаешь, Синичка… – Тим вздохнул, и в этом вздохе была вся его беспомощность.

Он замолчал, уставившись в стену за её спиной. Потом медленно, будто каждое слово весило тонну, добавил:

– Да не обращай ты на них внимания. На этих… идиоток.

И это стало последней каплей. Она закипела.

– Да ты не понимаешь! – выкрикнула она, и голос сорвался в отчаянный крик. Он отшатнулся от волны её боли. – Ты не знаешь, каково это – каждый день быть гадким утёнком! Когда даже твоя сестра – лебедь! Когда все смотрят на тебя и думают: «Что с ней не так?» Мне надоело быть «не так»! Надоело быть одной!

Саша замолчала, задыхаясь. Комната поплыла перед глазами. Она ждала, что он сейчас обнимет её, прижмёт к своей широкой, тёплой груди, скажет… что угодно. Но он не двигался. Стоял как столб, и в его глазах плавала паника.

Она всё поняла. Развернулась, схватилась за ручку двери.

– Ладно. Забудь.

– Саш, подожди…

Но она уже выскочила в коридор. Бежала по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. В ушах гудело от стыда и боли. Она предложила ему самое ценное, что у неё было, – свою уязвимость, свою дружбу как валюту. А он… предложил ей цветы. Как всем нормальным девушкам.

На улице моросил холодный осенний дождь. Она села в трамвай. Только теперь до неё дошло, что она натворила. И что он действительно, по-своему, пытался её спасти от неё же самой.

А ещё до неё дошла его невысказанная мысль, витавшая в воздухе комнаты: «Если я сейчас соглашусь, мы потеряем всё. Навсегда».

Тим выбрал дружбу. А она только что своими руками начала её ломать.

Саша положила голову на спинку сиденья впереди и зарыдала – тихо, безнадёжно, как плачут, когда тебе почти двадцать и ты уверена, что жизнь уже кончилась, не успев начаться.

…Ей было лет семь. Они сидели на кухне: она, мама и баба Роза – папина мать. Саша старалась не шевелиться, пила чай с блюдечка и чувствовала на себе взгляд. Не мамин. Взгляд бабы Розы был другим: скользящим, как мокрая тряпка по стеклу.

– Ну что, Александра, как школа? – спросила бабушка, но даже не слушала, что она там пробормотала в блюдце. Её глаза уже бегали по Сашиному лицу. – Худая какая. И мелкая. Вон Женька в её годы уже красавица была. А эта… угловатая какая-то. Вся в тебя, Инна.

Саша почувствовала, как её босые ноги под столом невольно съёжились. Она знала, что сестра Женя – красивая, на неё все любовались. А на неё, Саню, смотрели вот так, как баба Роза. И говорили «ах» не от восторга, а с таким… протяжным вздохом.

– И черты… – бабушка прищурилась. – Губы тонковаты. Носик… острый. Не по-детски серьёзное личико. Не в нашу породу.

Мама что-то тихо сказала, но Саша уже не слушала. Она вжалась в стул, желая исчезнуть, раствориться, чтобы это лицо – худое, с острым носом – куда-нибудь спрятать.

Баба Роза наклонилась. Пахнуло резкими духами и чем-то кислым. Холодный палец ткнул её под подбородок, вынуждая поднять голову.

– Глазки-то подними, чего уткнулась, – прозвучало над ней.

Саша подняла взгляд прямо в глаза бабушке.

Та внимательно разглядывала, затем тяжело вздохнула. Долго, протяжно, словно внутри у неё что-то мучительно болело.

– Эх… – прошелестела она. – Только вот глаза… Ну прямо… Совсем не отсюда. Такие… недетские. Странные.

Она отпустила Сашин подбородок и откинулась назад, качая головой. Саша опустила взгляд обратно в блюдце, в чайную гущу на дне. Ей было непонятно «недетские», но «странные» она поняла. Поняла по этому вздоху. Значит, глаза тоже неправильные. Значит, всё в ней не так. И даже то, что, может, и могло бы быть красивым – оно «не отсюда». Лишнее, чужое, как пуговица, пришитая не на ту дырочку.

После ухода бабушки она подошла к зеркалу в прихожей, встала на цыпочки и стала разглядывать себя. Худая, да. Кости торчат, как у вороны. Мелкая, угловатая – прямо как сказали. Губы тонкие, нос – клюв. А глаза… Саша прищурилась. Они были слишком большие для этого лица. И в них не было того, что она видела в глазах других девочек – ни мягкости, ни весёлого блеска. Её глаза смотрели из зеркала пристально и холодно, как льдинки, будто видели всё насквозь. Видели, какая она… неправильная.

Она отвернулась от зеркала. Щёки пылали. Внутри стало очень тихо и пусто. И в этой тишине родилось слово. Не громкое. Шёпотом. Но от этого ещё страшнее: урод. Всё встало на свои места.

К тому зеркалу она больше не подходила просто так. А если приходилось, бросала лишь мимолётный взгляд, тут же отводя глаза. Старалась, чтобы волосы закрывали лицо. Разговаривая со взрослыми, смотрела на их руки или в окно. Ведь если она посмотрит им в глаза – своими «странными», «не отсюда» глазами – они увидят. Увидят, что она знает. Знает, что она урод. И снова вздохнут: «Эх».

Она не думала о будущем. Она просто знала правду: мир – это место, где на таких, как она, вздыхают. И она научилась прятаться. Прятать своё лицо. И особенно – свои глаза.

…Это случилось через две недели после того, как она вылетела из его общаги, сгорая от стыда. Саша уже решила: всё, конец. Больше никаких предложений, никаких глупостей. Будет сидеть в своей раковине, как улитка, и доучиваться. Улитки, наверное, не страдают от одиночества. У них есть раковина.

Выходя из корпуса после последней пары, она втянула голову в плечи от промозглого ветра. И увидела его.

Тимофей стоял у чугунного фонаря, такой огромный и не к месту в этой студенческой суете. В руках у него был букет. Не розы, не тюльпаны, а какие-то рыжие, растрёпанные хризантемы, купленные, наверное, у бабки возле магазина.

Он смотрел под ноги и казался настолько несчастным и нелепым, что у неё сердце ёкнуло от какой-то странной, щемящей жалости.

Подняв глаза, он нашёл её в толпе, и по его лицу пробежала волна облегчения. Подошёл, протягивая цветы, как палку-выручалку.

– На, – буркнул он. – Это тебе.

– За цветы денег не отдам, – сказала она, взяв цветы и стараясь не выдать дрожь в голосе. – У меня нету лишних.

Он махнул рукой, усмехнулся той своей неловкой, кривой усмешкой.

– Обойдусь.

Рядом уже замедлялись одногруппницы, перешёптываясь; глаза их округлялись от любопытства. «Синичкина? И к ней – цветы?» – почти слышала она их немой вопрос.

– Ого, Синичкина, кто это? – раздался заинтересованный голос. Это не удержалась одна, Морозова, та, что всегда спрашивала про девственность и парней. – Брат твой?

Саша вдохнула горьковатый, пыльный запах дешёвых цветов и подняла подбородок. Взгляд её скользнул по его лицу: Тим смотрел куда-то в сторону, лишь покрасневшими ушами выдавая своё смущение.

– Так… – загадочно ответила она Морозовой, заставляя голос звучать лениво-равнодушно. – Один знакомый.

Однокурсницы недоверчиво захихикали, но отступили. Тимофей фыркнул, услышав «знакомый», но промолчал. Так всё и началось.

Он стал появляться: то под вечер у корпуса, то у её общаги. Не каждый день, но с упрямой регулярностью. Провожал её под руку, водил в кино на дурацкие комедии, где они оба хохотали над одними и теми же шутками. Сидел с ней в дешёвой кафешке, разбивая печенье в её капучино.

По форме всё стало иначе: у неё теперь был «тот самый», «парень с цветами», «загадочный знакомый». Спроси Морозова или кто-то снова про девственность, Саша могла бы фыркнуть и ответить: «Да какая вам разница». Щит был выкован. Она перестала втягивать голову в плечи.

Но по сути… по сути ничего не изменилось. Они говорили о том же: о его работе в мастерской, о её сложных пациентах на практике, о том, как обстоят дела дома, в Пореченске. Ссорились из-за политики в мессенджере, спорили о музыке. Он по-прежнему дразнил её «Мелкой», а она его – «Балбесом». Ни намёков, ни вздохов, ни признаний. Не было и попыток поцеловать её на прощанье. Лишь дружеское похлопывание по плечу или неловкое объятие, когда ей становилось совсем тоскливо.

И это было хуже всего, потому что она начинала ждать. Каждый раз, когда он брал её за руку, чтобы перевести через дорогу, её ладонь горела. Когда он в кинотеатре наклонялся к ней, чтобы шепнуть что-то едкое про героя, она замирала, ловя его тёплое дыхание и думая: «Сейчас. Сейчас повернётся и…». Но он не поворачивался. Он смотрел на экран.

Она ловила себя на том, что ищет в его привычных жестах, редких улыбках, молчаливом упорстве – подтверждение: это не игра из жалости. Что это оно, настоящее. Такой его странный, неуклюжий, тихий способ сказать то, чего он не мог выговорить тогда, в общаге. Ведь не может же человек просто так, из дружбы, тратить столько времени, сил, своих скудных студенческих денег? Не может же он просто так смотреть на неё иногда, будто забыл, как дышать?

Она убеждала себя, что видит в его прозрачных зелёных глазах не просто привычную привязанность, а нечто глубже – тревожное и сильное. Что его молчание – не пустота, а наполненность, с которой он не знает, что делать. Ведь он привык любить безопасно, на расстоянии, в формате мимолётных влюблённостей, которые не грозили потрясти основу его мира – их дружбу. А в эту тёплую, прочную, ежедневную близость он, как слепой щенок, тыкался носом, но не решался назвать по имени.

Саша ждала, что он назовёт. Что однажды, когда они будут сидеть в кафе, и она снова будет рассказывать что-то смешное и злое про преподавателей, он перебьёт её, возьмёт за руку и скажет то самое. Простое, но такое важное.

Тимофей никогда не перебивал. Он слушал, кивал, подливал ей чай. И от этого её надежда становилась только острее, превращаясь в тихую, сладкую муку. Она влюблялась в него не стремительно, а как тонула – медленно, с каждым днём, с каждым их не-свиданием, с каждой его не-нежностью. И думала, что он, конечно, тонет тоже. Просто он всегда хуже плавал. Ему нужно больше времени, чтобы понять, что вода уже над головой.

Но он, казалось, даже не пробовал. Он просто молча шёл рядом по дну, держа её за руку, и она ждала, что вот-вот он потянет её наверх, к свету, к воздуху, к заветным словам.

А он просто шёл. И молчал.

…Всё началось с игры, ну, или так казалось. Каникулы, Пореченск, пустая родительская квартира. Они сидели на стареньком диване в её комнате, бились в какую-то глупую видеоигру, кричали и пихали друг друга локтями. Азарт, смех, детство, вывернутое наизнанку, но всё ещё узнаваемое.

Вдруг он замолчал. Она почувствовала это раньше, чем осознала: тишина, плотная и звенящая, ворвалась в пространство между ними. Саша повернула голову, чтобы спросить, что стряслось, и увидела его взгляд. Тим смотрел не на экран, а на неё. Странно, без тени привычной ухмылки.

– Ты чего? – выдохнула она, и её голос прозвучал слишком громко в этой новой тишине.

– Ничего, – пробормотал он.

Но это было не «ничего». Его рука, большая, тёплая, легла ей на бедро поверх джинсов. Сердце у неё ёкнуло и замерло. А потом он наклонился.

Первый поцелуй оказался неловким – он промахнулся, его губы лишь коснулись уголка её рта. Второй же был совсем другим. Он целовал жадно, почти отчаянно, словно пытаясь впитать её целиком. Руки полезли под её футболку, шершавые пальцы скользнули по рёбрам, гладили по спине, направляясь к застёжке бюстгальтера. Она вскрикнула от неожиданности, от обвала привычной реальности. Но протест застрял в горле, погребённый под лавиной новых, захватывающих ощущений.

Саша замерла, отдавшись потоку. Внутри всё горело и плавилось. Она чувствовала дрожь рук, слышала, как бешено колотится его сердце под тонким хлопком футболки. И в этом крылась странная, переворачивающая всё сила: в этот момент уязвимым казался он – её каменный идол, её вечный дразнила. Он был красив: растрёпанный, с полузакрытыми глазами, с сосредоточенным и почти потерянным выражением лица.

Мысль пронеслась яркой вспышкой: он не стал бы этого делать, если бы не… Ведь он помнит тот разговор. Помнит. Значит…

Значит, сейчас. Сейчас он скажет.

Тимофей осторожно уложил её на диван, не отрывая взгляда от её лица, пока снимал одежду – свою и её. Его губы, горячие и влажные, скользили по коже: шее, ключицам, груди, беззвучно шепча что-то, чего она не могла разобрать. Пальцы, обычно такие уверенные, дрожали на застёжке её джинсов. Тим был осторожен. Когда дело дошло до главного, он замедлился, преодолевая сопротивление. Лицо исказилось от невероятного усилия сдержать себя. Саше было больно: остро, незнакомо. Вскрикнув, она вцепилась ему в бицепсы, чувствуя под пальцами твёрдые, как камень, мускулы.

Тим замер, весь напрягшись.

– Больно? – тревожно спросил он.

– Нет, – соврала Саша. – Продолжай.

Тогда он начал двигаться, нащупывая ритм. Боль смешивалась с чем-то другим – с чувством невероятной близости, с шоком от того, насколько он реален внутри неё. Саша зажмурилась, отдаваясь ощущениям, цепляясь за одну мысль, как за спасательный круг: он скажет, должен сказать.

Внезапно всё кончилось. Стало тихо, слышно было только их тяжёлое дыхание. Тим откинулся к спинке дивана, притянул её к себе, уложив головой на грудь, и положил руку ей на живот. Гладил её пальцами, медленно и, наверное, неосознанно. Смотрел в потолок. Его сердце колотилось прямо у неё под ухом. Саша лежала, прислушиваясь, и ждала. Вот-вот. Сейчас он повернётся, посмотрит в глаза и произнесёт три слова. Или хотя бы тихое «Саш…» – ласково, не как всегда. Или даже дурацкое «вау». Ну хотя бы нежный поцелуй или любое слово, которое станет ключом, отпирающим эту новую, страшную и прекрасную реальность.

Тим глубоко вздохнул, повернувшись на бок. Его лицо оказалось совсем близко. В полумраке зелёные глаза смотрели на неё пристально, почти незнакомо. Он открыл рот и спросил:

– А что, можно теперь регулярно обращаться? Или только один раз нужно было?

Внутри у неё что-то с грохотом оборвалось. Не больно даже. Стало пусто, как будто из-под ног выдернули последнюю ступеньку, и она уже летела в пропасть, даже не успев испугаться.

Он, видимо, ждал ответной колкости. Но, увидев её лицо – застывшее, с широко распахнутыми глазами, в которых не было ничего знакомого, ни злости, ни насмешки, – ухмылка сползла с его губ.

– Саш… – начал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность.

Она резко отстранилась, сбросив его руку.

– Всё, – сказала она каким-то чужим голосом. – Проваливай.

Тимофей медленно повернул голову. В зелёных глазах плескалось непонимание – настоящее, глупое.

– Чего?

– Проваливай, говорю, – Саша уже сидела, отворачиваясь, ища свою футболку на полу. В горле вставал ком, который надо было задавить злостью.

Он сел рядом. Провёл рукой по лицу.

– Прости, я туповат, не догоняю… – начал он свой привычный, дурацкий трюк.

Это стало последней каплей.

– Что тут понимать?! – её голос сорвался на крик, хлёсткий и визгливый. – Вали отсюда! Всё кончено! Понял?!

Он смотрел на неё, будто видел впервые. Губы дрогнули, Тим что-то хотел сказать, но лишь засопел. Молча, неловко, стал собирать свою одежду. Одевался, повернувшись к ней спиной, широкие плечи напряжены.

Стоя уже в дверях комнаты, он не решался: уйти или вернуться. Саша вскочила, подошла и с силой толкнула его в плечо.

– Я сказала, проваливай!

Тим оступился, вышел в коридор. Обернулся. Бледное, сжатое лицо.

– Дура, – бросил он хрипло, беззлобно, с каким-то тупым отчаянием. И хлопнул дверью.

Звон стекляшек в старом советском светильнике над головой затих. Тишина вернулась, но теперь она была иной: тяжёлой, выжженной.

Дрожа, Саша застыла посреди комнаты, затем двинулась, как робот. Подняла с пола покрывало, скомкала его, отнесла в ванную, замыла пятно и затолкала в стиральную машину. Протёрла тряпкой диван. Двумя пальцами подхватила презерватив, а пустую упаковку смяла в кулаке. Всё выбросила. Осталось только заблокировать его везде, что она и сделала, методично стирая следы многолетнего его присутствия в своей жизни: соцсети, мессенджеры, фото. Даже музыку, ту, что нравилась ему и ассоциировалась с ним, Саша удалила.

Физические следы были уничтожены. Остальное – внутри. Глухая, рвущаяся наружу ярость. И стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд.

Она подошла к зеркалу в прихожей. Взглянула на своё отражение: растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо, глаза, слишком яркие. Никакой тайны, никакой загадки. Просто дура.

И тогда, глядя себе в глаза, она проговорила вслух, ровно и чётко, как заклинание:

– Ну и хорошо. Был парень. Козёл. Расстались. Всё в порядке. Всё как у людей.

Она повторила это ещё раз, шёпотом. Потом ещё. Выстраивая из этих слов новую правду, в которой не было места его молчанию, её ожиданиям и этой чудовищной, обжигающей пустоте, что осталась вместо того, что должно было быть любовью.

ГЛАВА 2

Тимофея она знала всегда. Ещё когда он не был никаким не Тимофеем и даже не Тимом, а просто Тимкой. Позднее – Тимычем или Тюленем. Она же для него была Саней, Мелкой или Синичкой – от фамилии.

Сначала был детский сад. Первое воспоминание: он ревел. Не просто плакал, а орал на всю группу, с ртом, похожим на зияющий тоннель в песочнице, и лицом, перепачканным какао и соплями. Она подошла из любопытства, посмотрела: «Фу, грязный». Плюнула (почти попала) и ушла. Увидев, что его «спектакль» оценили, он тут же перестал реветь.

Затем последовало забавное и важное открытие. Им было лет пять, может, меньше. После тихого часа их почему-то заперли в спальне – нянька забыла. Они сначала стучали, потом устали, затем принялись исследовать пространство. И самих себя.

– Тимка, а что у тебя там? – спросила Саша, не испытывая ни тени смущения, потому что в их возрасте стесняться было ещё рано.

– Писюн. А у тебя?

– Нету.

Они с интересом и научным любопытством изучали, чем девочки отличаются от мальчиков, как рассматривали бы новую игрушку или жука.

– И, правда, нету, – задумчиво констатировал Тимка.

Двор был их вселенной, песочница – центром галактики. Они рыли тоннели для его машинок, и у неё всегда получались глубже и хитрее.

– Ты не так делаешь, – ворчала она, выковыривая песок из-под ногтей. – Надо под углом копать, а то обвалится.

– Я так хочу, – упрямился он.

– Дурак. Смотри, как надо.

И он наблюдал, как её маленькие, быстрые руки выстраивали целые подземные города, которые потом их общий враг – Ванька со второго этажа – громил одним пинком сапога. Тогда они, забыв о разногласиях, объединялись, засыпая Ваньку песком и шишками, пока тот не сбегал, рыдая почти так же громко, как когда-то Тимка.

Играли они и с другими во всё подряд: в «чай-чай-выручай», в «вышибалу», в «казаков-разбойников», но всегда были друг за друга. Он был сильнее и быстрее, она – вреднее и хитрее. В «вышибале» он ловил мяч, прикрывая её своей спиной. В «казаках-разбойниках» она придумывала такие тайники, что их не могли найти целый день. И они сидели, прижавшись друг к другу в узком пространстве под лестницей, пропахшем кошками и старостью, шепчась, пока у него не затекала нога, а у неё не зачесалась спина.

– Сашка, ты чё?

– Ничё. Ты отодвинься, жарко.

– Сама отодвинься, тут места нет.

Но не отодвигались.

Однажды он упал с забора, на который сам же её и подсадил, и сломал руку. Саша пришла к нему домой, где он сидел в гипсе, важный и несчастный.

– Дурак, – сказала она, ставя перед ним коробку мармелада. – На.

– Зачем? – удивился Тимка.

– Чтобы не скучно было. И чтобы больше на заборы не лазил, балбес.

Школа поглотила их, как большая серая рыба, но выплюнула обратно в том же составе: они оказались в одном классе. И поначалу сидели за одной партой. Это длилось ровно полтора учебных года – золотые времена, когда уроки проходили в непрерывном шёпоте, тычках локтями в бок и войне ластиков под партой. Тимыч рисовал на её тетрадях танки, Саша, вооружившись красной ручкой, исправляла грубейшие ошибки в его упражнениях по русскому, ставя на полях жирные вопросительные знаки.

Их, конечно, рассадили. За «вечную болтовню и низкую дисциплину». Сашу пересадили к Яне – тихой, светловолосой девочке из их подъезда, с которой было спокойно и хорошо. Тимку же воткнули рядом с Катькой Ивановой, которая вечно ябедничала и пахла странными взрослыми духами своей старшей сестры.

Теперь они общались через три парты с помощью сложной системы условных знаков: подмигиваний, покашливаний и запуска бумажных самолётиков. А после уроков их мир снова становился общим.

Иногда к ним присоединялись Яна и младший брат Тимофея, Арсений – тихий мальчик с умными глазами, который смотрел на Яну так, будто она была не школьницей в помятом платьице, а загадочным явлением природы. Вместе они гурьбой бегали по двору, строили штабы из старых ящиков, и Тимка с Саней по-прежнему держались друг за друга, как два звена одной неразрывной цепи.

А потом случилось оно – Первое Большое Преступление. Мяч был её: старый, потёртый, но летал отлично. Она замахнулась что есть мочи, целясь в нарисованный мелом на стене сарая квадрат – ворота. Мяч пролетел мимо, описал дугу немыслимой, коварной красоты и со звуком, который запомнился на всю жизнь, врезался в стекло окна первого этажа их же подъезда.

Звон стоял в ушах. Мгновенно наступила мёртвая тишина.

– Ой… – прошептала Яна.

Арсений застыл, глаза распахнулись от ужаса. А Саша просто стояла, сжимая в пустой ладони воздух, и смотрела на зияющую дыру, ощетинившуюся острыми осколками стекла.

Из разбитого окна выглянула тётя Римма, а из подъезда выскочил её муж – дядя Вася. Следом – мама, с лицом мрачнее тучи.

– Кто?! – прогремел дядя Вася, обводя их грозным взглядом.

По спине Саши пробежал холодок. Она открыла рот, чтобы сказать «я», но голос пропал, в горле застрял ком.