- -
- 100%
- +
Пожалуй, придется вновь на хворобу младшего плакаться. Авось и пожалеют, хоть и недоброе это дело – недуги кликать.
Над дверью звякнул колокольчик. Вошел небольшой ссутуленный человек в пенсне.
– Матрена? – неприятно взглянул из-за стекол круглыми немигающими глазами.
– Она самая, я.
– Принесла?
Ну конечно, нашел дуру. Как будто она вчера на свет родилась – ходить по таким вот лавчонкам, да не с пустыми руками. Тут можно, глядишь, не только бирюльки лишиться задаром, но и жизни.
Не спроста ведь со Старым Лехом из-за вещицы так обошлись.
И в прежний-то раз как боязно было ее на показ доставлять. Возвращаясь, Матрена все оборачивалась. А потом, в потемках, снова вынесла сверток из дома и хорошо схоронила, никому про то не сказав.
– Покупателя увижу – так тотчас принесу, – расплылась она в неискренней улыбке.
– Так не пойдет. С чем я тебя поведу к нему, дурная ты баба? Он не тебя желает увидеть.
– Кто покупашка-то?
– Не твое дело. Тебе продать нужно или что?
– Ну… Я в первый раз тебя вижу – почем мне знать, что не обманешь? Может, ты товарец-то заберешь – и был таков?
– Я что тебе, городушник? Зачем ты вообще сюда явилась?
– С покупашкой пришла повидаться. Мне сказали, что мы сперва встретимся, а потом уж договоримся, – твердо сказала Матрена, отбросив напускную приветливость. – Коли он есть, то веди. Коли нету – другого кого найду.
Прачка сделала вид, что собирается уходить. Лавочник, постояв миг в раздумье, остановил:
– Постой-ка.
– Чего? Передумал?
– Ага. Нет никакого покупателя. То есть он – это я.
– От оно как. Чего ж сразу не сказал? Что тянул?
– А ты принесла, что должна? На что мне смотреть? О чем с тобой говорить?
– Так принесу я, принесу. Нынче же, коли скажешь.
– Нет. Завтра неси. Меньше народу на базаре.
– И то верно, – подумав, Матрена поддалась любопытству: – А на что тебе? Продашь?
– Может, оставлю, а может, и продам опосля.
– Небось, втридорога?
– Тебе-то что за печаль? Кумекаешь – мало выторговала?
– Верно говоришь. Накинешь?
– Нет. Это крайняя цена. Ты и без того заломила.
– Так куда мне прийти? Сюда?
– Да, сюда же. К полудню.
– Ну, добро.
Матрена отправилась в обратный путь. Издалека, еще не подойдя к берегу, почуяла дым и заслышала крики. Сердце, не согласуясь с головой, подсказало: горел именно ее дом. Приподняв юбку, чтобы не путалась, прачка припустила бегом.
Чутье не обмануло… Однако соседи тушили уже догоравший огонь. Благо, река находилась прямо под боком, да и люд поблизости жил, за свое добро шибко переживающий: перекинется пожар – весь квартал вмиг выгорит.
Поблизости, наблюдая за суетой, заливались слезами младшие, перепачканные в саже, словно черти.
Схватив ведро, Матрена присоединилась к гасителям.
Вскорости огонь потух окончательно. Сердечно поблагодарив соседей, прачка вошла в дом. Снаружи все выглядело куда хуже: на деле же выяснилось, что выгорели только сени да часть кухни, а комната и вовсе не пострадала.
Еще неделю назад событие бы надолго выбило Матрену из колеи, но сейчас она ощущала только легкое сожаление. Хибара, как и вся рухлядь в ней, так и так давно уже ни на что не годились.
Осмотрев ущерб, прачка вернулась на двор и устало рухнула на завалинку. Подбежали дети.
– Это вы, пакостники, учинили? – беззлобно спросила она.
– Нет, мама! Не мы! Мы на речку ходили, пришли – а тут дядьки! Они вещи на улку кидали, а нас прогоняли. А потом все подожгли-ии… – заныл сын.
– Что за дядьки? – замерев, насторожилась Матрена.
– Чужие какие-то. Мы прежде их не видали.
Убираться нужно, прямо завтра же, как только лавочник заплатит. Матрена соберет всех своих птенцов и в очередной раз совьет новое гнездо где-нибудь подальше отсюда.
– Сестра-то ваша где? – утирая нос младшему, спросила прачка.
– Ее дядьки забрали. С собой увезли на телеге! – оба, вспомнив, вновь громко заголосили.
Матрена вздрогнула.
– Куда они поехали? – принялась трясти сына.
– Туда, – он неопределенно указал в сторону дороги. Ну, а какого ответа она ждала?
– Они что-то сказали? Хоть что?
– Да. Обзывались, – кивнула девчонка.
– И все? Просто так, не пойми с чего?
– Да-да! А еще велели передать мамке привет от старикаа-аа…
Матрена в сердцах оттолкнула ребенка.
Истории, которые рассказывали у дома Старого Леха… Невидимые убийцы?
Они – сомнений нет – точно искали сверток. Сразу догадались, что он у Матрены.
Боже, что она наделала?
– Мы не можем отменить постановку! Алексей Иваныч, одумайтесь! – по-бабьи голосил Щукин, быстро ходя из угла в угол. От него рябило в глазах.
– Сядь!
Испугался, послушался. Только скулить не прекратил.
– Вы все потеряете! За ваши ведь средства переживаю!
– А не за свои?
Сдержанность давалась непросто.
Сейчас Алекса меньше всего беспокоила кретинская щукинская постановка. Он вообще терпеть не мог все это обезьянье кривляние. Для вложения стоило выбрать куда лучшее – и серьезное – дело. Но раз уж безмозглая Маруська так выпрашивала именно театр, то пришлось согласиться.
Алекс даже думать не хотел о том, сколько стоила забава. Позволял убеждать себя соловьиными байками о грядущих барышах. Только с чего бы им взяться?
А теперь эта тварь просто взяла и сбежала.
Алекс приложился к бутылке с дешевой мадерой.
Маруська так и не появилась после спектакля. Сперва он решил, что она, как бродячая шавка, снова умчалась с очередным псом. Неисправимо. Чего еще ждать от шалавы?
Приди эта сука обратно – ее ждала бы просто хорошая трепка.
Но она не явилась. Ни утром, ни днем. Минула вторая ночь – а ею и не запахло.
Вот дешевка! Неспроста ведь так ныла. Давно что-то замыслила. Ишь ты – кается да сожалеет. Куда там. Видать, кого пожирнее ухватила.
Обвела вокруг пальца, паскуда.
Алекс до боли сжал челюсти.
Мало того, что Маруська сбежала – так еще и совсем не известно, с кем. Кому и что она теперь разболтает – разумеется, выгородив себя?
И ведь никто не признавался, с кем она спуталась. Он аж кулак разбил о потасканную рожу ее лживой служанки – бесполезно. Похоже, Маруська настолько щедро платила. Деньгами Алекса. Без его помощи она бы их ни в жизнь не раздобыла.
Щукин продолжал верещать.
– Чего тебе надо? Разрешение? Тогда валяй, играй.
Распорядитель замолк, со страхом глядя на Алекса.
– Но… как? Как мы справимся без госпожи Елены? Что тут можно поправить, когда представление – через несколько часов?!
– Ты чего ныл? Хотел играть? Все, играй! И попробуйте только провалиться.
– Но… Помилуйте! У нас и без того имелось лишь семь человек актеров на тринадцать ролей, – в глазах Щукина блеснули слезы. Алекс с трудом утерпел, чтобы не вернуть их обратно. – Из господ мы оставили лишь Вершинина, Тузенбаха и Соленого, как я вам и рассказывал. И надеялись, что должным образом представим хотя бы дам… Однако вы ведь гений, Алексей Иваныч! Верно: мы откажемся от Натальи – и тогда Драгунская станет Ириной.
Жирная да румяная ряха Щукина едва не треснула от радости.
Загоревшись, он бросился было на шею Алексу – но вовремя отпрянул. Поспешил из Маруськиной гримерной.
– Где Драгунская? Драгунская! Надежда, ты будешь Ириной. Играем! Играем, дамы и господа!
Двумя большими глотками Алекс допил бутылку и запустил ею в гримировочный стол. Тройное зеркало взвизгнуло и волной осколков схлынуло в комнату.
– Моя собственная гримерная. Моя мечта, – передразнил он Елену Парижскую.
Подойдя к столу, Алекс взял тюбик и выдавил черную, как вакса, мазь прямо в центр ковра. Туда же всыпал всю дрянь, что Маруська на себя мазала. Порошки, притирки, белила да помады. С радостью растоптал. Банки и пузырьки с духами, что оставались, просто смахнул, глядя, как они разлетаются.
Затем перебил все вазы и фарфоровые горшки. Отломил дверцу гардероба, достал из кармана нож и принялся резать платья, корсеты и панталоны, отбрасывая ошметки в черную вязкую лужу.
За дверью слышались попискивания. Тихие, уважительно-боязливые.
Вспоров кресла и кушетку – однажды Маруська сношалась с хахалем прямо на ней – Алекс переломал мебель о стены. На закуску высадил окно стулом и остановился, пытаясь отдышаться. Пот лил градом, но горячий липкий воздух не остужал.
Он найдет их обоих – его и ее. Найдет и своими руками распорет каждому брюхо, вот как этой сальной кушетке.
Но сначала – изрежет в лоскуты подлую смазливую рожу.
Маленький Петька покраснел и покрылся сыпью. Он натужно кричал, и Макар взял сына на руки, чтобы утешить. Но Петька начал брыкаться, ревя еще громче.
– Дай я, – предложила сестра.
Однако и у нее ребенок не успокоился.
– Что с ним такое? Ведь не младенец же. Голоден?
– Мы его сегодня кормили… Видно, захворал.
Макар снял со спинки кровати поношенную, но чистую рубаху.
– Пойду, поищу чего. Хоть и воскресенье, а руки могут кому сгодиться.
Дашка смотрела с недоверием.
– Совсем худо нынче с работой, – в оправдание заметил Макар.
– А что другие? Те, с кем ты прежде ходил на завод?
– Ну…
Те, кого после ареста отпустили, как и самого Макара, рассыпались, кто куда. Он теперь мало с кем встречался, но по слухам все-таки знал, что некоторые уволенные пристроились. Один даже приказчиком в лавку подался – вот перемена-то! Другие, что в большинстве, перебивались поденкой. Ну а третьи – оставались не у дел.
– Да так же, как я… У всех плохо.
– Я хочу пойти на мануфактуру, – сообщила сестра.
– Ты это… Не дури. Не позволю, – на правах главы семьи возразил Макар. Как только он освободится от Червинского – и это должно бы произойти прямо сегодня – то уж сам примется вкалывать от зари до зари.
– Отчего нет? Платят, говорят, исправно.
– Не для тебя такое дело. Сиди дома, Дашутка, матери помогай.
– Штопкой особо не заработаешь.
– Так на портниху выучись.
Сестра грустно рассмеялась.
– Все шуткуешь, Макарка! Нас не сегодня-завтра из дома погонят, а ты – выучись… Мать последние ложки на базар снесла, чтобы хлеба купить. Хотя на что нам ложки, коли есть нечего?
Макар давно заметил, что пропала не только посуда, но и мебель, которой и без того не хватало.
Сперва исчезла конторка. В другой день он, вернувшись, не досчитался обеденного стола. Затем и стульев. А как-то недавно он обнаружил, что мать и сестра устроились на ночь в одной постели. Про кровать-то уж молчать не стал – спросил, куда она подевалась. Мать заохала: дескать, из жалости отдала какой-то хворой соседке. Но, конечно, обманула. Оберегала Макара, чтобы совесть его глодала не слишком люто.
В тесных комнатах остались две постели, Петькина кроватка, сундук да одинокий стул. Если в самом деле придут выселять – а не особо похоже, что домовладелец шутил – так управятся в полчаса.
– Ничего, Дашутка… Не погонят. Вот увидишь – с деньгами вернусь!
В пятницу у Макара не вышло передать весть Червинскому – из театрального сквера он направился прямо домой. Зато в субботу едва проснулся – тут же пошел в гостиницу. Кое-как накарябал карандашом записку и отдал портье, как сыщик велел. Он оставлял сообщение впервые и очень надеялся, что Червинский последует установленному им же правилу и явится на зов, как обещал.
Макар поднял глаза, желая взглянуть на часы, но встретил лишь светлое пустое место на посеревшей стене.
– Пойду я, Дашутка. Передай матери, когда вернется – пусть не тревожится. Чую я: хороший сегодня день. Удачный.
Пожалуй, история все же стоит того, чтобы сыщик за нее заплатил. И не меньше, чем долг по аренде. А лучше больше, чтобы и на хворого Петьку осталось.
Идя в гостиницу, Макар готовился к долгому ожиданию, однако Червинский прибыл первым. Более того: судя по окуркам, он провел в номере довольно долго.
– Что ты узнал? – сыщик приступил к расспросам, лишь только за Макаром закрылась дверь.
– Все! – бодро отвечал он, располагаясь на нечистой кровати. Главное теперь – не растерять мысли и не спутаться. – Эх, жарища-то какая стоит! Невтерпеж.
– Ну? – Червинский не поддержал светскую беседу.
– Бывал я в Старом городе, как вы и велели.
– Давно пора. Не барышня.
– Зашел в трактир «Муслин», что недалеко от спуска, прямо на повороте.
– Я знаю, где это.
– Публики там много разной давеча собралось… И все говорили, говорили. Убийства, между тем, обсуждали. Невидимых-то ваших.
Макар промокнул лоб ладонью. От волнения он, как всегда, начинал забывать, о чем идет речь. Именно потому и экзаменов в реальном не выдержал. Зубрил месяц – но все пропало в минуты. И вот то же самое – прямо сейчас. Посреди беседы с Червинским Макар вдруг совершенно некстати припомнил прохладный, пахнущий мышами и сырой обувью, учебный класс.
Пауза затянулась.
– И? О чем языком-то чесали?
– А… Ну да. Сперва гадали – кто же это мог быть? Но потом заговорил один господин. Важно так. Дескать, все дело рук людей из театра, что у сквера. Они и нападают, а потом в самом своем театре ворованное хоронят.
– Прямо у себя? Так нелепо же. Что вдруг за театр?
– Кажись, «Борис».
– Хм. Любопытное название. Не слыхал о таком. Ничего не путаешь?
Макар пожал плечами.
– И что за человек обо всем рассказывал?
– Откуда мне знать, господин Червинский! Не мог же я прямо у него спрашивать.
– И то верно. Но прямо и не нужно. Беседу-то подхватить вполне мог. Что ты еще узнал, Свист?
Продолжение речи агент не подготовил, и потому развел руками.
– Как, все? Ну что ж. Сегодня же отправляйся в тот театр и все вызнай. Понял?
Макар растерялся.
– Прямо так и пойти? Да кто же мне что скажет? А нельзя ли просто взять – и всех сразу задержать?
– Да ты в своем уме? С бухты-барахты? Когда все вызнаешь, укажешь на виновных и на их схрон – тогда и придем.
Надежды продолжали рушиться.
– Мне нужны деньги, господин Червинский! – не своим голосом – жалобным и плаксивым – взмолился Макар. И внезапно нашелся: – Я не могу туда явиться вот так! Меня погонят!
Сыщик потер нос, раздумывая.
– Ну, на сей раз ты, пожалуй, прав. Выглядишь и в самом деле негодно. На вот, на новую одежу, – он достал прямо из кармана «красненькую» и положил на стол.
Макар аж сглотнул. А он-то уж подумал, что удача отвернулась окончательно. Теперь бы раздобыть еще четыре рубля – и, быть может, домовладелец, получив плату за месяц, согласится погодить еще немного.
Заметив радость Макара, Червинский усмехнулся. Поди ж ты, мелкий жулик – а туда же: будущей обнове радуется, как дитя.
Все-таки было не слишком правильно совсем не делиться с ним теми деньгами, что выделялись на агентов.
– Ну ладно, Свист. Справь костюм – и вечером в театр. К среде жду тебя с новостями.
Сжав дрожащей большой рукой купюру, Макар кивнул.
Театр – проблема. Там и впрямь придется поотираться, чтобы узнать хотя бы имена. На кого-то же надо указать. Но это будет потом.
Сейчас же он поспешит домой.
Не обманул сестру, ой, не обманул! Сердцем чуял, что день окажется удачным.
4
– «До сей поры не имеется ни одного подозреваемого. Полицейские признали, что преступники оказались слишком хитры, и, если они не оставят следов и впредь, то отыскать их не представляется возможным», – медленно, с чувством прочитал насмешливый сыщик с торчащими вверх волосами и пушистыми бакенбардами.
Двое недавно вошедших городовых активно кивали после каждого предложения. Входя, они собирались что-то сказать – но, вероятно, сообщение терпело отсрочку, раз уж ему предпочли прослушивание субботних новостей.
Окончательно взмокший за часы ожидания в участке, Бирюлев чувствовал себя жалко. И без того унизительная роль просителя усугублялась особым отношением, которое здесь торопился выказать каждый, едва слышал фамилию репортера. Псевдоним не спасал – полицейские точно знали, кто за ним кроется.
– Ну-с, господин Бирюлев, вы и сами ответили на свой вопрос, – дочитав до конца, сыщик вернул на стол засаленную газету с кричащим заголовком. «Невидимые убийцы: полиция признала бессилие». Это все вина бестактного Титоренко – не удосужился придать заметке менее воинственный вид.
Бирюлев сглотнул и промолчал. Нервы ощутимо сдавали, и он весьма сомневался, что, заговорив, сможет держаться достойно.
– Как же мы сможем помочь, если, как вы сами заметили, мы бессильны? – глумился сыщик. – У нас не хватает ума для поиска хитрых убийц… Что тут поделать? Они слишком ловко запутывают следы.
Репортер смотрел в окно кабинета. Разбитое стекло с внутренней стороны закрывала картонка. Она мешала понять, что происходит на улице: виднелось лишь небо. Светло-голубое и уже выгоревшее, хотя лето только началось.
– Господин Червинский, я прождал вас более трех часов… Для того, чтобы вы… – голос дрогнул.
– Три часа? Ха. Это совсем недолго. Бывает, и с утра до вечера ждут. Скажи, Власенко?
– Еще как, – подтвердил городовой.
– Отчего вы решили, что вы у нас – единственный? Вы обратились к нам только вчера, господин Бирюлев. Или как там вас? – сыщик снова заглянул в потрепанную газету: – Ого, «Приглядчик». Так вот, я расскажу, как обстоят дела. Людей у нас мало. При этом мы, знаете ли, живем в очень беспокойное время. Что ни день – то новые убийства. Настоящие. Жертв режут, душат, им проламывают головы. С ними происходит совсем не то, что с вашим батюшкой. Там же пока лишь ваши домыслы.
– Его убили!
– Не стоит злиться, право. Почему вы, в самом деле, так полагаете? Он мог сам умереть в своей постели. Скажем, от сердца. А потом, допустим, тело нашла прислуга – она и ограбила дом.
Звучало правдоподобно. Более того: столь простое объяснение еще накануне закрадывалось в голову и самому Бирюлеву. Но что-то с ним было не так, в картине чего-то смутно не доставало – и потому никак не удавалось успокоиться мыслью об естественной смерти.
– Отец никогда не маялся сердцем.
– В его возрасте такое могло произойти и внезапно. Впрочем, верно: утверждать что-либо рано. Вскрытие еще не готово. Если оно, конечно, поможет при нынешних обстоятельствах. Пролежал он не меньше недели.
Бирюлев поморщился.
Городовой, отчаявшись дождаться окончания разговора, подошел и шепнул что-то Червинскому на ухо. Тот возмутился:
– И чего вы стоите тут, когда уже давно должны быть там? Бегом! Неизвестно, сколько их туда явится.
– Но как же… Ведь Тимофей Семеныч ничего не сказал. Может, у него свой план, и мы все испортим?
– Он, видимо, забыл. Или же нам не передали. Это сейчас не важно, Власенко. Поспешите!
Когда полицейские вышли, Червинский, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Однако, если спросите мое личное мнение, то я скажу и сейчас, до отчета медиков: вашего отца точно не задушили. Значит, причина не в невидимых, как вы зовете их в своих… ээ… заметках.
– Веревку могли снять. Да и убийцы не обязаны действовать одинаково! – запальчиво воскликнул репортер.
– А вы и впрямь многое знаете о преступниках, господин Бирюлев. Рискну предположить, что куда больше, чем я. Но даже если представить, что они решили забрать веревку с собой, то на шее бы обязательно остались следы. Кроме того, дверь в дом вашего батюшки была открыта, а вещи разбросаны. Еще два несоответствия характеру тех, кому вы это – не понять, почему – приписываете.
– Отец, как и все остальные жертвы, жил один и держал у себя разные старинные вещи. У него украли редкую золотую брошь! А монеты, которые он привез из Египта? Да они цены не имели.
– За такими вещами охотятся не только невидимые.
– Вы нашли его прислугу?
– Еще нет.
– Отчего?
– Я вам уже ответил. Пока мы не знаем, что расследовать – грабеж или убийство. Если вскрытие покажет, что ваш отец, как я и предполагаю, умер сам, то делом займутся городовые.
– Когда? Через месяц? Год?
– Быстрее. Но не немедленно.
– Я хочу видеть вашего начальника.
– Это невозможно: он в отъезде.
– Понятно, – Бирюлев подчеркнуто достал из кармана пиджака блокнот с вложенным карандашом и что-то в него занес.
– Пометки к моей новой статье, – объяснил он. – Люди интересуются: почему убийцы не пойманы? Вот я и расскажу им о ваших методах. О том, что полиция отказывается работать.
Червинский пожал плечами:
– Одной меньше – одной больше. Какая разница?
Репортер записал и это и широко улыбнулся:
– Не упустите завтрашнюю газету.
Однако предвкушение маленькой мести не слишком облегчало печаль.
А что, если самому найти отцовскую кухарку, не дожидаясь, когда ей займется полиция?
Для начала стоит расспросить прислугу по соседству. Такие люди всегда охочи до сплетен, чем не раз помогали в работе. Наверняка смогут подсказать, где искать.
Спозаранок Матрену разбудили громкие причитания.
– Мама! Мишаня! Сестрицы-ыы…
Голосила средняя – та, что служила в няньках. Если она явилась домой ни свет, ни заря, это значило только одно: ее выгнали.
Похоже, увидев обгоревшие сени, девка вообразила невесть что.
– Улька, да тут мы все! – крикнула мать, не открывая глаз.
На полу, проснувшись, завозились младшие.
Шлеп-шлеп. Так и шла, небось, всю дорогу – разувшись, чтобы сберечь обувку. Молодец.
– Мама! – бросилась на шею.
Матрена погладила дочь по теплым волосам. Отстранила, поднялась на топчане, бегло перекрестила.
– Я уж подумала, сгорели вы. Как же так вышло?
– Да как… Подожгли вчера.
Ульяна ахнула.
– Так не сами? Кто?
– Да кто их знает.
– Дядьки чужие, – влез младший. – Они Дуньку забрали.
Средняя округлила глаза и потрясла головой.
– Как забрали?
– Увезли на телеге.
– Что ты говоришь? Мама!
Матрена запустила пальцы обеих рук в волосы и зажмурилась. Она до ночи пыталась вызнать, куда могла деться ее русалка. Обошла весь береговой бедняцкий квартал. Многие соседи видели, как дочь, ревущую на всю улицу, увозили. Но, конечно, никто не подумал вмешаться.
– Да как же? Быстро ведь гнали, – оправдывался толстый Демидка, который бы и лошадь ударом кулака уложил, если бы захотел.
– Не наше то дело, Матренушка, – отвечала прачка Лукьяниха. – Наша хата с краю, вестимо.
Еще бы: не их ведь дитя среди дня из дома увели.
И ведь привет передали – что тревожило непониманием. Не значили ли их слова, что готовы вернуть Дуньку в обмен на сверток? Или то всего лишь слепая материнская надежда? Ведь, если так поглядеть, то, хотели бы поменяться – поди, передали бы, где их отыскать.
Скорее, наказали за то, что взяла чужое… Но если все-таки нет?
Что же делать с вещицей? Если Матрена отдаст ее сегодня в полдень, как обещала – не потеряет ли оттого дочь навсегда? А если не отдаст – то вдруг и Дуньке уже не поможет, и остальных выгоды лишит? Штука-то непростая, кому попало не сбудешь. И без того пришлось прежних знакомцев припомнить. Из той давней поры, когда она после смерти бочарника работы не разбирала.
Ох, Дунька, Дунька… Что с ней сейчас?
– Вернется твоя сестрица, – сухо ответила Матрена. – Точно говорю.
– А когда? – заинтересовался сын.
– Скоро. Ты-тут какими судьбами, Улька? Погнали?
Понурив голову, дочь кивнула.
– Прости, мама…
– За что хоть турнули-то?
– Дитенка из колыбели выпала и расшиблась. Я не доглядела. Заснула… Аж не заплатили.
Матрена встала, потянулась – и пошла накрывать на стол. Даже закопченный в пожаре самовар поставила – дочь, как-никак, пришла.
Младших, как обычно, утянуло на улицу, средняя принялась помогать.
– Что Витя? Что Ваня?
– Витька был на неделе, про Ваньку давно не слышно. Не пускают, видать.
– Ясно… Мама, так что с сестрицей? Ты при маленьких говорить не хотела?
Вот упрямая: опять душу бередит. Матрена вздохнула.
– Ты уже знаешь все, что и я.
– Но как же так? Кто они? Отчего избу подожгли?
– Отстань, Улька, – грубо оборвала мать. На сердце стало совсем гадко.
Сели за стол, но ели в молчании. Даже младшие не егозили, вели себя прилично. После Матрена начала собираться.
– Убирать идешь? – спросила средняя.
– Нет, не пойду сегодня. Другое дело есть. Вот что, сбегай-ка ты в город. Знаешь, где рабочие с завода живут?
– Так я же возле их кварталов и служила… Неблизко снова туда идти.
– А ты не ленись. Вот, возьми на извозчика, так и быть, – прачка вынула из стоявшей на полке масленки несколько монет и протянула дочери. – Поспрашивай там квартиру.
– Для кого?
– Для нас.
– Как? Мы уезжаем? А что, если Дуня вернется – ты же сама сказала…